Покинуть Альбрас

С тех пор, как в небольшой гавани у старого устья Амбры встал фрегат, отсчет времени до отправления в Великий лес идет на дни. Шамбри загружают на борт припасы и оружие, а я изучаю морские карты, ведь именно мне предстоит привести судно в порт Лииннэйна. Море в это время года спокойно и покровительствует мореходам, но нельзя полностью уповать на его милость. Кроме основной команды — тех, кого обучал Грег прежде, чем сбежал, я беру с собой гребцов на случай безветрия. Кто знает, может, эти люди пригодятся нам и для битвы, хотя надеюсь, что обойдется без кровопролития. «Фороэль» — «Северная звезда» — так мы назвали корабль — покачивается на волнах у самого берега, напоминая о себе легким стуком о понтонный пирс. Теодор стоит рядом, безмолвно глядя на море. Хочу обнять его за плечи, прижать покрепче, но не решаюсь. В последние дни Теодор как натянутая тетива — кажется, коснись, и он сорвется. По тому, как он избегает меня, с головой уходя в рабочую суету, понимаю, что творится у него в душе, но не могу исправить этого ни объятиями, ни поцелуями, ни уверениями в моей любви. Я, напротив, стремлюсь к Теодору всем своим существом, мне хочется не отпускать его ни на минуту, держать за руку, смотреть в замутненные горечью глаза, которые он отводит всякий раз. Когда однажды Теодор уезжает в Альбрас на несколько дней, я мучаюсь в ожидании его возвращения и каждую свободную минуту смотрю на широкую дорогу вдоль Вонючки, в которую превратилась когда-то едва приметная тропа. Я стараюсь разглядеть вдалеке облако песчаной пыли, поднятой копытами его лошади, напрягая глаза, и разочарованно вздыхаю, когда вижу, что по дороге следует очередная повозка с овощами. Овощи — одна из наших маленьких побед. Нам удалось договориться с мелкими фермерами, живущими вдоль Большой Бармы, об обмене овощей на соль — без золота, тайленов и альбрасских рыночных пошлин. Теперь нам приходится приучать к их вкусу шамбрийских детей, ничего не пробовавших, кроме рыбы и вареных листьев тростника, и быть спокойными за их здоровье. Мне было дико увидеть цингу здесь, на юге, ведь я всегда полагал, что это участь далеких полярных гарнизонов, да и та осталась в прошлом после того, как была установлена ее причина. Теодор возвращается, рассказывает, как он скрывался от стражи, боясь, что слухи о его появлении на верфи, теперь скандально известном по всей Дамритии, дошли до бургомистра, и дядюшка вспомнит о своем якобы умершем племяннике и заинтересуется его местонахождением. Теодор ездил в Альбрас с доверенным шамбри, которого отправляет в Великий лес в качестве представителя подписывать договор от его лица. Чтобы подтвердить полномочия представителя, я посоветовал ему скрепить доверенность печатью независимого юриста, хотя это кажется лишним. Моя неуверенность в успехе, которую тщательно скрываю, сквозит в каждом моем движении, в желании подстраховаться и упредить неудачу. Мне хочется взять больше воинов, больше мечей, я дважды пересчитывал провизию и добавил еще мешок сухарей на случай крушения у чужих берегов. Тревога разъедает сердце, лишает сна. Я беспомощно ищу защиты у Теодора, прижимаюсь к нему ночами, прячусь в его мягких волосах от страхов. И тогда получаю то, чего мне не хватает днем, когда Теодор старательно поддерживает меня, стремится укрепить веру в правильность решений, но между слов я отчетливо слышу рвущееся наружу несогласие с судьбой, читаю горькую обиду в его лице, несправедливую, но неодолимую. А ночью Теодор другой: открытый, с обнаженной душой, кровоточащей и саднящей. Он едва не плачет, когда вцепляется в меня с мучительным отчаянием и насаживается на член глубоко, жестко, закусив губу со сдавленным стоном. В его любви нет радости, только безнадежная страсть. Боль его прощания укрепляет меня сильнее, чем вымученные дневные улыбки, — я впитываю ее капля за каплей, отравляя себе сердце, наполняя его злой решимостью справиться с самим собой, столь мне необходимой. В последнюю ночь перед отправлением не находим сил для утех. Просто лежим, крепко обнявшись, не смыкая глаз почти до утра. Теодор ласкает пальцем мою грудь, играет с волосами. Я целую его лицо, твердую скулу, пушистые влажные ресницы, не произнося ни слова. Все сказано. Мы не смотрим друг другу в глаза в полумраке лунной ночи, блуждая взглядами по полосатым теням на стенах родной хижины. Все решено, все чувства в легких касаниях, в невесомых поцелуях, в безмолвной тишине, не требующей объяснений. К утру мое сердце выболело и его не трогает даже то, как перед самым трапом Калем разворачивается и бросается к Теодору с объятиями. Листочек взволнован, но это радостное волнение. Я улыбаюсь его искренности и стараюсь не смотреть на то, как подрагивают губы Теодора, когда он неловко принимает ласку и поглаживает Калема по спине. Ребенку не понять, какие опасности несет путешествие, как холодеет все внутри меня, да и стоит ли пугать его? Я так преуспел в искусстве прятать страх, через муки приоткрывшись лишь одному человеку, что меня можно счесть смелым и даже отважным, вижу это в глазах моих подданных. Но я и Тео знаем, каков я на самом деле, как гулко стучит сейчас мое сердце, как сжимается грудь, мешая дышать. Я отдаю сигнал поднять якорь, гребцы ударяют по воде, и «Северная звезда» отчаливает, удаляясь в открытое море.

