Покинуть Альбрас

— Как ты собираешься все это осуществить? — изумленно шепчет мне Теодор, когда с гулко стучащим сердцем отхожу от эльфов в сторону. Я рассказываю о своих планах только ему. Мы обсуждаем их на пыльной поляне, во время перехода вдоль Вонючки и в палатке, тесно прижавшись и шепча взволнованно. Мне нужна его помощь: золото, люди и поддержка. Теодор должен убедить шамбри, что союз с Лесным королевством им необходим, ведь в это сложно поверить, когда все твои помыслы сводятся к пище, а обзор ограничен горизонтом. Стоит ли говорить, что старейшины не хотят отправлять мужчин в неведомые земли, если шамбри не желают делиться с эльфами даже едой и кровом. Теодору предстоит непростая задача утвердить свой авторитет, для этого мало иметь метку за ухом. А мне — устроить своих соплеменников в деревне. Лишь Лендиэля приглашаю в свой маленький дом на берегу Волшебного ручья. Бывший король в замешательстве останавливается перед входом, завешанным грубой полосатой тканью. — Ты живешь здесь? В его глазах изумление и тень брезгливости. Глиняный дом из двух комнат не похож на королевский дворец в Лииннэйне. Да и я не похож на себя прежнего. Сколько заповедей я нарушил, сколько раз наступал на горло королевской гордости? Я не имел права работать, и чтобы вызвать презрение при дворе, мне достаточно упомянуть, что построил жилище своими руками. А если кто-то узнает о том, что я нанимался на службу бургомистру и убивал за деньги, мой образ эльфийского владыки навеки померкнет и покроется несмываемым пятном позора и трусости. Все, что позволяли мне традиции, — прервать свою жизнь, как только оказался в плену. И я старался сделать это в первые месяцы рабства, но не находил способа. А после жажда жить оказалась сильнее заповедей. И вот я здесь. Невольно опускаю глаза. Я выживал, как собака, зубами цеплялся за этот гнилой мир. Ел, пил, любил человека и чувствовал себя счастливым, не задумываясь о том, сколько грехов совершаю, пока не встретил Лендиэля. Теперь же вся тяжесть стыда обрушилась на меня, словно при виде племянника в памяти моей возродились все наставления родителей и с молоком матери впитанная гордыня. Не смея поднять взгляд, отодвигаю полотнище на входе и жестом приглашаю Лендиэля войти в прохладный дом, но он не торопится. Смотрит в сторону, на Калема, который стоит под навесом кухни и разбирает корзину с овощами, купленными в Альбрасе. — Ребенок тоже живет в этом доме? — холодно спрашивает Лендиэль, не глядя мне в глаза. Чувствую, как в сердце поднимается волна гнева. Еще до того, как племянник заканчивает свою мысль, я знаю, что он скажет. Это уж слишком! Я готов заклеймить презрением себя, но не позволю унижать Калема. — Я не могу жить в доме с человеком, — не дождавшись ответа, сообщает Лендиэль. — Это грязно, ты знаешь. Моя королевская кровь не позволяет мне… Он не договаривает — я отталкиваю его так, что он падает в песок, а в руке моей сам собой возникает кинжал. Миг, и Лендиэль сидит на коленях передо мной, вздернув голову, и шеи касается клинок. — Ты говоришь о моем сыне! — вместо голоса сквозь мои сжатые зубы раздается угрожающее шипение. — Сыне своего короля! Преклони перед Калемом колено, или я казню тебя прямо здесь, как только еще раз отзовешься о нем презрительно. — Да, Ваше Величество, — хрипло бормочет Лендиэль, едва поворачивая голову в сторону и озираясь на других эльфов. — Вы все, мои подданные, преклоните колено перед Калемдиэлем — моим сыном и наследником! — громко объявляю, и все падают ниц, не медля. В душе разливается тепло удовлетворения. Я сам себе владыка и сам решу, как жить, с кем жить и что считать грязным, а что чистым, как вода в Волшебном ручье. Перевожу взгляд на Калема, застывшего с приоткрытым ртом и репой в руках. Лендиэль действительно не станет жить с ним в одном доме, а останется ночевать у порога под открытым небом — таково мое решение. Ночью, когда я направляюсь погасить масляную лампу, Теодор, который казался мне спящим, вдруг поворачивается и говорит тихо: — Сегодня я был свидетелем, как ты говорил со своими подданными. — Ты был впечатлен? — посмеиваюсь