Никаких ожиданий

Это не было частью планов Сукуны. Нанимать себе в ассистенты совсем еще зеленого пацана, почти вчера из универа выпустившегося? Звучит, как заведомо плохая идея. Под началом Сукуны не выдерживали и куда более опытные, закаленные кандидаты – по крайней мере, как-то так они о себе говорили; вот только от реальности рассказы оказывались прискорбно далеки. История его ассистентов в принципе совсем не оптимистичная, много времени на этой должности не провел никто. В том числе и те, у кого в наличии можно было заподозрить хотя бы извилины полторы – при крайне положительном раскладе. Потому что никто не выдерживал его уровень требований, его бешеный темп работы. Его говенный характер, в конце-то концов. Да, Сукуна вполне готов признать: характер – говенный. Но именно он помог забраться настолько далеко. Настолько многого достичь. Так что – нет, Сукуна от такого варианта не в восторге. Вот только тот, кто этого зеленого пацана рекомендует – один из немногих, чьему мнению Сукуна доверяет. Очень, очень немногих. Годжо, безусловно, самодовольный бесячий ублюдок – но в людях разбирается, тут не поспоришь. А у этого пацана он сам преподавал, профессор распиздатый. Раньше Годжо не рекомендовал ему никого и никогда – и на ровном месте делать этого точно не стал бы. Так что – случай абсолютно уникальный. На секунду Сукуна задумывается: ну, тут одно из двух. Либо Годжо этого зеленого пацана лютой ненавистью ненавидит, раз под прицел акульих зубов Сукуны отправляет. Либо, напротив – по-настоящему в него верит. Первый вариант определенно звучит куда правдоподобнее. Потому что второй – это на грани ебучей фантастики. Так что… Ну, ладно. Сукуне как минимум – любопытно. Да и уволить пацана он всегда успеет. И при таком раскладе потом еще можно будет припоминать Годжо его всратые рекомендации – мелочь, а приятно. Так что Сукуна соглашается. И у него нет никаких особых ожиданий. Нет никаких расчетов на то, что волею Годжо на голову вдруг свалится идеальный ассистент, которому не захочется перегрызть глотку в первый же день его работы – за запредельный уровень тупости и бесполезности. Но вот наступает день, когда зеленый пацан должен Сукуне на глаза показаться. Короткий стук. Скрип двери. Шелест шагов. Сукуна лениво отрывает взгляд от документов, более чем готовый к очередному предсказуемому разочарованию. Впервые этого зеленого пацана видит. И…

***

Ох, ебать.

***

Чуть позже, когда в голове слегка прояснится, Сукуна мимолетно задумается о том, что у Годжо, вероятно, мог быть еще третий мотив. Тупо над ним, Сукуной, постебаться.

***

Дело все вот в чем – у Сукуны есть определенные правила, которые он предпочитает не нарушать. В числе таких правил – не смешивать работу и секс. И не на ровном месте оно появилось, это ебучее правило. Были прецеденты, чтоб их. Ассистенты-секретарши, которые после перепиха-другого на шею Сукуне вешались и холодный ободок себе на палец ожидали. Будто Сукуна хоть какой-то намек давал за пределами ебли – но некоторым никаких намеков и не нужно, чтобы воздушных замков настроить. Или чтобы учуять привкус денег и на него поплыть, глупо считая, что макрель сможет провести белую акулу. Пустоголовые, никчемные ебланы. Но Сукуна на своих проебах умеет учиться – не далеко бы он зашел, если бы не умел. И подобная раздражающая, отнимающая время мозгоебля – вместо просто ебли – ему абсолютно не нужна. Поэтому – да. Не смешивать работу и секс. А потом он видит этого зеленого пацана – Фушигуро Мегуми. Широкие плечи. Узкие бедра. Крепкие бицепсы. Длинные стройные ноги, которые отлично будут смотреться, обвившись вокруг бедер Сукуны. Личико – смазливое и вполне симпатичное. Его портит только холодное, равнодушное выражение. О, Сукуна бы посмотрел, как это лицо преобразилось бы от наслаждения, пока пацан будет выгибаться под ним. Послушал бы, как тот будет стонать, сам на член насаживаясь, и о большем умолять… В общем и в целом – ебать, да. Во всех смыслах. И во всех позах. Базовый инстинкт, чтоб его – перекрывающий собой все остальное. Тот инстинкт, который выебать-и-забыть. Ничего же катастрофического не случится, если Сукуна один раз пойдет против собственного же правила, а? В конце концов, правила ведь и созданы для того, чтобы их нарушать. А еще – исключения из правил эти правила только подтверждают. Ну и… Ну и прочая, служащая в качестве дерьмовых оправданий хуйня. Сукуна встряхивается. Не. Нахуй. Он в состоянии себя контролировать. Он в состоянии придерживаться собственных же ебучих правил. Он в состоянии, блядь, думать, прежде чем делать. Раздражающаяся хмурая складка между бровей пацана становится особенно глубокой – до Сукуны доходит, что он сам на какое-то время завис и на реплики пацана не реагировал. Докатился, бля. Сукуна тут же включается в разговор. Может ли он еще отказаться от этого пацана в качестве ассистента?.. Ну нет. Такой хуйни ему Годжо никогда не забудет. И не трус Сукуна, чтобы пасовать и отступать только из-за того, что пацан оказался слишком горячим. Да не такой уж и горячий он. Не такой уж и красивый. Не настолько, чтобы крышу из-за него сносило. Вполне себе проходной. Один из тысяч. Из миллионов. Если Сукуна повторит это мысленно достаточное количество раз – то точно в собственные слова поверит. Звучит, как охуенно надежный план – говорит себе Сукуна.

