Птичий сон

Бешеная буря расчёсывает пятерней волосы, кладет их на косой пробор, выщипывает нитки-реснички у кожаной страничке — это стенка крупного шатра, — дрожат тетивой привязь верблюдов и их косматые уши. Вздымаются крупные ноздри — немые странники держат небеса на двух горбах — а небо вьётся, меняется, то смешивает себя с облачным молоком, то завешивается грозовыми портьерами. Лёгкий кружевной балдахин — Эдаз расслабляет плечи, прячась на грани сна, она отворачивается от таких же полусонных попутчиков, ночь идёт, наступая верблюдам на пятки, прихлопывая хлипкие шатры. Эдаз скрывается в её шагах, в шорохе ткани, плеске фляг, треске запасённых гранатовых зёрен на чьих-то зубах. Внутри Эдаз тоже потрескивает, как гранат или распалённый костёр — незаметно, прячась в птичьем сне, мимо уставших сощуренных глаз — она скользит пальцами к животу, выструганная пустыней кожа — из-под мокрого песка пестрят рыжие родинки. Сиден скапливается в пальцах — нагревает тут, прижигает там — под ладонями бьётся терпкая, колкая боль, Эдаз вспоминает Эду Дариан на непозволительно секунду, роскошный миг, кроткий шаг за порог, отворяет запретную дверь — живот начинает греть тянущей нугой, как плавящиеся камни катятся с ужасных гор, превращаются в масло из углей и пепла, застывают в туф. Это чертовски опасно, тайно и прекрасно — спускать сиден точно под кожу, против холодных ладоней между бёдер, магия оплетает их накаляющейся проволокой, изредка опасно колит между, Эда натягивается парусным канатом на солёном ветру — шторм должен кричать «пропаду!», видя стойкость переплетённых нитей. Сиден сгибает пальцы, смещает ладони — Эда во дворце часто желает спустить с ладони тонкий огонёк, слегка согреть Сабран, но не уверена, что у неё выйдет четко, ясно, точно вровень с саднящей поясницей, и приятно, а не жгуче, как кувшин с кипятком, опрокинувшийся в лохань. Где-то далеко поднимает волны хвостом чешуйчатая смерть, Эда отшвыривает мысли о чешуях, размером с отсечённую голову, притягивает сладкую магму, растопленный мёд — сиден дарит, медленно вручает встречу в саду. Сначала приторный запах цветов, матовый кобальт неба, скоро ринется дождь — стекать за воротник и бить толстые, широкие листы — потом примешивается душный запах цветов, рассыпчатая речь гравия и шорох юбок. Эда раскрывает глаза в ватный сон, не тяжёлый, как набитое тучами покрывало, не кислый — бесконечная дорожная жажда — а свежий, умытый росой или растертый снегом. Подмешивается запахи — тончайшая роза и мыльночашница, лёгкий шлейф от изгиба шеи, Эда делает и лёгкий полуповорот, и полный оборот, и замечает Сабран — в тёмно-зелёной сетке платья, с броскими фонариками рукавов, с щегольски птичьим акцентом на кончике языка — она говорит с зябликом, тот, заметив Эду, откланивается и щёлкает крыльями, Сабран дёргает веками. Раздутая вата сменяется пленкой, как мыльный пузырь, в дальней яви Эда крепче стискивает ладони, здесь же старается не моргать, уцепиться, схватиться за поворот плеча, неспешную ходьбу, перелив языка. Сабран рисуется будничной, чересчур улыбчивой и солнечной, чем-то сильно, но не безумно, обрадовавшейся — возможно, удавшимся разговором с зябликом — она называет Эду по имени, лепечет то задом наперёд, то на неестественном для себя языке, так, что Эда пугается — Сабран пропускает полуулыбку, отворачиваясь в сад, Эда едва поспевает за ней — от дорожек отлетает броское «шире шаг!». Минеральные отсветы глаз, солнце убирает ладонь с лица — Сабран расслаблена в плечах, спрашивает, о чём Эда думает в последнее время. Эда не отличает последнего времени от прошедшего, в основном голова повторяет верблюжьи шаги, поступь неровных лап, тихую ругань, будничную молитву соседей в строю — но есть и другое, проскальзывающее, звенящее витражным стеклом. «О тебе» — слетает с пересохших губ, как резвый камушек, подпрыгивающий из-под туфель, так невежливо, неаккуратно, некрасиво, осечка почти выбивает Эду с дорожки, но она держится: «и о воде. Дьявольски хочу пить». Как опадающий, в морщинках у обветренных краёв, лепесток — движение кисти, хватка