натянуто, чтобы скрыть волнение, до сих пор тревожащее душу. — Никогда не видел тебя таким и едва узнал, — серьезно отвечает Тео, садясь в кровати и обхватывая колени. — Я был не прав, забывая, кто ты есть, какая сила и власть принадлежат тебе по праву. Его голос напряжен, а в глазах что-то такое, отчего я словно наяву вижу, как между нами встает незримая стена отчуждения, и меня охватывает страх. Никакие короны мира не стоят того, чтобы я потерял душевную близость с этим юношей. Мне хочется броситься к нему, заглянуть в глаза, сказать, что я все тот же, ничего не поменялось, но сам не верю в это, а потому не нахожу нужных слов, лишь сжимаю в объятиях молча, шумно дыша ему в макушку. С тех пор Теодор неуловимо меняется. Прежде воодушевленный блеск в его глазах меркнет за тенью тоски, которую он тщательно прячет, но я замечаю, стоит нам столкнуться взглядами. Горечь отравляет и мои дни, ведь все отчетливее понимаю — Теодор не поедет в Великий лес. Он и не должен, его место здесь. Особенно сейчас, когда постройка плотины сдвинулась с мертвой точки. Куэрин — эльфийский инженер, который добровольно остается в землях шамбри как гарант хороших намерений Лесного королевства, изучил остатки плотины, гравюры и русло, построил чертежи и рассчитал затраты. Теодор за этот месяц еще несколько раз плавал в Вольные гавани, запасся золотом и инструментами, мы вновь посетили невольничьи рынки Альбраса и выкупили полсотни шамбрийских мужчин, которые были отправлены на постройку дамбы. Моих соплеменников, к сожалению, уже не удалось отыскать — эльфов раскупают быстро. Да я и не смел бы больше просить Теодора о таком. Также мы купили оружие в Ходжи для эльфов и тех шамбри, которых Теодор дает мне в помощь, запасли провизию, одеяла и теплую одежду — в Великом лесу в права вступила осень, время с переменчивой погодой, жаркими днями и стылыми ночами, нередко с проливными дождями. Пока идет подготовка к походу, я коротаю дни, обучая Калема эльфийскому языку. Моя клятва, что я дал ему когда-то в кабаке, о том, что всюду буду брать с собой, в очередной раз вынуждает рисковать безопасностью Листочка ему на радость. Он с воодушевлением зубрит письмена, коряво повторяет слова и пытается общаться с эльфами. Всеми, кроме Лендиэля. Племянник не проявляет высокомерия открыто, но избегает Калема. Мне понятно его отношение — дома его ждет родное дитя, чистокровный ребенок нашего рода, которому Лендиэль обещал корону. Каково же теперь опальному королю видеть безродного мальчишку другого племени, которого я осмелился назвать своим наследником. И вот, когда все готово, дело остается лишь за одним — нам нужно судно, чтобы отправиться в Великий лес. Возможность нанимать корабль в Альбрасе сразу отбрасываем: такое количество воинов не разместить на забитых грузами палубах торговых судов, что отплывают из альбрасского порта. Нам нужен большой десантный корабль. Да и явиться в центр города с десятком вооруженных эльфов без грамот и шамбри — небезопасная идея. Я предлагаю нанять корабль в Вольных гаванях, хотя и сам понимаю, насколько это рискованно, — репутация мореходов из тех земель известна по всему восточному побережью. На «Тощей сельди» мы сами были свидетелями, что может произойти, когда вас окружает целая команда из головорезов, озабоченных лишь собственной выгодой и не обремененных моральными принципами. Я думаю о том, что мое триумфальное возвращение в королевство не хотелось бы совершить на судне под чужим флагом, но выбора у меня нет. Собственный флот шамбри пока остается далекой мечтой. — У меня есть мысль на этот счет, — говорит Теодор с легкой улыбкой. — Хочу помочь тебе напоследок. Он роняет последнее слово, не задумываясь, и тут же вспыхивает, понимая, что сказал, выдал тайные опасения, рвущие душу. С горечью смотрю во влажные глаза Теодора, он качает головой, словно отвечая себе самому: мы еще встретимся. — Я вернусь, — шепчу ему в ухо, крепко прижимая к груди. — Верь мне, Тео. Теодор вздыхает рвано, тихо всхлипывает, я не вижу его лица, спрятанного за моим плечом, но и по частому стуку сердца понимаю, каково ему.