***

Охуенно надежный план не работает.

***

На следующие несколько дней Сукуна оказывается погребен под работой – и это, в общем-то, помогает. Ну, относительно – попросту не остается времени думать о чем-либо еще. Пацан мельтешит где-то там на фоне, что-то делает, бумажки и кофе таскает. Сукуна мало обращает на это внимание. Не бесит – и то ладно. Но вот с основным завалом наконец – покончено. Поток дел выравнивается. Сукуна получает возможность выдохнуть. Получает возможность растечься в кресле, откинув голову назад и прикрывая глаза. Получает возможность чуть меньше хотеть сдохнуть. Слышится стук в дверь. Короткий. Быстрый. Уверенный и твердый. Так стучит пацан – за эти несколько дней Сукуна успел выучить. Он лениво отзывается – слышится скрип двери. Открыв глаза и приподняв голову, Сукуна наблюдает за тем, как пацан вплывает в кабинет. Скучающе его рассматривает. Стальная жердь твердой, прямой осанки. Чернильно-черные волосы, контрастирующие с молочно-белой кожей. Приталенная рубашка, идеально облегающая и все, что надо, напоказ выставляющая. И эти ноги длинные, в штанины замурованные, которые уже несколько дней Сукуне покоя не дают – даже работа их из головы не выбила… А еще – стопка документов, которую пацан перед Сукуной опускает. Ну да. Точно. Он тут по делу. Черт. Тем не менее, документы Сукуна игнорирует, продолжая пацана рассматривать. В конце концов, после нескольких дней рабочего ада он заслужил свою минуту прекрасного. Потому что – ну, да. Пацан все-таки красив. Охуительно красив, сколько себя в обратном ни убеждай. Хм. Ну, опять же – Сукуна всегда успеет его уволить, не так ли? Вряд ли вот этот, зеленый и почти-вчера-выпустившийся, представляет из себя что-то большее, чем вереница всех остальных бездарных ассистентов Сукуны. Выебет его разок – и пусть катится. Может, он пацана потом даже порекомендует куда-нибудь. Из жалости. И чтобы над Годжо поржать, да. Ну а то, что пацан продержался несколько дней, ни разу не выбесив… Ну, так Сукуна был слишком занят. И вообще – новичкам везет. А еще правило у Сукуны какое-то дурацкое. С чего он вообще это придумал?.. А, ну да. Из-за всяких вешавшихся на шею ебланов. Так ебланы в мире будут всегда – будут подавляющей его частью. Стоит ли из-за этого себе в удовольствии отказывать?.. Пацан что-то говорит – но Сукуна его не слушает. Он спал часа три за последние двое суток, питался кофе и сигаретами. Ему пиздецки хочется расслабиться. А тут – такой шикарный повод для расслабиться. Хм. Есть, конечно, еще вариант, что пацан – не гей и даже не би. Но гей-радар Сукуны пока что ни разу не подводил – и сейчас он настроен весьма, весьма положительно. Как и весь остальной Сукуна. Так что… Ну, его выжатый, уже скользнувший в легкое возбуждение мозг не может отыскать причин, почему же он должен сказать себе «нет». Запоздало приходит понимание, что уже глубокий вечер – для самого Сукуны нет ничего нового в том, что допоздна засиживаться на работе. Ну а его ассистенту к такому ритму придется либо привыкнуть – либо валить, как и всем до него. Но, вальяжно поднявшись, Сукуна все же медленно идет к двери. Чтобы щелкнуть замком. А затем подходит к пацану сзади. Подается вперед, упираясь руками в столешницу по бокам от его бедер, в считанных дюймах от самого пацана, но пока что – пока что – не касаясь. С удовольствием слышит, как тот запинается на полуслове и резко замолкает. Мурлычет пацану на ухо: – Думаю, мы могли бы провести время куда занимательнее, чем за разбором этих скучных бумажек. На несколько секунд воцаряется тишина. Пацан перед ним – струной вытянутый, напряженный. Это не совсем тот сценарий, которого Сукуна ожидал – где-то на данном этапе перед ним уже должны активно ноги раздвигать, – но он только фыркает. Ничего, скоро это напряжение уйдет. Сукуна уверен. Ему никогда не отказывали. Нужно только немного подождать… Ожидание приводит к тому, что пацан вдруг холодным резким голосом говорит: – Либо вы сейчас же отойдете от меня на несколько шагов – либо я сломаю вам руку. На секунду внезапным поворотом Сукуну огревает настолько, что он даже удивленно моргает. Но быстро приходит в себя. Хмыкает, включаясь в предложенный сценарий – ладно, можно чуть-чуть и поиграть. И продолжает на ухо пацану интимно, с хрипотцой мурлыкать: – Это вряд ли. Думаю, я все же сильнее тебя буду, пацан. – Возможно, – абсолютно невозмутимо отвечает тот, все еще струной вытянутый и напряженный, ни единой мышцей не дергающийся; какого-то черта никак иначе, кроме этого напряжения, на близость Сукуны не реагирующий. – И что дальше? Будете насиловать, игнорируя сопротивление и затыкая рот, чтобы не орал? Сукуна моргает. И резко от пацана отдергивается, когда ему будто ведерко со льдом кто-то за ворот рубашки опрокидывает. Отступает на шаг-другой. Любой намек на возбуждение моментально вышибает и из головы, и из тела. Блядь. Какого хера?! – Я не заинтересован в таком, – чеканит Сукуна грубо, чуть рычаще – никакой больше интимности или хрипотцы в интонациях; никакого зуда желания под кожей. Только лед, обмораживающий внутренности. На это пацан, все еще стоящий к нему спиной, отвечает своим раздражающе-спокойным голосом: – А я не заинтересован в сексе со своим работодателем. После чего он все же оборачивается – только для того, чтобы, не удостоив Сукуну ни единым гребаным взглядом, тут же отправиться к двери с гордо вздернутым подбородком и спиной, выпрямленной стальной жердью. И только в дверном проеме пацан наконец замирает. Наконец поворачивается к Сукуне и, перехватив его взгляд своими мрачными, непроницаемыми глазами, холодно говорит: – Если это повторится еще раз – я напишу на вас заявление за домогательства. А затем пацан уходит – выскальзывает в коридор одним слитным, острым движением, и раздражающе тихо прикрывает за собой дверь. Даже не хлопает ею, чтоб его. Охуевший же Сукуна продолжает стоять и пялиться в эту чертову дверь. С абсолютно пустой головой. И этим ебаным фантомным ощущением обмораживающего внутренности льда.