***

Погода благоволит нам. Быстро достигаем восточной оконечности Дамритии мыса Ирт, минуем новое устье Амбры и проходим мимо Дилля. Не имея флота, королевство не охраняет свои водные границы — у берегов Дамритии нет сторожевых кораблей, потому мы без опаски проходим мимо встречных судов. «Северная звезда» идет без флага, подобно судам из Вольных гаваней — капитаны ходжи предпочитают поднимать на флагшток вымпел того государства, в чей порт входят, надеясь притупить внимание морской стражи и избежать пошлин. Быстрее, чем я ожидал, без происшествий достигаем морских границ Лесного королевства, что ясно по появляющимся на горизонте сторожевым эльфийским шхунам. Их изящная красота видна даже без подзорной трубы, но я не отказываю себе в удовольствии приложиться глазом к стеклу и рассмотреть резные деревянные кружева по бортам и фигуры обережных животных на носу: рысь, сойка и ласка выплывают встречать нас в это солнечное утро. Передаю подзорную трубу Калему, который подпрыгивает от нетерпения рядом, пряча глаза от солнца под козырьком из ладоней. — Посмотри, скоро у шамбри будут такие же красивые корабли! Калем замирает с приоткрытым ртом. В Северном море холодно, ветер покрепчал, и я велел ему одеться теплее. Но горячей детской душе тесно под одеждой, она рвется наружу, расстегивая пуговицы суконной куртки и разматывая шейный платок, отчего Калем выглядит привычно растрепанным, а взлохмаченные выгоревшие на солнце волосы и блестящие воодушевлением глаза дополняют картину. В каждом его движении и взгляде — порыв, свобода и незыблемая вера в лучшее. Согласно правилам, которые писались в том числе и мной, чужестранное судно должно следовать до сторожевых кораблей, не совершая резких маневров. Нельзя разворачиваться и удаляться, также нельзя пытаться проплыть в гавань без остановки. После того, как судно поравняется с морской стражей, с него должна быть отправлена шлюпка с делегацией, которая доложит о цели прибытия. В шлюпку садимся я, Лендиэль и два эльфийских генерала. Моя надежда впечатлить стражей оправдывает себя — даже рядовой матрос Лесного королевства знает своего владыку. Я не был уверен, что буду узнан, но зря. Должно быть, шрам не так сильно исказил мое лицо, как мне казалось. Прибытие двух королей, один из которых считается умершим, а второй — пока еще похищенным, хотя признание Лендиэля погибшим — дело времени, которое Алинвир выжидает ради приличия, потрясает сторожевой флот. «Северную звезду» пропускают в порт вне очереди, отодвинув торговые суда на входе в гавань. Их очень много, десятки — время сбора урожая и приближающаяся долгая зима, когда льды сковывают устья судоходных рек, заставляют торговцев торопиться с выгрузкой. Радует, что, несмотря на сложную обстановку смены власти и локальные бои, королевство живет и торговля не останавливается. Стоит признать талант Алинвира творить свои гнусные дела, не затрагивая жизни народа. Я не могу совладать с трепетом, когда завожу фрегат в главный порт. Вцепляюсь в штурвал до побелевших костяшек, словно боюсь упасть. Передо мной открывается вид на набережную с ровными рядами фонарных столбов, украшенных литьем, и фигурно остриженных кленов, величественные здания таможни и адмиралтейства, суетливый шумный причал. Сколько раз я входил в этот порт на отцовской яхте. Запах моря, смешанный с янтарным ароматом недалекого леса, кружит голову и заставляет сердце замереть. Я дома. Я так взволнован, что не чувствую ног, ступая на землю Великого леса, но держусь прямо. Мне хочется упасть ниц и целовать холодный песок между отполированными тысячами ног досками настила, но это было бы неуместно. Приподнимаю подбородок, оглядываю рухнувших на колени портовых рабочих. Длинные волосы, сплетенные в тугие косы, заостренные уши — давно я не видел столько эльфов рядом. Лишь теперь, после нескольких лет, проведенных среди людей, я понимаю, почему говорят, что все эльфы похожи, как братья. Это поистине так, мне знакома каждая черта в их утонченных лицах, в каждом я узнаю себя. Но отчего же роднее всех в этом порту мне круглолицый человеческий мальчишка, до боли сжимающий мою ладонь? Забавно смотреть, как ведет себя Лендиэль. Словно нашкодивший ребенок, король прячется за моей спиной, но в растерянном лице вижу потаенный страх — племянник не глуп и понимает, насколько серьезно его положение. Генералы, что были его сопровождением, могут стать конвоем, если я решу озвучить его участие в заговоре, о котором, впрочем, и так все догадываются, — я говорил с соплеменниками в землях шамбри, с каждым по отдельности, и многое узнал: что делает честь Лендиэлю и что марает ее навечно. Взвешиваю части его противоречивой натуры на внутренних весах, пока Лендиэль украдкой заглядывает в мой глаз в поисках ответа.