***

— Ты уверен, что он согласится? — спрашиваю, не отрывая глаз от серебряных пуговиц с тонким чернением. Я застегиваю Теодору камзол. Пальцы левой руки все еще не слушаются меня, и дело дается с трудом, но это не умаляет удовольствия стоять так близко и касаться Тео, собранного, прямого, затянутого в тонкий бархат. В этом есть что-то завораживающее и возбуждающее — одевать того, кого любишь и желаешь, почти так же интригующе, как и раздевать. Не вижу лица Теодора, сосредоточившись на застежках, но замечаю, как он пожимает плечами. — Почти уверен, — голос насмешливый, но слышу тревожные нотки. — Тот, кто предал родного отца, легко откажется от присяги королю. Самуэль жаден и честолюбив, сколько бы он ни имел, он всегда считает, что заслуживает большего. Теодор вздыхает. Упираюсь глазами в шею, вижу, как двигаются под гладкой кожей тонкие жилки и острый кадык, когда он сглатывает, пряча волнение. Это выглядит слишком соблазнительно, чтобы я мог устоять. Моя плоть наливается приятной тяжестью, закусываю губу, убеждая себя, что бросаться на него сейчас не время, — мы только что оделись, и за стенами нас ждут сопровождающие. Пришел мой черед нервно вздыхать, усилием воли удерживая похоть. Я лишь касаюсь языком шеи, щекоча, и отхожу. Теодор поджимает плечо и смеется смущенно. Он проходит мимо конторки с зеркалом, останавливается ненадолго и смотрит на себя, одергивая полы камзола. Теодор давно не одевался так, привыкнув к простой одежде пустынника. Бархатный камзол неуместен в деревушке шамбри, Теодор заказал его специально для выходов, но с тех пор, как мы здесь, ни разу не надевал. Тео задерживает взгляд на отражении, в глазах печаль. Должно быть, скучает по тем временам, когда был любимым племянником бургомистра и вел светскую жизнь. Мне хочется ободрить его, сказать, что когда-то в его жизнь вновь вернутся балы и банкеты. Но, может, Теодор и не хочет того? Он изменился, повзрослел, нашел в жизни иные радости и цели. И то, как задумчиво он оглаживает бархат на груди, — проявление ностальгии, а не тоски. Подхожу ближе, обнимаю со спины и целую в щеку. — Тебе идет этот наряд, — шепчу. — Неудобно, — Теодор поджимает губы. — И жарко. Он поводит плечами, разворачивается и прикасается губами к моим губам. За дверью слышно ржанье лошадей и деловитые разговоры. Нам пора в путь.

***

Когда Теодор поделился со мной идеей купить корабль на королевской верфи в Мирте, я был ошеломлен дерзостью его плана. От работников кабака, что служат для Теодора источником сведений и слухов, он узнал, что старый знакомый — Самуэль Бриатос, покинувший Альбрас и устроившийся на службу при дворе, был поставлен помощником управляющего судоверфью. Корабли, построенные для королевского флота Дамритии, не подлежат продаже. Но всегда можно предложить цену, которая окажется выше здравого смысла, — так научил Теодора дядюшка. Мы направляемся в Мирту в большой компании. За скромной каретой скрытно двигается конная колонна из десяти эльфов и десяти отобранных шамбри — будущий экипаж корабля. В карете нас четверо: я, Теодор, Калем и Грег — капитан из Ходжи, которого мы наняли, рассудив, что один человек не сможет устроить бунт на судне, будучи в окружении полусотни воинов, и честно выполнит свою часть договора. Грег — мужчина неопределенного возраста от двадцати пяти до сорока, с закопченным солнцем и иссушенным морским ветром лицом, крючковатым тонким носом и хитрым прищуром темных глаз. Он, ухмыляясь, смотрит в окно кареты, удовлетворенно потирая раздвоенный подбородок. Не ясно, что больше пришлось ему по душе — щедрая оплата или предложение совершить угон прямо из-под носа бесценного для короля Дамритии судна. Спустя два дня пути мы видим Мирту, раскинувшуюся по зеленым холмам среди подсыхающей к концу лета желтоватой степи. Мы не въезжаем в город, внимание стражи ни к чему, а сразу направляемся в обход, огибая столицу с запада по пыльному глинистому тракту. Я второй раз здесь, и вновь окрестности Мирты радуют меня, как и по весне. Степь отцвела и выгорела, аромат луговых цветов сменился запахом сухих трав со сладкими нотами чабреца и горькими полыни. Никогда не думал, что смогу полюбить что-то, кроме тенистого леса, но мир оказался прекрасен в своем разнообразии. В неброской красоте степей есть свое очарование, в округлых холмах, убегающих