***

Какого хера? – вновь запоздало всплывает в голове Сукуны вопрос. И ответа на него как-то нихуя не находится.

***

Сукуна бесится. Бесится из-за того, что пацан ему отказал – ему никогда не отказывали. Бесится из-за того, как именно отказал – с этим непроницаемым, холодным лицом, выражение которого ни на секунду не дрогнуло. Но еще сильнее Сукуна бесится из-за предположения, что он мог бы пацана изнасиловать. Сукуна, безусловно, мудак. У Сукуны, безусловно, дохренища недостатков – чего вслух он никогда не признает. Но насильником Сукуна не был никогда. Прежде чем с кем-либо трахаться, он всегда убеждался, что это обоюдно и по согласию. На него в принципе всегда сами вешались и ноги раздвигали. И сейчас Сукуна тоже нихрена делать не стал бы, пока пацан сам не сказал бы, что хочет. Остается еще, конечно, вариант, что его все же мужики не привлекают – но тогда пацан именно это и озвучил бы, а? Но нет, на деле он просто бросил, что не заинтересовал исключительно в сексе со своим работодателем, а значит… Черт возьми. Теперь пацан не просто скажет, что этого хочет – он будет Сукуну умолять. Будет сам подставляться и слезливо просить. О чем Сукуна обязательно позаботится, чтоб его. Это уже дело ебучего принципа. Так что после всего случившегося Сукуна начинает… Хм. Вести себя, как адекватный и здравомыслящий человек, умеющий составлять адекватные и здравые планы. Очевидно. Он больше не пытается клеиться к пацану прямым текстом и никогда его не касается – переть напролом после прямого отказа, и тем более всех этих нелепых, раздражающих обвинений, абсолютно не вариант. Но Сукуна умеет быть более тонким. Более завуалированным. Может извести пацана так, что у того ноги сами раздвигаться начнут. Поэтому Сукуна начинает с мелочей. То нависнет над пацаном и мягко дышит ему в шею, интимным полушепотом комментируя документы перед ними. То заставляет пацана быстро смотаться и купить ему рубашку – ну очень срочно нужно, конечно; а потом почти-стриптиз перед ним устраивает, начиная переодеваться до того, как пацан успевает свалить. То флиртует с кем-нибудь показательно, чтобы обязательно в поле зрения-слышимости пацана попадать – ревность и зависть отличные помощники; при этом Сукуна обращает минимум внимания на того, с кем флиртует, лишь по касательной отмечая уровень готовности этого человека ноги раздвинуть или быть нагнутым – уровень, который обычно зашкаливает. Но он тут не ради этого. У него тут план. План. Который. Нихрена. Не. Работает. Потому что пацан этот продолжает оставаться гребаной непрошибаемой глыбой. Ходит с этой своей рожей-кирпичом, ни разу не дрогнувшей. Он спокойно отступает на шаг-другой, если Сукуна подходит слишком близко. Когда возможности сделать это нет – просто пережидает, ни одной мышцей не дрогнув; ни лицевой, ни какой-либо еще. Лишь иногда холодным, до предела официальным тоном просит отойти – если, сам не замечая, Сукуна совсем уж перегибает и оказывается очень близок к тому, чтобы пацана коснуться. Все эти демонстративные переодевания в новую рубашку и почти-стриптизы на пацана тоже никак не действуют. Он лишь смотрит равнодушным, ни капли не заинтересованным взглядом – почти оскорбительно, черт возьми! – и ретируется тут же, как только представляется возможность. И на флирт Сукуны с другими этот гаденыш абсолютно не реагирует. Мажет равнодушным взглядом. Проходит мимо, будто Сукуна в его поле зрения – так, досадная помеха. Досадная – но легко игнорируемая. Сукуна бесится. Бесится. Бесится. Бесится еще сильнее, когда вспоминает о Годжо – и задумывается, а было ли все это частью его плана. Знал ли он, что все этим обернется – что Сукуна такую мощную ментальную оплеуху от пацана получит. И веселится ли он сейчас, гогочет ли над Сукуной, более чем собой довольный. Это вполне в его духе. Годжо ведь та еще сука. Может, не по профессии – зато по призванию. И Сукуна как-то не замечает, когда доходит в своих попытках вывести пацана из равновесия совсем до края. Потому что в один из тех вечеров, когда он заставляет пацана засиживаться в офисе допоздна без особой необходимости – Сукуна приводит в свой кабинет рандомную пассию для ебли-на-одну-ночь. Широко оскаливается, демонстративно проводя мимо пацана льнущую к нему, хлопающую глазами девицу. А потом, за закрытой дверью, устраивает шоу погромче – чтобы пацан, единственный оставшийся в офисе человек, точно во всех подробностях услышал. Чтобы обзавидовался – и от зависти обкончался. Когда же Сукуна из кабинета выходит, пацан… Пацан встречает его с абсолютно невозмутимым, непроницаемым выражением лица. Предельно холодным, вежливым тоном интересуется, нужно ли вызывать его пассии такси, когда та вываливается из кабинета следом за Сукуной – оттраханная и довольная жизнью. И – ничего. Никакой больше реакции. Нет даже хоть какого-то намека на ебучее смущение – ничего. Абсолютно ничего. Мало того, что секс был ниже среднего – так еще и толку от него никакого, блядь. Сукуна зло скрипит зубами. И сваливает оттуда, едва сдержав желание что-нибудь о стену ебнуть – возможно, собственную голову. А девку на попечение пацана оставляя – Сукуна даже лица ее не запоминает; вполне привычный расклад. Зато непроницаемое и равнодушное, бесяче-красивое лицо пацана стоит у него перед глазами всю дорогу до дома. Стоит перед глазами, когда Сукуна открывает бутылку виски – не так уж часто он пьет, тем более в одиночестве, тем более без повода. Но тут, нахрен, повод. Охуеть, какой повод. Это самое лицо из своей головы алкоголем вытравить.