***

Хитрость Алинвира, что не устраивал прямого бунта и избежал противостояния, в котором рисковал проиграть, имеет и оборотную сторону. Втихую устранив королей и просто поставив знать и народ перед фактом смены власти, теперь, когда короли вернулись, он не имеет поддержки от растерянных подданных, по-прежнему преданных Лендиэлю — последнему коронованному королю. Мои опасения, что нас ждет воинственный прием и отпор у стен Лииннэйна, не подтверждаются — сопротивление воинству из шамбри и спешно собранных в прибрежных фортах эльфийских отрядов оказывает только небольшой внутренний гарнизон дворца. До тех пор, пока командующий не разбирается, с кем сражается. Вхожу во дворец с гордо поднятой головой, через раскрытые настежь главные ворота под ликующие звуки труб. Сердце гулко стучит в груди, тело наливается силой. Я вернулся в свои владения. Всеобщее поклонение пробуждает позабытые чувства, ощущение единоличной власти пьянит. Во дворце нас встречает Айлинн — супруга Лендиэля. Мельком окинув меня смятенным взглядом, она бросается к мужу, обвивает шею, заливается слезами. Я не смею прерывать их, утративших друг друга и вновь нашедших. Алинвира останавливают у задних ворот — вельможа пытается скрыться из дворца, лишь только завидев прибывших. Я повелеваю посадить его под арест в одной из башен до поры до времени, а сам осматриваю дворец и прохожу в покои юного принца Ледариэля — сына Лендиэля. Не помню, чтобы раньше совершенная прелесть новой жизни так потрясала меня. Затаив дыхание, замираю над колыбелью, где в пеленках, украшенных кружевом и белым шитьем, лежит младенец. Серьезный взгляд чистых синих глаз устремляется в сердце, принц раздумывает мгновение и отвечает беззубой улыбкой на мою улыбку. Рядом со мной тихо смеется Калем — малыш не оставил его равнодушным. Осторожно беру на руки, опасаясь сжать хрупкое тельце, от волнения левая рука предательски дрожит и слабеет. Подзываю Лендиэля, стоящего в стороне, и неловко передаю ребенка. Это не мое дитя, хоть оно так похоже на меня, я даже не могу удержать его на руках. Сердце колет разочарование. Я оказался не способен продлить род, передать свою кровь. Но все же кровь моих родителей и предков нашла свое продолжение. Почему именно я должен был стать продолжателем семьи? Что, если боги выбрали другого? Лендиэль, сын моей сестры, что умерла в родах, мой ближайший родственник, — такой же наследник моего отца. Прекрасное дитя, что держит он сейчас на руках как истинное сокровище, — носитель нашей чистой крови. Тиски разжимают сердце, когда я впускаю эту мысль. Я слишком много думал о себе, всю свою жизнь был озабочен своей личностью и собственной жизнью, словно я был центром вселенной, но это оказалось не так. Я осознал, что моя незаменимость оказалась ложной, лишь тогда, когда почувствовал, как это — быть по-настоящему незаменимым. Моя рука сама ложится на плечо Калема, притягиваю его к себе, и он льнет привычно, как птенец забивается под родительское крыло. Смотрю на Лендиэля, прижимающего сына к груди, и понимаю его. Размышляю об этом, когда выходим с Калемом прогуляться по дворцу. Я показываю ему места своего детства, украдкой посмеиваясь над восторгом, с каким он оглядывает великолепие вокруг. Самый богатый дом, что приходилось видеть Калему, — особняк бургомистра, но разве может тот сравниться с королевскими чертогами эльфов? Однако мое детство было наполнено не только роскошью — в нем были и мелкие радости, о которых я тоже рассказываю сыну. Раньше я не вспоминал детство в мелочах, но теперь, припомнив, я понимаю, как