за локоть, пальцы сжимают с хрустом тоски — легко, можно выскочить, но выскальзывать не хочется. Сабран петляет по саду — колючие кусты, пёстрые цветы, единый большой дракон, покрытый зеленью и мхом. Эда теряется, не разбирается, где хвост и испепеляющая голова, только шуршит рыхлая чешуя из кустарничковых листков. Змей извивается, расслаивает бесконечное тело, кустарники растут вдоль и сводятся полукругом, образуя маленькую комнату. Без пыльного потолка, только галька и тетива громыхающих облаков, Сабран даже не смотрит на грозу, Эда забывает о том, как бояться — в тишине аллеи журчат фонтаны, вода лишена цвета и ржавого запаха, — фонтаны лепят из себя мечи, громоздкие скулы, забрала настоящих рыцарей и эмблемы их спутников. Эда не рассматривает до конца, её манит материя воды, холоднее, чем вершина гор или дно океана, она аккуратно зачерпывает рукой — откалывает алмаз или чей-то замёрзший глаз. Солнце тонет в его гранях, стекающих с рёбер ладоней и между пальцев, задирая носы родинок, горло, как огрубевший хлеб, медленно размягчается, растворяется — Эда жадно пьёт одну пригоршню, другую, вода течет по скуле, пришивает кудри к шее, рядом проскальзывает взгляд Сабран. Перетекает жидковатым тестом, ищет хорошее место, как нацеливающийся орёл — ключицы, бьющаяся жилка у них, за ободом уха, склон щёки к носу или сам нос, яркий рот — Сабран приподнимает ресницы, Эда убирает каплю из края губ кончиком языка. Сабран оставляет фонтаны, скамьи, весь сад, гогочущих псов, роющих ей могилу, корону размером с комету — идёт к Эде, шаг твёрдый, но не весящий ничего — Сабран словно не уверена, что ступает, и что есть, на что ступить — проскальзывает не потревожив гальку. Сиден расслабляет, увлекает, рассказывает сотню мелочей, лелеет розовым, как у котёнка, язычком — и прожигает насквозь. Пьяное тело от крепкого вина, от терпкой крови деревьев, Сабран дышит, словно ползёт змея, и медленно прикусывает нижнюю губу — мир задирает зелёно-синие юбки и делает книксен, танцует балет, ничего кроме губ в нем нет, — Сабран раскрывает Эде рот, тычется под клыки. Губы Сабран отдают шелковицей или шиповником — залечат горло, полное любых простуд и воспалений. Поцелуй отдается в шею, сбегает шаловливой змейкой между лопаток, щекотно — сиден целует голову и превращает её в рыхлую кашицу — Эда нерасторопно обнимает Сабран, стараясь найти её предплечья в смазанном саду и небе, чуть налёгшем на него — ладонями по плечам, ниже, колются золотые подвески и отутюженная бахрома платья, Эда упирает руку ровно под левой грудью — сердце рвётся ударами топора по дереву, сбивающей пороги рекой, сейчас проломит кость. Эда считает ребра, щекочет между ними, звенит, как хрустальная нить, Сабран посмеивается, смыкая губы на её губах — мягкий вкус, дразнящий прикус, дотронься ещё. Сабран выпадает из поцелуя, отпадает от рук Эды, скрипящих о ткань — секундный страх как искра — и вот Сабран уже осунувшаяся, небо разрывается на шерсть и пепел, падает в океан сбитый орёл, перья превращаются в уголь под крылом. Несёт горелой бумагой, плавящимся соком травы, небо горит — Сабран проглатывает его лазурит, держит глаза в строгих стенах, но у неё плохо получается, Эда делает шаг, шах, сиден ставит мат. Целует в лоб и разбивает его, нарывает в мелкие клочья, рокот ритуального костра, вскипающее в теле море — галька исчезает из-под ног, видятся коридоры обители, тёплые медовые печеньица, кровь драконов в парче, дерево-дар с глянцевой крошащейся корой. Хоть три шага, восемь, дюжина — никакой мыльночашницы, безбожно пахнет шерстью, ни шрама, разрубающего тело, ни воздушных губ. И бешеная кровь после удара об лёд не признает ни одного хозяина, ни одного бога, кроме бега — сердце перелетает заборы, дюны, песчаные виражи, и бесконечные миражи — вот Сабран поправляет ей волосы, говорит что-то про стрижку, вот раздвигает портьеры вольным движением плеч — когда Эда чуть дёргает головой, по законам, родившимся ещё до Матери, это исчезает — через полуоткрытые веки видна громоздкая верблюжья голова — оставляет жидковатое сердце тлеть.