***

Не вытравливается. Продолжает стоять перед глазами всю ночь, пока Сукуна накатывает. И накатывает. И накатывает.

***

Как же. Сука. Бесит.

***

Осознание того, что именно он сделал, настигает Сукуну следующим утром – вместе с головной болью и ненавистью ко всему ебаному миру. Потому что он никогда. Никогда до такого не опускался. Не смешивать работу и секс также значило – не тащить секс на работу. И эта часть правила не пришла с каким-то там ебучим опытом – она была изначально. Потому что ну очевидно же, блядь. А теперь… Да. Докатился. Когда Сукуна является в офис – его встречает вновь та самая невозмутимая маска на лице пацана; даже отвращения и презрения на ней не отыскать. А Сукуна уже и не бесится – добесился, молодец, отправляйся нахуй, – только устало передергивает плечами и отправляется в кабинет. Но в голове у него наконец что-то проясняется. И он прокручивает в ней все, что сотворил за последний месяц – с тех пор, как пацан к нему ассистентом устроился. Что, и впрямь прошел целый месяц? Ебаный пиздец. И… И Сукуна замирает, когда где-то в этот момент до него наконец доходит, что, за этот самый месяц, у него к пацану не было ни единой претензии. Что за целый долбаный месяц Сукуна не сделал ему ни единого замечания. И это, вообще-то… Ну, мало похоже на правду. Потому что ко всем – буквально ко всем – его предшественникам претензии летели с первого же дня и пулеметной очередью. Может, Сукуна всего лишь настолько увлекся той ебаниной, которую творил, что попросту не обращал внимания на проебы пацана. Звучит тоже не особенно правдоподобно – хуй на свою работу Сукуна даже в этот месяц не клал, – но все же. Не помешает проверить. Так что Сукуна на пробу дает пацану задания – серьезные задания, а не купи-мне-рубашку/пойди-туда-не-знаю-куда/сиди-в-офисе-допоздна-и-бессмысленно-перебирай-бумажки-потому-что-я-так-сказал. Что, Сукуна вот действительно такой херней страдал? Страдал. И что, пацан все это выполнял и ни разу нахуй его не послал? Не послал. Даже в тот раз, когда Сукуна к нему клеился – не послал, при всем своем холоде и жесткости оставаясь предельно вежливым. Ебаный. Пиздец. И со всеми заданиями пацан справляется на отлично – не прикопаешься. Документы составлены идеально. На планерках – все кратко и по делу. На переговорах – лицо непроницаемое, голос твердый, какую бы хуйню их потенциальные партнеры ни несли. Даже кофе у пацана выходит лучше, чем самый дорогой и распиздатый из ближайшей кофейни – хотя это не входит в его обязанности. Как не входит в его обязанности и многое из того, что Сукуна поручал ему за последний месяц. И при этом пацан выдерживает все рабочие заскоки Сукуны, вывозит все его требования, вливается в его бешеный ритм работы, идеи выдает такие, что мозг сам за них цепляется. И Сукуна… Сукуна повышает пацану – Фушигуро Мегуми, напоминает он себе – зарплату. И твердо говорит себе, что завязывает творить херню. Потому что Сукуна все же не совсем идиот – пусть даже именно как отбитый идиот весь последний месяц себя и вел. Но если бы он был не в состоянии рассмотреть потенциал и легко упускал в перспективе полезных ему людей-при-мозгах – то далеко бы не продвинулся. Жаль только, что в этот раз Сукуне понадобилось столько времени, чтобы наконец понять. А еще жаль, что он сходу изрядно похерил свой образ, как начальника, перед этим пацаном – перед Фушигуро – которого неплохо бы на месте ассистента удержать. Сукуна изрядно заебался от мельтешения лиц бесполезных людей, от которых никакого толку – тех, от кого толк есть, нужно уметь ценить. Сукуна знает. Кажется, Годжо, ублюдок этот, все же понимал, что делает, когда Фушигуро Мегуми ему рекомендовал.