мы похожи с Калемом. Я был таким же озорным, хотя и бесхитростным, а еще мягким и сочувствующим, меня было легко растрогать и смутить. Я был чудесным ребенком, если так посудить, но каким же я вырос? Я подвожу Калема к ручью Фаорни — его воды холодны круглый год. Когда я был мал, отец учил меня выдержке и закалял мое тело, приказывая плавать в этом ручье. Я предлагаю Калему поплавать и первым сбрасываю верхнюю одежду. Он жмется, не может решиться, но берет себя в руки. Калем входит в воду, попискивая, глубоко вдыхает и опускается с головой. Кто такой смельчак — тот, кто не испытывает страха, или тот, кто может совладать с ним? — Тебе нравится здесь? — Ногой поддеваю тонкий слой первых упавших с большой березы листьев, и они подлетают вверх ярко-желтым вихрем. Медленно перевожу взгляд с верхушек сосен, где багрянцем играет на иглах закат, на Калема, закутанного в мое верхнее платье, — я не думал о купании и не взял полотенца. Он неуверенно пожимает плечом, не справляясь с крупной дрожью, и отвечает не сразу: — Да, отец. Вижу, Калем говорит так, чтобы не расстраивать меня. Это место чужое ему. Даже ребенку требуется время, чтобы привыкнуть к новому. Утомительный день заканчиваю в своих покоях. Мне неприятно осознавать, что ради моего сна Лендиэлю пришлось спешно перебраться в другую комнату, но тот, кажется, готов на любое унижение и не противится ничему. Понимает свою вину или боится расплаты? Меня окружает привычная с детства обстановка: широкая кровать, льняные простыни, свет луны и резные тени сосен на стенах. Я так мечтал вернуться в эту спальню, но теперь не нахожу в ней успокоения. Слишком отвык от одиночества в постели и в жизни. Слишком сильна стала потребность делиться тревогами, через боль выдавливая признания в потаенных страхах, как гнойники. Или просто сипло дышать в теплую макушку, обхватив родную грудь, когда признаться невозможно.

***

Лишь только мне возвращают корону и трон, я принимаюсь за дела, не желая терять времени. Мое отсутствие в королевстве и так затянулось. Начинаю с подписания обещанного договора с шамбри. Я ожидаю представителя Теодора в зале для церемоний, восседая на малом троне с золотым венцом на голове. Не могу сдержать улыбки, когда в распахнутые двери в полной тишине входит Калем. Он одет в синий бархатный камзол с серебряными пуговицами, старается не озираться и держаться прямо, но обомлевший взгляд все равно скачет по белой с золотом резьбе высокого потолка, откуда эхом отражаются его нетвердые шаги. Безмолвный лакей отодвигает стул от стола напротив меня и предлагает Калему сесть. Тот встревоженно смотрит мне в лицо и украдкой отвечает на мою улыбку. Отчего-то мне вспоминается наша первая встреча, когда я увидел его в замшелом переулке Альбраса, грязного и покрытого коростой. Он украл мой хлеб, но не сдал патрулю. Мы так же смотрели тогда друг на друга, но то был взгляд затравленных зверей. В глубине которого еще теплилась искра человечности. Я оглядываю Листочка, нарядного, смущенного под сенью великолепной залы, но гордого и спокойного, и слегка киваю. Калем по сигналу начинает писать подтверждение договора на двух языках, старательно выводя буквы не дрогнувшей рукой, затем достает из шелкового мешочка печать клана Акации и ставит оттиск. Не знаю, кто больше волновался по пустякам: мальчишка или я, кто сотни раз отрабатывал с ним каждый жест грядущей церемонии. Выдыхаю, когда министр забирает подписанный договор, и протягиваю Калему руку. Надеюсь, это был единственный раз в жизни, когда мы сидели с ним по разные стороны стола.