к низкому горизонту, и в бесконечном небе, которое повсюду, куда ни посмотри. Свободный простор завораживает, теплый ветер ласкает кожу, запах кружит голову. На последнем привале стою на вершине пригорка и окидываю местность взглядом. Отсюда уже видно бирюзовое море, узкая желтая полоса песчаного пляжа, скальные обрывы и небольшая гавань, где располагается верфь. Там, в округлой лагуне, стоят на якоре три корабля — всего три корабля успели выстроить дамритийцы с тех пор, как стали получать лес с Белых гор. На одном еще нет парусов, он не готов. Теодор, что до того молча стоял рядом, чуть касаясь плечом, вздыхает и зовет меня в карету — пора ехать на верфь. Все, кроме нас двоих, остаются здесь ожидать исхода переговоров. Самуэль живет в большом двухэтажном доме у ворот верфи. Нас не сразу пропускают, слуга уходит надолго, но все же возвращается, и, едва тот успевает распахнуть дверь, из полумрака стремительно выходит Бриатос с распростертыми руками. — Теодор! Тео Фаракоз?! Он изумлен и, кажется, рад встрече. Теодор неуютно ежится в дружеских объятиях Самуэля, но приветливо улыбается. Тот кладет руку на плечо Теодора и увлекает в дом. Я, не удостоившись и взгляда, бреду сзади. — Так ты жив! — воскликнет Самуэль. Теодор останавливается и удивленно смотрит на него. — Барон Фаракоз, твой дядюшка, объявил, что ты умер, — поясняет Самуэль, разводя руками. — От семейной болезни, что погубила твоего отца молодым. Опешивший, останавливаюсь поодаль, наблюдая, как не сразу удается Теодору справиться с чувствами. Расширенные глаза и пятна румянца, вспыхнувшие под скулами, выдают его. — Я здоров, как видишь! — наконец, выпаливает Теодор, нервно дернув губами и нахмурившись на мгновение, но тут же вновь придает лицу насмешливое выражение. Это ложь, болезнь иногда дает о себе знать, хоть целитель Тар и заверил его, что если пить только воду из подземных источников, избегая речной, заболевание пойдет на убыль. И Теодор следует совету и не торопится умирать. — Дядюшка говорит так, чтобы скрыть те важные дела, которые я делаю для него, — он загадочно улыбается, совладав с лицом и голосом. — А я так долго не бывал в свете, будучи занятым, что, и верно, будто умер! Теодор смеется так искренне, что сложно не поверить. Но я хорошо знаю его и вижу, как он потрясен. Проклятый дядюшка не только прогнал его, лишив дома и наследства, но и похоронил заживо, чтоб никто и не вспоминал о юноше, которого он сам же вырастил и воспитал. Признавать это слишком больно и объяснить чужому — невозможно, потому Теодор лжет, будто все еще связан с бургомистром. Так ему проще смотреть Бриатосу в глаза и чувствовать себя на высоте, а не упавшим и растоптанным. Самуэль кивает понимающе и спрашивает: — А что тебя привело ко мне? Ваши тайные дела? Он довольно проницателен. Тео многообещающе усмехается, а хозяин гостеприимно приглашает его войти в залитую светом столовую, и в этот момент словно впервые замечает меня. — О, ты тоже жив, Мотти?! Он всплескивает руками, нарочито расширяя глаза. Слух режет старое прозвище, внутри сжимается, но не подаю виду. Мотти, Дэлари… — как отзвуки страшного сна, что стремишься забыть, но никак не выходит. — Мое имя Эйнеэрин, — отвечаю холодно. В глазах Самуэля пробегает тень сомнения. Возможно, теперь, работая с лесными эльфами, он слышал это имя. А может, все забыли его даже в Великом лесу. Следую за ним в столовую, хоть меня и не звали, но играю привычную роль телохранителя, потому встаю рядом с присевшим за сервированный стол Теодором. — Сядь, — властно машет он мне рукой и дарит мимолетную улыбку. В его глазах волнение и страх. Как ответит Самуэль на предложение? Что, если отвергнет и сдаст Теодора страже? Дождавшись, пока хлопотливые слуги подадут закуски и вино и выйдут прочь, Теодор первым заводит беседу: — Расскажи о своей новой должности, Самуэль! — он чуть приподнимает кубок приветливо. — Должно быть, ты горд подняться так высоко — управлять единственной королевской верфью! Удар попадает в цель — мы знали заранее то, о чем с жаром начинает говорить Самуэль: — О, я вовсе не управляю здесь — лишь помощник! Он залпом выпивает полкубка. Видно, что подчиненное положение расстраивает его. — Вот как? — изумляется Теодор. — В Альбрасе говорят, что ты стал главным корабелом Дамритии! — Нет! — вскрикивает