***

А Сукуне пришло время за свои проебы расплачиваться. И свои проебы исправлять.

***

Когда проходит первый день. Второй. Третий. А Сукуна так и не начинает опять творить обычную для него за последнее время дичь – Фушигуро, этот непроницаемый засранец, начинает поглядывать на него с легким намеком на опаску. Ха. Смешно. Первый раз, когда получилось спровоцировать его на хоть какой-то отголосок эмоции – случился как раз из-за того, что Сукуна наконец ведет себя адекватно. Такого поворота даже ты не ожидал, а, Фушигуро? В конце концов, когда Фушигуро приносит очередную стопку документов, хмуро и настороженно на Сукуну поглядывая – тот хмыкает. И говорит предельно честно – потому что, опять же, если бы он не умел свои проебы признавать, то далеко бы не зашел. – Успокойся. Я вел себя, как еблан – но этого больше не повторится, – на секунду Сукуна замолкает, раздумывая – а затем все же добавляет: – Ты отлично показал себя за последний месяц, и я не собираюсь терять хорошего работника. Спасибо, что думал головой, а не членом, в отличие от меня. Потому что ему не кажется, что Фушигуро из тех людей, кто оценил бы пустые извинения – да и сам Сукуна извиняться не привык, чего уж. Но, опять же – нужно уметь ценить людей с мозгами и хотя бы изредка им об этом говорить. А еще ему совершенно точно есть, за что Фушигуро благодарить. По собственной глупости Сукуна чуть не проебал что-то ценное – для работы ценное. Думать членом – хреновая идея, надо запомнить и в список своих мысленных правил записать. Хотя раньше Сукуне казалось, что такое записывать туда не нужно – слишком очевидно. До недавних пор его поступками все же всегда управлял мозг, каким бы сильным ни было желание. Взгляд Сукуны на секунду соскальзывает на длинную крепкую шею Фушигуро, на острие кадыка, на край ключицы, едва выглядывающей из-за ворота рубашки… Из легких вырывается чуть более тяжелый выдох, чем нужно. И он резко возвращает взгляд к глазам Фушигуро – охеренно красивым, глубоким глазам. Сукуна весь внутренне встряхивается. Сосредоточься, блядь. А в это время Фушигуро все еще смотрит настороженно – но коротко кивает. Так же коротко, равнодушно бросает: – Всегда пожалуйста. Мысленно хмыкнув – ха, все-таки этому пацану палец в рот не клади, отгрызет до локтя, – Сукуна поднимается с кресла и протягивает Фушигуро руку. – Добро пожаловать в команду. Секундная пауза. После чего Фушигро пожимает его руку твердой, крепкой хваткой – и Сукуна, ощущающий чужую чуть грубоватую, сильную ладонь, сдерживает странное, иррациональное желание осторожно провести по костяшке его большого пальца подушечкой своего. Ну уж нет. Сукуна не собирается творить какую-то ебанину и опять все к хуям херить. Чудо, что пацан вывез этот месяц – любой другой на его месте сбежал бы, – и теперь Сукуна собирается держаться в рамках привычного для него разделения работы-и-секса. Ничего особенного. Ничего необычного. Это не должно быть трудно.

***

И это не будет трудно, – говорит себе Сукуна. И даже в собственные слова почти верит.

