Неделя дазацу 3: день четвертый. Лимб

      Дазай знал — он умер. Не мог только сказать точно, как и где, кто был рядом и держал его руку до последнего вздоха, кто звал его слезно по имени, умоляя не закрывать глаза, в ожидании когда тот встанет, скажет привычную шутку или же рассмеется невзначай, все что угодно, лишь бы не засыпал навсегда на чьих-то теплых руках.       Осаму шел, напевая, словно сегодня обычный рабочий день в Йокогаме, и поднимался Дазай наверх не по каменным темным ступеням, в какой-то пещере, где отовсюду звучало журчание воды, а в детективное агентство. Стоит лишь открыть дверь и пройти через порог, как Куникида начнет орать на него за опоздание, Кенджи будет поливать цветы в кабинете, попутно разговаривая с ними, а, подойдя к своему месту, Дазай встретит Ацуши, сидящего рядом. Тот будет печатать отчёт на компьютере, яркие необычные глаза с серьезным блеском будут просматривать текст, но, заметив старшего, он повернется к нему и улыбнется уже в привычной манере, так ярко и тепло, словно солнце. Но все это не произойдет, больше не будет света на его пути, ведь Дазай умер, а на перерождение и спасение нет и шанса. Сам непрерывный холодный голос смерти повторял в его голове и разнося по всем стенкам черепа: «Ты мертв, и это было неизбежно для тебя».       В пещере не было ветра, сыростью даже не пахло, лишь где-то вдали раздавался стук воды о камень, напоминая тиканье часов. Наступая на ступени, он считал каждую каплю, что со звоном падала вниз, так он насчитал сто восемьдесят ударов, примерно столько же он прошел. А стоило дойти ему до арки, что возвышалась далеко вдали, в начале пути, звон прекратился, будто время остановилось.       Сначала он подумал, что это его личный ад, но стоило ему услышать потоки воды, как он тут же понял, где он находится. Это место ему конечно представлялось иначе, с большой очередью из душ и с многочисленными криками разных людей: «Я не должен был умереть!» Но тут было тихо, даже слишком, для места, куда попадают мертвые, чтобы узнать дальнейший свой исход. Пройдя вперед, первым делом ему бросилась в глаза небольшая лодка с фонарем, в котором мигал крошечный огонек, что освещал путь на воде для перевозчика и его компаньона.       Старого старика в темных одеяниях из историй не оказалось на месте, так что Дазай решил, раз он тут, то почему бы не похозяйничать, все равно потом ему придется плыть на этой посудине. Залезть в лодку было не сложно для него, а найти вещи лодочника, что так аккуратно лежали в укромном месте за досками, и подавно. В основном это были монеты, а вот на самом дне мешка были уже никому не нужные вещи наподобие обуви, очков, заколок для волос и даже украшений. У Осаму, дотрагивающегося пальцами до каждой вещи, сами собой начали промелькать в голове моменты из прошлого. Мафия, уход друга и работа в агенстве. Он никогда не говорил этого вслух, никогда не показывал искренней привязанности к людям и к самому зданию, в котором он провел последние годы своей жизни, что он так старался защитить от нападения других организаций. Дазай считал, что это ни к чему, ведь он и так показывал все свои чувства через действия. Если бы ему действительно было все равно на город и детективное агентство, он бы нашел другой выход, как выполнить просьбу Одасаку, было бы немного сложнее, но он бы его обязательно нашел. Что по-настоящему его беспокоило — это лишь встреча с тигром. Не будь Дазай детективом, он бы наверняка его не встретил, а если бы и встретил, то в других обстоятельствах, возможно, в тюрьме для одаренных, под строгим наблюдением, или же привязанным на стуле в подвале портовой мафии, а там бы его отдали уже в руки гильдии, естественно за большую сумму, что им предлагали в первый раз, хотя, возможно, даже тогда Дазай предотвратил бы эту «продажу» и оставил бы Ацуши подле себя как подчиненного.       — Глупый мальчишка! — раздался старческий голос где-то рядом.       Дазай вначале не стал даже оборачиваться на возмущенный возглас, а, надев темные чужие очки с выбитым одним стеклом, и вовсе стал играть комедию перед ним, как при жизни.       — Вот вы где старший, я уже думал самому отправиться в путь! — его руки потянулись к длинной палке, что лежала рядом с его ногами, видимо она служила верой и правдой своему хозяину в качестве весла.       — Положи то что взял и выходи из лодки! — старик все не унимался, браня его на расстоянии.       Нехотя Дазай всё же выполнил приказ, встав рядом со старцем, он всё ещё продолжал мило ему улыбаться и ожидал хоть какой-то реакции с его стороны. Тот в свою очередь не оценил юмора молодого человека, оттолкнул Дазая плечом, и, устремив взгляд на свои владения, продолжил грубым голосом его критиковать:       — Довольный тут стоишь, улыбаешься мне, до тебя тут души были поскромнее и уважительнее!       — Что вы, я вас уважаю, так когда мы поплывём на вашей малютке?       Мужчина в чёрном повернулся к нему и протянул морщинистую руку, ожидая платы за перевозку на другой берег. Он всегда спокойно принимал плату от людей, что приходили к нему, но в этот раз он кривился брать монету из рук этого неотёсанного болвана, что так рвался к смерти и частенько появлялся в его списках, но его душа всё не доходила до его вод, а само имя исчезало так же неожиданно, как и появлялось. Однажды возмущённый старик не выдержал, пришел к смерти и спросил про него, мол, когда все придет в нормальное русло и она наконец заберёт то, что давно должно быть в ее костлявых руках, та в ответ на его возгласы и вопросы говорила успокаивающие речи и уходила за другими, но не за этим мумиподобным. Будто смерть играла с Дазаем в игру, которая так сильно раздражала и небесное царство, и подземное.       Дазай медленно выворачивал карманы, из которых падал накопившийся мусор за последнее время. Он знал прекрасно, что у него нет денег, откуда им взяться там, где их никогда и не было? Множество раз он просил записать все на его счёт или на Куникидин, в кафе под агентством. Сам же он никогда там не тратил деньги, если они были в его бежевом пальто. Иногда Дазай спускался во время перерыва туда вместе с Накаджимой, ему было очень лестно, когда Ацуши, заходя внутрь, спрашивал чего он хочет, оплачивал его чашку чая или кофе, а после вместе сидел и разговаривал с ним о каком-нибудь прошлом деле. В такие моменты в основном говорил Осаму, а Накаджима пытался вникнуть и понять дальнейшие действия преступника и выяснить конечно же саму причину, почему же он поступил так, как бы стараясь таким образом раскрыть дело самостоятельно без помощи кого-либо. Дазай, видя все его старания, утаивал ответ до последнего, подначивая вопросами по делу, воображая перед собой не человека в белой рубашке, а дикого голодного зверя с пушистой шерсткой, что дразнили перед кормежкой игрушкой в форме мыши. Стоило будильнику Ацуши прозвенеть, напоминая, что перерыв закончился и пора подниматься наверх, он тут же переставал гадать и поднимал перед Дазаем белую салфетку со стола, в знак полного поражения и предпочтения сдаться, недовольно выдохнув, допивал залпом забытый чай с четырьмя кусочками сахара. Такой выдох полной грудью и отчаянные глаза напоминали Осаму о первом дне Накаджимы в рядах детективов, когда он пытался догадаться, кем же работал Дазай.       — Нет монеты, нет и переправы!       — Я только недавно умер, монету мне никто не давал на пороге смерти в руку, крича отдать ее вам при встрече! — Дазай не выдержал и тоже перешёл на крик.       — Так что ты хочешь от меня, глупый мальчишка, поднимаясь сюда, ты знал что тебя ждёт!       — Может вы сделаете исключение или что другое попросите? — сложив ладони между собой, он уставился на мужчину.       Старец, сложив руки крестом на груди, отрицательно покачал головой.       — Почему? В вашем мешке кроме монет вот есть и другие вещи, вы же их приняли, — по звучанию Осаму походил больше на обиженного ребенка, который познал всю несправедливость этого мира.       — Они мне отдали на другом конце самое дорогое что у них было, что они с тяжким трудом получили и несли с собой аж до другого берега, а не отдали в самом начале в целях купить у меня проезд, а забрал я их вещи лишь потому, что им больше они не нужны. Да и есть ли у тебя что-то ценное? Ты же все растерял, пока был наверху. — Дазай немного опустил голову, он не знал, отчего, но последние слова старца были острей ножа, и попали они в самые утаенные уголки его души. Все это не осталось без внимания проводника, и он продолжил ковать железо пока горячо. — Ты сам решил отдалиться ото всех, боясь привязаться и быть привязанным, итог ты сам видел, одна могила и столько разбитых сердец, ты даже свое не пожалел, и ради чего, чтобы не вовлечь в свое страдание того мальчишку из приюта?       — Мои сердечные дела никак не касаются давно забытых легенд. — Осаму смотрел на того злобно, испепеляюще, но он не отрицал слова духа, что того в ответ радовало до кривой усмешки на лице.       — Ты хотел со мной торговаться, так докажи, что твоя душа и сердце дороже золота в моем мешке. — Лодочник сел на камень в ожидании красивых речей.       Осаму стоял в раздумьях. Ему и впрямь нечего было предложить, ведь самое ценное осталось на Земле. Его тайное сокровище, что наверняка сейчас рыдает в три ручья и не верит в происходящее и в то что изменить ничего нельзя. С первой их встречи Дазай знал, что он повлияет на весь город, станет прекрасной частью нового двойного черного, но он тогда не догадывался, что нежные пальцы затронут его душевные раны, приласкают и затянут в нежные чувства, которые сам Дазай не сможет никогда поведать и показать. Ацуши был слишком чистый, а Дазай по своему мнению был слишком грязный для него. Поэтому Дазай молчал о том, что чувствует, хоть и видел взаимность во всем, что делал Накаджима по отношению к нему. Он предпочел молчать до последнего вздоха вместо того, чтобы осквернить его собой при жизни, что уж говорить о смерти, когда даже вслух страшно произнести признание существу, что в данный момент имеет над ним полную власть.       — Что молчишь, торговаться пропало желание?       — Мне просто стало интересно, вы же знаете все обо мне, так почему не отправили сразу в чистилище, мест на меня не хватило? — Дазай пытался примерить на себе ухмылку старика, но у него получилась лишь стандартная ухмылочка, которую он использовал в разговорах с напарниками или же с преступниками, чувствуя над ними превосходство.       — Поверь, тебе там всегда найдется место, личный котел ждёт не дождётся встречи с тобой, но, так как ты находишься между жизнью и смерть… — лодочника резко перебили:       — Подождите, я ещё не умер?       — Твое тело ещё не до конца отошло от души, я бы даже сказал, держится на последних трёх тонких струнах, но всё ещё держится. Стоя здесь, ты лишь продлеваешь связь, но не возобновляешь и не отрезаешь ее.       — То есть, я могу вернуться?       — Можешь, но разве ты этого хочешь?       Они молчали, пожирая друг друга взглядом. Осаму не мог до конца понять происходящее из-за того, что не видел эмоций оппонента под его капюшоном, только лишь рот в тонкой линии с отвратительной белой щетиной. Было сложно что-то определить по этому кусочку лица, врет ему старик или говорит правду, сейчас было не узнать. Из религиозных сказаний он давно понял, что большинство мифических существ из литературных произведений славились не честностью, а жестоким обманом и показушностью своего скверного характера. Поэтому доверять Дазай не спешил, но до конца сомневаться в чужих словах себе не давал. Древний дух же ждал ответа на свой последний вопрос, от этого зависело, будет ли он плыть сегодня с душой, что пришла к нему, или нет.       — Насколько помню, твое имя появлялось в списке больше пятидесяти раз, но ты всё время исчезал, так и не оказавшись перед моей лодкой, а теперь, стоило мне уделить твоей персоне время, ты тут же начал метаться от жизни к смерти. Странный ты человек Осаму, очень странный.       — Я не мечусь, просто приятно знать, что у меня есть выбор.       — А я не говорил что у тебя он есть, а вот у людей что наверху — да; сейчас они решают, что с тобой будет, и, что хочу тебе сказать, твоя жизнь сейчас находится в трясущихся ручках ребенка. — переправщик достал из одеяния свою курительную трубку, все же он не мог выдерживать эту душу, как бы ни старался, уж слишком она была доставучей из всех прошлых гостей.       — Один из жнецов смерти курит табак, что убивает, символично.       — Глупый мальчишка, я не жнец, я обычный рабочий, который хочет приступить к своей привычной обыденности, да поскорее бы, а то ты порядком мне надоел со своими душевными проблемами, — мужчина покрутил трубку на губах два раза, поднял очи наверх и улыбнулся. — А пацан у тебя буйный, все рвется тебя спасти, хорошего ты человека нашел, похож чем-то на того прошлого, что стоял тут когда-то.       — Одасаку? — Дазай искренне был удивлен, он все время думал, что Оду забрали в рай, простив все, что он сделал, но каково было его удивление, стоило ему узнать, что ровно на этом месте был тот, кто не пользовался оружием, состоя в портовой мафии, и спасал сирот от неминуемой гибели.       — Был такой, но стоило нам проплыть половину, как сверху был издан другой приказ и его забрали прямиком из лодки на небеса. — Из его носа вышел сероватый дым, и он закурил снова. — Ацуши Накаджима, да?       По Осаму прошел табун мурашек, неужели его ученик приглянулся холодным рукам смерти? Да ни за что он тут не окажется, не в этой жизни, не в следующей!       — Да, его так зовут, а теперь ты мне ответь, зачем ты спрашивал, хочу я жить или нет, если в этом нет никакого смысла? — старик понял, зачем Дазай хочет поменять тему разговора, но не стал об этом шутить, мало ли, что там у влюбленного на уме.       — Вернувшись обратно, ты наверняка продолжишь с того, с чего начал много лет тому назад, и я снова увижу твое имя, так что причин спасать тебя я не вижу. Наверное, так же думает большинство твоего окружения, — он стряхнул пепел из трубки. — Или ты мне хочешь сказать, что, вернувшись, осознаешь все и пообещаешь больше этого не делать? Тот, кто в это поверит, будет настоящим глупцом из всех глупцов в живом и неживом мире.       — Я не буду этого говорить, ведь вы правы, как я был суицидником так им и останусь, и не найдется ничего, что поменяет меня или мои взгляды на мою собственную жизнь.       — Только не строй из себя человека принципов!       — Что вы, мне ещё далеко до нашего идеалиста Куникиды! — это было правдой, никто не мог сравниться с идеалами Доппо, даже если искать в трёх мирах, все равно ещё одного такого человека не найти, и это был неоспоримый факт. — Просто самоубийство — это то, чем я жил последние двадцать два года, другого я не пробовал и не знаю, хотя и некоторые пытались приучить к обыденности. Хотя кому я это говорю, вы и так все знаете.       Волны сливались воедино с темным камнем, и невозможно было определить начало воды и конец берега, на котором они стояли и курили уже вместе. Лодочник решил поделиться сигаретами из мешка, раз уж они тут надолго застряли. Когда Осаму устремил свой взгляд наверх в надежде, что его добьет какой-нибудь упавший сталактит, сверху на него смотрели не острые наконечники, а серые объемные тучи, готовящиеся на него пролить не то что ведро воды, а целую наполненную до краев ванную. В момент погружения в свои мысли ему показалось, что он услышал чей-то голос.       — Знаешь, ты его не испортишь лишь одним своим касанием, он не нежный цветочек на клумбе, а ты тем более не сорняк, вы оба лишь простые люди, конечно, с дарами от богов, но это вас не сделало сильнее или умнее. — Пепел снова полетел вниз на камни.       — Сколько философии в ваших словах... И что, мне теперь ему на радостях признаться от услышанного? Ведь сам какой-то там дух благословил нас в чистилище в пещере, из которой, по рассказам, нет выхода. Прекрасно, считаете, после этого он не подумает, что я сошел с ума, и не сбежит от меня? — Осаму уже надоела вся эта болтовня, словно он был подростком на любовной лекции родителя.       Дазай считал это смешным, когда пик его чувств доходил до красной метки, сидя в своей маленькой квартире, не выдерживая от того, что нельзя их произнести даже шепотом, квартира Накаджимы была за стенкой, он с краской начал представлять это признание, и все было немного не так, то есть, совсем не так.       На закате дня, стоя возле Ацуши, Дазай заговорил с ним первый, по поводу рутины на работе, это их стандартный диалог. Осаму ныл об усталости, а Ацуши вслушивался и иногда добавлял, что это и называется нормальная работа, а, дойдя до моста или же остановившись возле общежития, это не так важно.       