Самуэль с досадой. — Да, я не разбираюсь в постройке судов, но справиться с рабочими вполне способен! Я вырос на плантации, где управлял сотнями рабов! Это в моей крови. Я знатный альбрасец, дворянин, но меня поставили в подчинение ремесленнику, низкородному лодочнику! Самуэль пьет еще и хмелеет на глазах. — Обидно, — участливо говорит Теодор и качает головой. — Почему же король так не доверяет тебе? — Должно быть, оттого, что я пришел сюда позже, когда этот проклятый Фоин уже построил один фрегат. Фоин всюду — он вхож к самому королю и докладывает о работе, он заключает сделки с остроухими… — Самуэль посылает мне презрительный взгляд. — А я сижу здесь на верфи безвылазно и выполняю его приказы. — Должно быть, он безупречен, раз из ремесленного сословия поднялся столь высоко и был допущен докладывать лично королю и вести дела с высокородными иноземцами. — Он безупречен, — подтверждает Самуэль, опуская плечи. — За четыре года, что работает верфь, Фоин не допустил ни одного хищения, ни одной доски не пропало, ни одного гвоздя — ты знаешь, как это непросто, когда работаешь с чернью, — он поджимает губы презрительно. — Он имеет авторитет — бьет их нещадно! Рабочие боятся его до дрожи. А я порой забываю, что нахожусь в Мирте, свободной от рабства, когда слышу, какой вой стоит на площади для наказаний! Самуэль демонстративно закрывает уши руками и зажмуривает глаза. — Но поверь мне, Теодор, — он доверительно наклоняется к собеседнику. — Я справлюсь с ними не хуже! Плеть в руках умею держать, да и насмерть могу запороть для острастки — Фоин не первый догадался, что чужой пример весьма поучителен для лентяев. Он приказывает сбрасывать мертвых в гавань, будто их и не было. Я пытался пустить слух об убийствах, чтоб запятнать Фоина, но его ничто не берет! Он с горечью ударяет по столу кулаком. — А ты не думал над тем, — Теодор приглушает голос заговорщически, — чтобы устроить пропажу чего-то? Кажется, король высоко ценит здешнее имущество, раз пересчитывает каждый гвоздь. — Ты прав, Его Величество немало дорожит тут всем. Еще бы! Он устроил войну ради древесины! Но что ты имеешь в виду? Выносить гвозди? — Самуэль криво усмехается. — Я не буду об это мараться, я все же дворянин. А доверить никому нельзя. Он невольно озирается и вновь задерживает на мне полный неприязни взгляд. — Да и не уверен, что такая мелочь будет стоить Фоину места, — продолжает Самуэль, откинувшись на спинку стула, — раз даже убийства рабочих ему простили… — Но что, если он потеряет что-то покрупнее? — голос Теодора чуть заметно дрожит. — О чем ты, Тео? — Самуэль замирает и называет Теодора сокращенным именем, подчеркивая высочайшую степень доверия между ними. — О судне, — едва слышно произносит тот. — Мне нужно судно, и я готов хорошо заплатить за него. Теодор отгибает полу камзола, где в потайном кармане ослепительно сверкает среднего размера тайлен. Самуэль округляет глаза и непроизвольно зажимает себе рот рукой, а затем произносит медленно, с трудом переводя дыхание: — Я знал, что семья Фаракозов связана с тайленами. Но это же… запрещено! — выкрикивает и поднимает еще ошарашенный взгляд. Но по безумным искоркам в сужающихся глазах уже ясно — Самуэль не сможет отказаться. Тео опускает полу, оставляет возглас Самуэля без ответа и продолжает вкрадчиво: — Ты сказал, что часто остаешься на верфи один. Должно быть, ты сможешь придумать, как обставить все так, будто Фоин по оплошности допустил кражу. Самуэль задумчиво молчит и сверлит глазами стол, прокручивая кубок между ладонями, а затем рассказывает: — Не так давно Фоин нанял плотников из Вольных гаваней. Многие говорили ему, что не стоит доверять этим крючконосым пройдохам, но он никого не слушал. Да, в Дамритии не сыскать хороших судостроителей, но ходжи не слишком расположены работать под угрозой плетей и жить на верфи, как в тюрьме, — у них в Вольных гаванях другие законы. Если дать им возможность сбежать, они не преминут воспользоваться ею. И сказать после, что это они открыли ворота и угнали судно в отместку за побои. А виновен будет Фоин, что был неосмотрителен. Самуэль хлопает ладонями и откидывается, довольный собственным планом. — Вот только как это все обставить? — он задумчиво закусывает губу и вопросительно смотрит на Теодора, ища помощи, а затем бросает на меня раздраженный