***

Так между ним и Фушигуро устанавливаются исключительно деловые, рабочие отношения. Потому что Фушигуро действительно оказывается отличным ассистентом. Лучшим, чем Сукуна мог бы даже в самых смелых мечтах надеяться. Он легко подстраивается под темп и ритм Сукуны, все документы всегда на столе Сукуны раньше, чем он успел бы о чем-либо напомнить, кофе Фушигуро до сих пор – лучший кофе, который Сукуна когда-либо пробовал, хотя это все так же не входит в обязанности его ассистента. А еще Фушигуро оказывается единственным, кто в состоянии сказать Сукуне, что он ведет себя, как упрямый еблан, если, ну… Он ведет себя, как упрямый еблан. Если отказывается заключить какую-то выгодную сделку из-за несущественной мелочи, если наорет на какого-нибудь работника за мизерную ошибку, если сутками безвылазно в офисе сидит. Фушигуро, конечно, слишком вежлив и слишком хорошо держит дистанцию, чтобы прямо сказать: «Ты еблан, завязывай». Но у него, холодно-непрошибаемого, находятся свои методы донести мысль так, чтобы и вежливо, и ядовито, и в точку попадало. И в какой-то момент Сукуна осознает, что прислушивается – потому что все замечания Фушигуро всегда по делу. И в какой-то момент Сукуна осознает, что Фушигуро просиживает сутками в офисе вместе с ним – неизменно помогая рабочие завалы разгребать. И в какой-то момент Сукуна осознает, что Фушигуро делает пиздецки, пиздецки больше, чем должен обычный ассистент – и при этом Сукуна все еще платит ему пиздецки недостаточно. Так что он повышает Фушигуро зарплату. Еще раз. И присутствие Фушигуро рядом – за правым плечом, по правую руку – становится привычным. Рутинным. Привычным становится поменьше задерживать на нем взгляд – потому что ну есть для этого определенные, вполне конкретные причины, чтоб их. И так неделя проходит за неделей. Один месяц перетекает в следующий. И все вливается в обычную колею. Становится до того обыденным, что Сукуна уже и вспомнить не может времени, когда без Фушигуро справлялся.

***

Не хочет, в общем-то, вспоминать.