***

Последующие дни посвящены суду. В окружении представителей знати и министров я выслушиваю бесконечных свидетелей и обвиняемых. Заговорщиков немного, и большая часть из них — марионетки. Алинвир не пытается скрыть своей вины, она очевидна. Но у хитреца припрятан козырь в рукаве. Оказывается, во время своего правления Лендиэль издал новые законы, один из которых касается государственной измены. Лендиэль отменил смертную казнь за это деяние, оставив ее лишь на тот случай, если во время переворота наступила погибель короля. Услышав об этом законе, я впервые усомнился в уме племянника, но понял, почему Алинвир сохранил жизнь нам обоим. К несчастью Алинвира, закон не имеет обратной силы, и те злодеяния, что были совершены до правления его милосердного ставленника, подлежат суровой каре. Раньше я решил бы, что лишить эльфа свободы — страшнее смерти, но теперь я знаю, что пока тот жив, у него остается надежда, а Алинвир ее не заслуживает. Казнь состоится спустя несколько дней. Не хочу быть зрителем, мне не интересны его муки. Ненависть давно отболела, осталось трезвое понимание, что справедливость должна восторжествовать. Для слабого утешения тем, кто потерял близких, и для назидания остальным. Сложнее дело Лендиэля. Он стоит рядом с супругой, держа ее за руку, голова опущена, но взгляд направлен на судей. Лендиэль не был участником заговора, не отдавал приказов и не совершал деяний. Но он знал о перевороте, как и Айлинн. Я повелеваю лишить обоих всех титулов и владений, низводя до уровня безродной черни. Лендиэль смиренно кланяется в знак согласия, Айлинн нехотя вторит ему. На этом мои дела не окончены. Тем же днем я собираю всю знать в тронном зале, где оглашаю свое главное решение. — Я провел четыре года в чужих краях. Эти дни оставили глубокую рану в моей душе, которую не забыть. Но в то же время в далеких землях Альбраса я обрел нечто, от чего не могу отказаться. Потому я отрекаюсь от короны Лесного королевства добровольно… Окончание моих слов тонет в ропоте, поднявшемся в зале, но он обрывается, как по сигналу, когда я снимаю венец. — Я передаю ее прямому потомку моего отца, носителю чистой крови принцу Ледариэлю. Как предписывают традиции в этом случае, осторожно опускаю тяжелую корону в изножье колыбели, где блаженно спит ребенок. — До достижения совершеннолетия короля я назначаю его воспитателем и регентом отца его, Лендиэля, что проявил себя отважным защитником эльфийских земель и укрепил достаток народа. Как бы ни были справедливы эти слова, они даются мне с трудом. Доверить тому, кто предал, признать его заслуги, думая о государстве, а не о личных обидах, и позволить ему исправить ошибки и воспитать хорошего короля, не разлучая с ребенком, — таково мое решение. А прав ли я, рассудят боги и грядущее. Вошедший в зал королем, я выхожу никем, воспитателем мальчишки из далеких земель, облеченного властью. Теперь мы с Лендиэлем равны, и он без церемоний бросается ко мне и ошеломленно смотрит в глаза. — Не ожидал такого, Эйнеэрин! Мне нечего больше добавить. В душе усталая пустота и чувство поставленной точки. — А как же твой сын? — не унимается Лендиэль. — Почему ты не передал трон ему, раз сам не хочешь? — Эльфийская корона должна лежать на челе чистокровного эльфа. Моего сына ждет другая судьба.