взгляд. — Пусть Мотти выйдет прочь! Эльфам стоит доверять не больше, чем ходжи. Теодор жестом отсылает меня, и я с облегчением выскальзываю за дверь. Я готов подчиняться сейчас Самуэлю, мириться с оскорбительным прозвищем, лишь бы наше дело состоялось. Заговорщикам требуется не меньше пары часов, чтобы продумать план за обильной трапезой. Все это время сижу на корточках у двери, подперев тоскливо подбородок, и терпеливо жду. Наконец, Самуэль отпускает Теодора, и тот с сияющей улыбкой прощается с ним. Вижу, как неотрывно смотрит хозяин на то место, где под камзолом спрятан тайлен. Любопытно, что больше привлекло Самуэля — возможность отыграться на неприятном начальнике и занять его место или звездный камень? Что преобладает в душе Бриатоса: честолюбие или жадность? Обсуждаем это с Теодором, не спеша следуя через нагретую вечерним солнцем степь к стоянке. Он рассказывает мне, что они с Самуэлем придумали. С наступлением темноты вся наша команда должна ждать у боковых ворот верфи. Самуэль отправит ходжи работать рядом, а сам незаметно откроет ворота. Ходжи заметят это и сбегут. Когда увидим их, это будет сигналом входить. Войдя, мы должны запереть ворота, чтобы не оставалось следов бегства ходжи. Затем мы прокрадемся к судам и спрячемся в трюме одного из фрегатов. Перед рассветом Самуэль подожжет лес, приготовленный для палуб, — он сложен на причале возле недостроенной шхуны. Это отвлечет стражу, патрулирующую забор верфи. Один из нас откроет морские ворота — Самуэль даст нам ключи. Все это нужно осуществить, когда управляющий Фоин вернется на верфь, чтобы тот был в гуще событий, а вот Самуэль, напротив, не участвовал, а делал вид, что спит. Мы не знаем всех подробностей его плана: как он раздобудет ключ, как сможет выпустить ходжи, но все, что касается нашей команды, оговорено в подробностях. Нам предстоит ждать два дня, но это к лучшему — так происшествие не свяжут с приездом Теодора, которого многие видели. Когда Фоин вернется, Самуэль сам разыщет наш лагерь и привезет ключи от боковых и морских ворот, которые отдаст в обмен на тайлен.

***

Теодор нехотя расстается с тайленом. Нам приходится верить Самуэлю на слово, а он совершенно не заслуживает доверия. Остается лишь надеяться, что его желание подставить Фоина все так же сильно. Ждем в кустах полночи, когда, наконец, с облегчением слышим тихий скрежет боковых ворот. А спустя время из них, озираясь, выходит толпа мужчин с фонарями, которые сразу же предусмотрительно гасят. Дождавшись, пока те скроются в лесу, осторожно пробираемся к воротам. Калем, что успел задремать на моем плече, пока мы томились в укрытии, еле идет, и мне приходится забросить его на спину, в который раз сожалея о данном когда-то обещании. Ребенку место в домашней тиши, за книгами и играми со сверстниками, а не среди воинов и авантюристов в гуще событий. Однако мои предки могли бы поспорить со мной, ведь так они воспитывали будущих королей. Я не был на войне в детстве — мне повезло родиться в мирные годы. Но не единожды сопровождал отца в походах, совершал долгие переходы верхом и пешим, ночевал в палатке, плавал морем — я многое испытал и повидал, пока был жив отец. А после, когда я унаследовал трон, жизнь моя потекла в спокойном русле, и дух странствий покинул сердце. Я разнежился и все позабыл. Но судьба напомнила. В предрассветный час на верфи царит полная тишина. Мы крадемся, как было оговорено, к пирсу, стараясь избегать освещенных дежурными фонарями мест. Вот и корабли. Выбираем тот, что пришвартован у понтонного пирса, чтобы не плескаться в воде. От махины огромного фрегата, словно гора, закрывающего луну, захватывает дух. Внутри пахнет свежеструганным деревом и лаком. Смолистый аромат древесины заставляет едва успокоившееся сердце вновь зачастить — это запах Великого леса. Ласково провожу ладонью по полированным перилам лестницы, ведущей в трюм. Это мое дерево, родное. И оно отзывается — чувствую под пальцами легкое тепло магии. Как давно я не ощущал ее. Дыхание замирает от восторга. Я не был способным магом, но дерево слушалось меня. В Великом лесу я мог набираться сил, залечивать раны, прижавшись к стволу, но в Альбрасе деревья оставались немы, не отвечали мне и не желали делиться соками. Предвкушение скорого возвращения в родные края и обретения прежнего дара