***

И однажды, когда Фушигуро знакомо непроницаемо и ровно произносит: – Вы уже третьи сутки проводите в офисе и никому не окажете услугу, если будете не в состоянии соображать из-за недосыпа. Сукуна тихо фыркает на эту предельно-вежливую прямолинейность – и оборачивается к Фушигуро, уже собираясь реплику как-то отбить. Но вдруг взгляд за что-то цепляется – Сукуна замирает. Приглядывается к Фушигуро внимательнее. Пристальнее. Делает именно то, чего, в общем-то, очень старательно не делал неделями – неделями очень старательно не смотрел. Лишь вскользь мазал взглядом, запрещая себе залипать, зависать; запрещая себе хотеть, черт возьми. Неделями из головы вытравливал – только теперь уже без алкоголя; слишком это жалкий вариант. Тем более, что все равно нихрена не помогло в тот, единственный раз. И даже получалось убедить себя, что вроде бы все выходило, как задумывалось. Все нормально. Отлично. Какое-то гребаное желание секса не должно Сукуной управлять – не должно им управлять и уязвленное гигантское эго. Ну отказали тебе – бывает; не ебаный апокалипсис. Смирись с этим, Рёмен. И шагай уже дальше. Пиздуй уверенно. У них – исключительно деловые отношения. Начальник – ассистент. Ничего большего. Ничего личного. Все по плану. Только нужно поменьше смотреть. Что Сукуна, в общем-то, и делал – поэтому ни черта не заметил раньше. Зато замечает сейчас. Замечает тени под глазами, которых точно не было, когда Фушигуро впервые порог этого кабинета переступил. Замечает, что его и без того молочно-белая кожа стала слишком уж бледной – почти отдает синеватым. Замечает, что и скулы его охуительные стали слишком уж острыми – это уже выглядит болезненно. Замечает, что и костяшки на его запястьях стали слишком уж сильно выпирать. Сукуна почти уверен, что и под рубашкой Фушигуро обнаружил бы сплошные торчащие ребра. Он хмурится, когда при мысли о Фушигуро-без-рубашки – мысли, которую он очень старательно, блядь, не думает – впервые ощущает не легкий, бесконтрольный прилив возбуждения. А ощутимый прилив беспокойства. Именно в этот момент Сукуна не просто осознает, но и по-настоящему задумывается о том, что, вообще-то, все то время, которое он сам проводит в офисе – Фушигуро остается рядом. Что он всегда – рядом. Не то чтобы Сукуна раньше этого не знал, просто… Не акцентировал внимание? Или что-то вроде? Просто за прошедшие месяцы он уже настолько привык это воспринимать, как данность, что... Блядь. – Уж кто бы говорил, – хмыкает Сукуна в конце концов невесело и, когда Фушигуро поднимает на него непонимающий взгляд – продолжает, сдержав желание по-детски закатить глаза. – Ты сам-то себя когда в последний раз в зеркале видел? – Сегодня утром, – с привычной невозмутимостью парирует Фушигуро. – Ничего нового не увидел. – А я вот вижу, – припечатывает Сукуна, игнорируя скользнувшую в голос Фушигуро едва уловимую едкость. – Эти синяки под глазами вижу, которые на пол-лица разрослись – хотя раньше их там точно не было. А еще вижу, что у тебя кожа стала такая бледная, что почти синяя, и кости уже выпирают. Ты вообще хоть что-нибудь ешь, а? Ну, серьезно. Ощущение, что в Фушигуро остались только эти кости да мышцы, обтянутые бледной кожей. Какого хуя? И почему Сукуна это игнорировал? Что он там думал о надо-ценить-тех-от-кого-есть-толк, а? Но в это время сам настолько увлекся своими попытками задушить глубоко внутри любое желание по отношению к Фушигуро – что загнал себя на другую крайность и перестал важное вокруг замечать. Какой безнадежный еблан. Сукуна вдруг ощущает вспышку раздражения, потому что – ну какого ж хуя. И это раздражение разгорается только сильнее, когда Фушигуро безразлично пожимает плечами. – Я в порядке. Потому что – нет. Нихуя. Не в порядке он. Сукуна загонял его так, что от Фушигуро скоро одна только тень останется – а засранец ни разу ни на что не пожаловался, ни разу не возмутился. И собственный – очередной – проеб пора исправлять. Поднявшись на ноги, Сукуна сдергивает пиджак со спинки кресла и накидывает себе на плечи. Припечатывает не терпящим возражений тоном: – Мы идем ужинать. И тут же отправляется к двери… Когда понимает, что Фушигуро за ним не следует. А. Ну да. Сукуна слишком привык к тому, что если речь идет о работе – то Фушигуро, кажется, делает что-то даже раньше, чем он успевает приказ озвучить. И забыл. В повседневности Фушигуро не тот, кто безропотно будет любую хуйню выполнять. Длинно выдохнув, Сукуна оборачивается, прикидывая, как бы объяснить своему охрененно умному и охрененно бестолковому ассистенту, что вылавливать потом на ветру его исхудавшее тело нет никакого желания. Да, возможно, Сукуна немного драматизирует. Возможно, тело Фушигуро, хоть и исхудавшее, остается сильным, жилистым, с этими его бицепсами и крепкими длинными ногами, и в данную сторону ему совершенно, абсолютно нельзя думать, месяцами, бля, запрещает себе думать… И Сукуна сталкивается с настороженным, хмурым взглядом тоже поднявшегося Фушигуро. И. Черт. Только теперь до него доходит. Только теперь Сукуна вспоминает тот, первый месяц, когда Фушигуро только начал на него работать – и понимает, как именно в виду того месяца могло прозвучать сегодняшнее, да еще и приказное приглашение на ужин. Вот же нахуй. – Я не имел в виду ничего такого, – тут же пытается объясниться Сукуна. – Просто ужин. Как процесс употребления пищи. Потому что тебе, очевидно, очень нужна пища. Никаких намеков, клянусь. Я не буду распускать руки и вести себя, как еблан. Мы просто поедим. И, может, немного поговорим. На чисто рабочие темы поговорим. Бля. Почему ты просто меня не заткнешь, а? Сукуна не может вспомнить, когда в последний раз срывался в такой беспорядочный, почти лихорадочный поток слов, и, сукаблядь, как же это дохуя жалко, и Фушигуро прав, ему определенно нужен сон, раз он уже двух слов связать не в состоянии. Но… Но. Пока Сукуна вел себя, как невнятно бормочущий придурок – из глаз Фушигуро ушло напряжение и настороженность. Взгляд его, как всегда непроницаемый и закрытый – все же чуть-чуть прояснился. А еще. Сукуне показалось – или на последней фразе у него слегка дернулся уголок губ? Сердце почему-то пропускает удар – но Сукуна игнорирует. Это недосып. И перегруз. И вообще – им обоим пожрать надо, да. – Ты можешь отказаться, если хочешь. Это никак не повлияет на работу, – все же добавляет Сукуна – уже привычно тверже и спокойнее. Просто на всякий случай, хоть и осознает, что и без его напоминаний Фушигуро не станет делать того, чего делать не хочет. И никто его не заставит – в том числе и Сукуна. И вдруг Сукуна не может понять, почему так взбесился, когда Фушигуро ему отказал. То есть, понять-то может, конечно – просто сейчас очень далеко от бешенства чувство, которое возникает в собственной грудной клетке при мысли о том, что Фушигуро более чем в состоянии за себя постоять. Что он для этого достаточно силен. Упрям. Умен. Лучше бы Сукуне не задумываться, что именно это за чувство. Нахуй. То самое дерьмо, в которое лучше не влезать – даже если обитает оно внутри самого Сукуны. А Фушигуро тем временем лишь чуть качает головой со странной тенью на донышке обычно непроницаемых глаз – и так, будто поверить в глупость Сукуны не может. Справедливости ради – Сукуна и сам в свою глупость не может поверить. – Пойдемте уже, – спокойно отвечает Фушигуро, успевший сложить документы за то время, пока Сукуна тут себя заебись каким оратором выставлял – после чего выходит из кабинета, пройдя в считанных дюймах от Сукуны. И Сукуна понимает, насколько был напряжен, лишь когда ощутимо расслабляется после ответа Фушигуро. Понимает, что даже не дышал в ожидании этого ответа – лишь когда наконец делает вдох. А затем выходит следом за Фушигуро.

***

И, нет. Сукуна совсем не вдохнул глубже, сильнее нужного, пытаясь впитать запах проходящего мимо Фушигуро прежде, чем за ним отправиться. Вот вообще нет. Что за херня?