***

«Северная звезда» на полных парусах устремляется в теплые воды. Калем стоит на носу, раскинув руки, словно птица. Золото рассвета ложится на его лицо, свежий ветер развевает выбеленные солнцем волосы и открывает спрятанную за ухом татуировку — сплетенные в узел ветви акации. Он счастлив, теперь по-настоящему, радость искрится в его прищуренных глазах, я перенимаю ее охотно и вторю смеху улыбкой. Мы возвращаемся домой. Фрегат заходит в гавань у старого устья Амбры беззвучно, невесомо скользя по волнам. Еще издали замечаю Тео среди рабочих у одного из каналов близ Волшебного ручья. Его невозможно не узнать — осанкой и стройностью он отличается от всех, в любых лохмотьях или робе оставаясь Теодором Фаракозом, каким я впервые увидел его. Хочу подкрасться незаметно, но Калем рушит мои озорные планы. Лишь завидев Теодора, он вырывает ладонь из моей руки и бросается к нему, врезается в спину так, что Тео едва не падает, и крепко прижимается. Я вижу изумленную улыбку на лице Теодора, когда тот оборачивается. Он склоняется, сердечно обнимает Калема и тогда поверх его плеча замечает меня. Губы Теодора шевелятся, произнося мое имя, он отодвигает Листочка, не сводя с меня глаз, и приближается медленно, словно не до конца осознав. — Эйне, — шепчет Теодор почти беззвучно, упираясь горячим лицом мне в шею, — ты вернулся?! Неужели не верил? — Пойдем домой, — отвечаю ему так же тихо и легко целую лоб. У хижины вижу кирпичи, сложенные стопками. — Я приказал построить в доме камин, — немного смущаясь, поясняет Теодор. — Скоро осень, станет холодать. Нам будет уютно сидеть у огня. Так я подумал. Голос его дрожит так трогательно, что я еле сдерживаю чувства. В доме чисто, пахнет свежестью. — Это ты сделал уборку? — спрашиваю, не слишком веря в предположение: Теодор не склонен к домашнему труду. — Нет, — он смеется, — я нанял служанку. Ты знаешь ее — Грель, она работала раньше в доме дядюшки. Я встретил ее в Альбрасе на рынке, узнал о судьбе. Ее прогнали из дома бургомистра, как и многих других. У дядюшки тяжелые времена. Он смолкает и мрачнеет. — Что случилось? — обеспокоенно спрашиваю, снимая обувь. — Это из-за моего появления на верфи. Я разузнал, что у Самуэля все пошло по плану: Фоина сняли с должности и предали суду, Самуэль занял его место. Вот только кто-то донес на него, о тайлене. Его дом обыскали и нашли звездный камень. Ты знаешь, это тяжкий проступок в Дамритии. Он рассказал, что камень передал ему я, но солгал, очевидно, за что, иначе его давно бы повесили за двойное преступление. Также он поведал суду, что меня прислал бургомистр, — это ведь были мои слова! Доказать преступление дядюшки невозможно, но репутации Фаракозов, которую те нарабатывали десятилетиями, не взяв ни единого тайлена себе, был нанесен непоправимый ущерб. Дядюшку отправили в отставку, лишив довольствия и права взимать пошлины. Ему не хватает средств на содержание особняка и слуг. Я не хотел этого, поверь! Теодор сокрушенно качает головой. Он искренне сожалеет о том, что подставил дядюшку, которого прежде любил как отца, а после собирался убить от невыносимой обиды, которая, как все иные беды, со временем стирается из памяти, меркнет, хоть и не исчезает без следа. Мне совсем не жаль бургомистра. Меня беспокоит иное: теперь о Теодоре, в чьих руках невесть откуда оказался тайлен, узнал и разжалованный барон, и король. И рано или поздно они выследят или вычислят Теодора, и их люди будут здесь. Надо поставить форты на дорогах вдоль рек, а вооруженных для похода в Великий лес шамбри отправить патрулировать доступные границы. Но это не сегодня. Моя рука ложится на кудрявый затылок Теодора, и я притягиваю его лицо ближе. Родной запах касается ноздрей и будоражит истосковавшуюся плоть. — Я люблю тебя, — шепчем мы почти одновременно. — Я счастлив быть рядом с тобой, — добавляю и не даю Теодору ответить, накрывая губы поцелуем. Мое сердце и мой дом там, где он.