окрыляет меня. Воодушевленный, стремительно, перескакивая через несколько ступеней, спускаюсь в трюм и замираю, касаясь спиной борта. Древесина щедро согревает и наполняет блаженством, а кинжал, рукоять которого сжимаю, дарит уверенность. Тянутся минуты или часы ожидания. Калем вновь засыпает. Теодор нервно ходит по трюму и тихо постукивает по стене. Спустя некоторое время приходит взволнованный Грег, что отлучался запирать ворота. Он рассказывает о том, что рассвет уже близок. А через несколько минут в трюм вбегает шамбри, который прятался на верхней палубе и следил за пирсом. — Огонь! Горит! — раздается его приглушенный, звенящий от напряжения голос. Все, как по сигналу, вскакивают на ноги, но мой жест заставляет замереть беззвучно. Совсем рядом за бортом слышны возбужденные голоса, лязг оружия и торопливые шаги стражи. Выкрики удаляются — люди бросились к полыхающим доскам, как и планировал Самуэль. Грег крадется по лестнице вверх, и вскоре с палубы слышен его крик: — Все наверх! Не мешкая, команда следует приказу капитана, и лишь я задерживаюсь дольше, потому что вынужден уговаривать Калема оставаться в трюме. Мне приходится угрожать наказанием, что случается в нашей жизни нечасто, — Листочек настолько возбужден происходящим, что совершенно не слушает меня и не желает покоряться. Я чувствую себя нелепо, увещевая и читая нотации насупленному мальчишке, когда над головой раздается топот десятков ног и выкрики товарищей и совершается действо, которым я обязан руководить. Жизнь меняет нас. Раньше Калем выглядел младше своего возраста, но понимал жизнь лучше иного взрослого. Наскитавшегося вдоволь, запуганного, его уж точно не понесло бы в разгар битвы «просто посмотреть одним глазком!» — он забился бы в самый дальний угол, точно зная, как требуется поступать, чтобы выжить. Теперь же Калем так вытянулся и покрепчал, что порой я сомневаюсь, правильно ли определяю его возраст, видя проблески отроческой дерзости в зеленых глазах. Но мудрость будто покинула его, сменившись безрассудством и детским упрямством. Должно быть, это я испортил его — сокрушенно покачиваю головой, поднимаясь по лестнице. И почему я думаю сейчас о своих родительских ошибках вместо того, чтобы беспокоиться об угоне фрегата? Рявкаю напоследок и трясу кулаком, прежде чем скрываюсь на второй палубе, оставляя Калема сидеть в трюме в одиночестве. Когда выбираюсь на поверхность судна, моим глазам открывается вид рассвета над спокойным морем. Позади шумит верфь. На причале в синеющее небо взметнулось пламя высотой в два человеческих роста. Не думал, что лес после сплава по реке займется огнем так сильно, но, видимо, жар степи хорошо высушил доски. Вокруг пожара мечется множество фигур, они передают друг другу ведра с водой, которую черпают, стоя в шлюпках у причала. Раздаются крики, брань, стук металла, треск разлетающихся искр и грохот обрушающихся прогоревших досок. Никто не замечает, как фрегат стремительно движется к водным воротам. Я не вижу человека, который должен был открыть засов, но по уверенному выражению лица капитана, направляющего судно прямо на створы, понимаю, что те отперты. Пара мгновений, и корабль, как по маслу, беззвучно скользящий по глади гавани, врезается носом в тяжелые деревянные ворота, и они распахиваются с резким скрипом. Борта скребут по не до конца открытым тяжелым створам, и судно вырывается на свободу. Краем глаза замечаю мужчину, прыгающего с ворот в воду, он успевает ухватиться за сброшенную веревочную лестницу, и вскоре его затягивают на борт. Рассматриваю героя — это молодой эльфийский офицер, не знакомый мне прежде. Одобрительно хлопаю его, промокшего и дрожащего, по плечу и получаю в ответ поклон и взгляд воодушевленных глаз. Он тоже ждет возвращения домой, вырвавшись из рабства, как и я. Фрегат, еще не получивший имени, устремляется прямо на восток, острым носом разрезая алую рассветную дорожку на воде. Огонь пожара остается далеко позади, смолкает шум взбудораженной верфи. Стою на мостике, ухватившись за перила, — Грег разворачивает судно на юг. Попутный ветер раздувает поднятые паруса, треплет волосы и окутывает свежестью. Наконец, сердце успокаивается, и я приказываю позвать Калема наверх. Он выбегает на палубу скорее отправленного за ним шамбри, озирается с приоткрытым ртом и не сдерживает восхищенный