Первым делом Дазай рассмешит Накаджиму, чтобы успокоить не столько его, сколько самого себя и свое сердце, ведь чем обыденней ситуация, тем спокойнее на душе. Хотя это ложь, даже просто от мысли, что он произнесет эти слова самому желанному человеку на свете, заставляют его сердце не только биться с бешеной скоростью в реальности, но и проворачивать внутри кульбиты с кувырками, заставляют дыхание сбиться, а снаружи выдавить лишь лёгкую улыбку, на которую он был способен в этом состоянии. Когда наступит момент спокойный, когда ветер затронет их вместе лёгким дуновением, только тогда он произнесет «я люблю тебя» со всей искренностью в словах, что у него будет в этот значимый для них момент.       — Зачем ты погружаешь себя в то, что никогда не сбудется, в воспоминания, которые сейчас причиняют лишь боль?       — Не знаю. — Краткий ответ Дазая удивил старца до такой степени, что он выронил свою трубку, поперхнулся дымом и в полном шоке посмотрел на Осаму, что стоял слева от него.       — Вот, это было неожиданно, ты и впрямь глупый мальчишка!       — Вы спрашивали, что у меня есть ценнее золота и всех вещей в вашем мешке, — набрав в легкие воздуха и переплюнув через себя, он выдал то, что так долго не решался сказать. — Это мои чувства к Ацуши, которые я не отдам, даже если окажусь в аду, даже если в Поднебесной попросят доказать их значимость, не отдам и не позволю отобрать, ведь это единственное, что осталось у меня, ведь я по-настоящему люблю его. — Ноги не выдержали, он сел на корточки, чтобы отдышаться, так страшно ему ещё никогда не было, даже при смерти он улыбался, а тут дрожали не то что руки — все тело отдавало какой-то вибрацией.       — Если любишь, так скажи ему, вы оба слишком долго страдали, пора и вам найти счастье, — рука старика потрепала каштановые волосы Осаму, спустившись ниже, успокаивающе он продолжил поглаживать по спине. — Ну что же ты, главное не плачь мне тут, лучше вон, иди вперёд и не оборачивайся, а как встретишь его, все ему расскажи.       Отдышаться толком ему не позволили, он безвольно встал и побрел куда-то вперед, яркий свет ударил в глаза, и вот он уже лежит на больничной койке в одной из городских больниц. Голова гудела, горло ныло от трубки, что так любезно оставили работники больницы, по бокам от него стояли аппараты, поддерживающие его жизнеобеспечение, а сами приборы пищали будь здоров. Осаму даже захотел потянуться, чтобы вырубить хоть один из них и уменьшить эту нервотрёпку на его больную голову, но руки не двигались, как бы он ни старался их растормошить. Видимо, усталость взяла над ними верх, и в его распоряжении остались только глаза с головой, которым он мог ещё отдавать хоть какие-то приказы.       Дазай не стал тратить последние силы на осмотр помещения. Он лежал и обдумывал все, что с ним приключилось за этот день. Возможно, это от анестезии, возможно, это бредни умирающего, стоящего на пороге смерти человека, но на его душе остался осадок, и он был на удивление успокаивающим. Наверно, так же себя чувствовал ребенок, наконец-то нашедший решение своей собственной нерешаемой задачи, осталось только вписать ответ в ячейку, отдать на проверку и услышать вердикт. А это уже по-своему пугало. Сомневаться в чувствах Ацуши у Дазая не было повода, но вот в его ответе…       Дверь открылась с тихим скрипом, и почти в таком же звучании прозвучало обыденное «я вхожу». Хриплый голос молодого парня, чей образ сейчас гулял по просторам разума Дазая, оживил пострадавшего, и тот, истратив максимум своих сил, что у него было, все же повернул голову к Накаджиме.       Ацуши покрывали лучи закатного солнца, на его лице красовались пластыри бежевого оттенка, левая рука была перебинтована, а в другой он держал небольшой букет белых лилий. Хоть комнату заполнял желтоватый цвет, его красные опухшие глаза сильно выделялись на всей картине, что предоставлялась Дазаю на обозрение.       Накаджима, видимо, не заметил пробуждения своего старшего коллеги по работе и, лишь подойдя к кровати, чуть ли не роняя цветы на плиточный пол, глотая воздух, подбирая слова, приблизился к нему, положив голову на живот Дазая.       — Я думал, вы умерли… — его голос отдавал вибрациями прямо в селезёнку Осаму, тому было немного непривычно от таких ощущений, но мычать что-то в ответ не стал и отталкивать Накаджиму тоже.       — Я думал, что это конец, вы хоть понимаете, как я волновался! — Ацуши стукнул букетом одну из ног Дазая, не сильно, ибо он боялся, что ударит в повреждённое место, а их было сейчас прилично на и так искалеченном и полном шрамов теле Дазая.       — Ваше там участие не было необходимо, мы бы сами справились, зачем вы вообще пришли? — на это Дазай знал, что ответить, да и не мог, эта чёртова маска с трубкой мешала произнести то, что так хотелось крикнуть сердцу, поэтому он пришел только к одному решению из ситуации.       Дотянувшись до уха Накаджимы, слегка почесав его, заставив обратить на себя внимание, он повернул руку не тыльной стороной, намекая повторить жест Ацуши, тот без колебаний послушался, оставил лилии возле ног лежачего и с нетерпением начал смотреть, как Дазай стал писать буквы на его ладони.       Каждая буква была начерчена медленно и очень осторожно. Будто шагая по тонкому льду, тщательно подбирая слова, Дазай написал лишь одно слово — «люблю».       Ацуши снова захотелось стукнуть Дазая, но уже по голове и чем-нибудь потяжелее своего кулака. Он не думал, что признание предназначалось ему, первая мысль, что его посетила, была: «Он опять признается в любви смерти!» Но тут же, прежде чем он хотел убрать руку и уйти куда-нибудь далеко отсюда, на ладони образовалось новое слово, и оно было — «тебя».       Яркие глаза мальчишки увеличились. Это был шок. Он не понимал, как ему реагировать, что говорить, да и нужно ли было что-то вообще говорить сейчас? Пока он был в шоковом состоянии, забинтованный палец продолжал что-то рисовать на его нежной руке.       В начале Накаджима честно не понимал и половины того что ему пишет Дазай, слова летели слишком быстро, обгоняя его понимание на девятьсот слогов вперед, и Ацуши, не поспевая за ними, чтобы остановить этот поток, крепко сжал чужую ладонь.       — Извините Дазай-сан, но я вас так ещё больше не понимаю, — стоило их глазам встретиться, Дазай тут же покрылся лёгким румянцем на щеках, появилось дикое желание снова оказаться в той темной пещере, где он был чуть посмелее, и попробовать уже оттуда дозваться Накаджимы и крикнуть то, что он только что написал.       — Давайте я буду задавать вопрос, а вы моргать или кивать на него, идёт?       Кивок.       — Вы сейчас признались мне в, — Ацуши сделал паузу, вдумываясь, что он хочет произнести. — В своих чувствах?       Кивок.       — И это признание мне?       Кивок.       Ацуши сел на кровать, пытаясь правильно сформулировать следующий вопрос, сплетая их пальцы, но все, на что он был способен, это на короткий всхлип, раздавшийся с таким хрипом, словно тигр потерял часть своего голоса и ему больно было плакать. Накаджима не помнил, сколько раз за сегодня из глаз текла соленая вода, сколько раз он умолял врачей спасти Дазая, что сначала говорили, что тот умер и что бессмысленно воскрешать труп.       — Простите… Я просто… — когда-то давно сам Дазай запретил ученику плакать из жалости к себе, но сейчас он проливал слезы не из-за этого, а потому что был счастлив.       Его чувства были взаимны. Он был желанен, его хотели видеть рядом, да и не просто кто-то хотел, а именно Дазай, тот, кого Ацуши полюбил, тот, кого он, зверь лунного света, хотел защищать ото всех, кто был намерен причинить ему боль. Дазай был такого же мнения, но по отношению к Накаджиме. Поэтому он пошел туда, чтобы защитить то, что дорого и так желанно ему, наплевав при этом на логику и здравый смысл, которые кричали ему остановиться и не идти, но он пошел туда, и не жалел об этом. Если бы не тот старик и его расспросы, возможно, Дазай бы продолжил играть в молчаливые воздыхания, лишь украдкой бросая влюбленные взгляды на Ацуши.       — Я тоже вас люблю! — Накаджима был весь красный, словно томат, то ли от смущения, то ли от слез. Было не понятно, но это так забавляло человека со стороны, что он слегка промычал свой смешок в маску.       Выпрямив чужую ладонь, что была скрыта иногда от чужих глаз, а сейчас, не прячась за перчатками, была открыта на обозрение, Дазай снова написал лишь одно слово с вопросом на конце — «встречаться?».       — Да, конечно да, вы от меня не отвяжетесь после всего, что сегодня случилось! — Ацуши хотел звучать более устрашающе с этой угрозой, но это лицо, это красное лицо просто рассыпало все его планы вдребезги. — Если снова удумаете так себя безответственно повести, хоть предупредите сперва, ладно?       Кивок.