вздох. — Иди сюда! — зову с улыбкой, остыв после ссоры. Калем вмиг оказывается на мостике, разобравшись в устройстве огромного судна так быстро, будто плавал на нем много раз. Капитан, усмехаясь, посматривает на него и вдруг говорит: — Ваше Величество, — не сразу понимаю, что он обращается ко мне, слишком непривычно звучит, — вы говорили в карете, что умеете управлять штурвалом. — О, — отмахиваюсь со смущенным смехом, — я занимался мореплаванием, когда был подростком. — Попробуйте! — Грег кивает на штурвал, демонстративно отпустив его. Деревянный руль дрожит, освободившись от человеческих рук, и угрожающе поворачивается направо. Под завороженным взглядом Калема беру штурвал. Ручки неожиданно крепко ударяют по ладоням, но быстро справляюсь с первым замешательством и выправляю судно. — Ориентируйтесь по огням по правому борту, — наставляет стоящий рядом Грег. Справа на побережье еще не погасил ночные огни большой город — должно быть, это Мирта. Берег черный, солнце вынырнуло из-под восточного горизонта лишь наполовину. На юго-западе вижу далекий красный свет маяка. — Это просто, — Грег пожимает плечами, — можно научить даже ребенка! Он с улыбкой переводит взгляд на Калема, треплет его волосы обветренной рукой и отходит назад, мне за спину. Неожиданно я вижу его треуголку уже внизу, под капитанским мостиком. Ходжи быстро направляется к корме, на ходу что-то бросая протянувшему к нему руку Теодору. Со смутной тревогой провожаю капитана взглядом, пока он не скрывается за спасательными шлюпками, стоящими вдоль борта. Теодор бросается следом, а вскоре я вижу его, перегибающегося через борт, и слышу плеск воды. Я сбегаю с мостика быстрее, чем успеваю понять, что произошло. — Грег! — кричит мне Теодор и указывает за борт, где по мелким волнам прочь уплывает шлюпка. — Он сбежал! Ошеломленный, бросаюсь к борту, вцепляюсь в перила и только сдавленное проклятье вырывается из горла. — Эйне! Берег! — вскрикивает Тео. Следую взглядом за его рукой и вижу, как приближаются огни Мирты, — неуправляемое судно развернуло на правый борт. — Проклятье! — уже в голос ору эльфийское ругательство, проклиная самого себя, бросившего штурвал, и рывком вскакиваю на мостик. Теодор догоняет меня, когда фрегат уже выровнен и следует прежним курсом. — Что этот ублюдок сказал тебе? — реву от злости, боясь оторвать взгляд от далекого маяка. — Куда он отправился? — Он сказал, что отказывается от платы. В качестве вознаграждения он присмотрел себе второй фрегат на королевской верфи, — Теодор постепенно успокаивается, как завороженный глядя на мелкие повороты штурвала в моих руках, и речь его становится менее сбивчивой. — Он успел договориться с ходжи, которых отпустил Самуэль, и те вернулись с ним на верфь. Так же, как и мы, засели в трюме, а затем должны были последовать за этим судном. Резко оборачиваюсь, выкручивая шею. В розовой утренней дымке за нами на всех парусах мчит корабль без флага. Вот куда направил Грег шлюпку. — Проклятье! Нельзя верить крючконосым пройдохам! — точно повторяю интонацию и слова Самуэля Бриатоса и в сердцах ударяю рукой по рулю. Скоро фрегат догоняет нас и проходит мимо, не сбавляя ходу. Впрочем, в этом есть и свои преимущества: когда в Вольных гаванях объявится флагман несуществующего теперь флота Дамритии, уже никто не усомнится в словах Самуэля, что это ходжи, нанятые недальновидным управляющим, угнали суда. А шамбри так и останутся в тени — до поры до времени. Я делюсь этой мыслью с Теодором, и на лице его медленно расцветает осторожная улыбка. — Но ты сможешь управлять фрегатом, Эйне? — насторожено спрашивает он. — Придется! — восклицаю и непроизвольно приподнимаю руки, бросив на мгновение руль, и снова испуганно хватаю его. Мне далеко до уверенного морского капитана, мой опыт ограничивается несколькими хождениями на легкой яхте десятки лет назад. Но судьба словно благоволит нам сегодня: ветер крепкий настолько, чтобы гнать громадное судно вперед, но не создавать опасного волнения. И дует строго на юг, туда, где ждет наскоро построенный причал у места впадения старого русла Амбры. Я хорошо изучил мореходные карты и убедился, что в той гавани нет мелей и рифов. Все должно получиться. Наконец и я нахожу в себе силы улыбнуться Теодору и Калему, которые с тревогой и надеждой не сводят с меня зеленых глаз.