***

А затем Сукуна отводит Фушигуро в один из своих любимых ресторанов. А затем они ужинают. И это не первый раз, когда Сукуна с Фушигуро вместе едят – в офисе уже неоднократно заказывали еду, когда либо допоздна засиживались, либо проебывали обед. Если, конечно, попутно о еде вспоминали. Но – сейчас определенно первый раз, когда они в принципе взаимодействуют за пределами офисных стен. И это оказывается восхитительно легко. Легко завязать и поддержать разговор. Легко обмениваться взаимными беззлобно-едкими репликами. И это, вроде бы, не должно отличаться от их привычного взаимодействия в офисе – но оно кардинально отличается. Потому что сейчас их разговор не ограничивается только рабочей тематикой. Потому что сейчас Фушигуро кажется самую чуточку более расслабленным – и от того менее официально-вежливым; более дружелюбно-ядовитым, подшучивающим. Потому что, когда Сукуна случайно – ну правда случайно – сбивается и вместо фамилии называет Фушигуро по имени, тот не исправляет его. Мегуми не исправляет его. Вроде бы, мелочь, которой в любой другой ситуации – с кем-либо другим – Сукуна не придал бы значения. И сейчас бы тоже не придавать. И сейчас бы Сукуне не обращать внимания на все то, на что он очень, очень старательно не обращает внимания в офисе; когда очень, очень старательно на Мегуми не смотрит, да. Потому что Мегуми красив. Охренительно красив. Когда-то, в первый день знакомства, Сукуна мысленно назвал его лицо смазливым – сейчас ему хочется себе за это врезать. Тогда это было почти бессознательной попыткой Мегуми оскорбить – невъебенно огромное эго Рёмена Сукуны задели его холодность и равнодушие. Сейчас же... Сейчас Сукуна признает – Мегуми совсем не смазливый. Он острый. Жесткий. Как сталь. Как клинок. И красота его, как красота клинка – холодная и опасная. Что там Сукуна сам себе говорил? Что у него вполне успешно выходит Мегуми из своей головы выкорчевать? Пф-ф. Но, да, в офисе Сукуна все же всегда держит себя в рамках, говорит себе, что не видит, не замечает; что к Мегуми его совсем не тянет – потому что он не настолько идиот, чтобы опять полезть к нему и все к чертям испортить. Второй раз Мегуми едва ли будет терпеть – и попросту уйдет. А Сукуне совсем не хочется его терять. Как работника терять, конечно. И Сукуна пиздецки надеется, что сейчас, в уютной атмосфере ресторана и их разговора, когда контролировать себя выходит в разы хуже – Мегуми не заметит, что он временами залипает и начинает откровенно пялиться, пока в очередной раз себя не одергивает. Но Мегуми, кажется, и впрямь не замечает – либо же достаточно вежлив, чтобы сделать вид, будто не замечает. Учитывая уровень его внимательности – второе куда вероятнее. И их ужин проходит за неспешным, приятным разговором, и Сукуна за этот разговор узнает о Мегуми больше, чем за все месяцы их совместной работы, и он вдруг начинает чувствовать себя жадным, и ему хочется узнать еще больше, и больше. Но ужин – заканчивается. И вот они поднимаются. И Сукуна расплачивается за обоих – Мегуми на это хмурится, но Сукуна отвечает, что это как деловая встреча, все за счет компании. Мегуми с неприкрытой иронией фыркает. – И как вы не разорились с такими «деловыми» встречами. Приходится проглотить слова о том, что такие «деловые» встречи для Сукуны – редкость. До того редкость, что в первый раз. Потому что обычно все его встречи за пределами офиса и связанных с ним рабочих дел – это поебаться без прелюдий вроде ресторанов. Потому что это первый раз, когда он приводит кого-то поесть из-за беспокойства об этом человеке. Потому что Сукуна в принципе беспокоиться о ком-либо не привык. А тут – вот. Опять докатился, бля. Но теперь уже в совсем другую сторону. И лучше не задумываться о том, как именно – и почему именно – к такому пришел. Лучше не задумываться – но Сукуна опять смотрит на эти идиотские тени под глазами Мегуми, на его болезненно-бледную кожу. И понимает, что даже это не портит его, менее красивым не делает – какой же засранец. И приходится бороться с желанием отвести Мегуми к себе, укутать его в одеяло, уложить в постель и проследить, чтобы проспал как минимум следующие сутки. Но вот такое свалить на чисто-рабочие-отношения и «деловые» встречи уж точно не выйдет. Поэтому, когда они из ресторана выходят, Сукуна только говорит: – Чтобы до понедельника я в офисе тебя не видел, – вспоминая о том, что в последние недели Мегуми и по субботам допоздна работал, а иногда Сукуна его и вовсе по воскресеньям выдергивал – что за охуенный начальник, а. Но Мегуми никогда не жаловался. Всегда лучше, чем на отлично, работу исполнял. И Сукуна добавляет прежде, чем Мегуми успевает начать спорить – а ведь он явно уже собирается: – За счет компании, конечно. – Но я в порядке, – все равно вновь принимается хмуро твердить свое Мегуми – и Сукуна чуть раздраженно отвечает: – Считай, что это рабочий приказ тебе. Перестать выглядеть, как ходячий труп. Мегуми фыркает, совершенно невпечатленный – но больше не спорит. Соглашается даже, когда Сукуна рискует – и предлагает отвести его домой. И даже не сбивается при этом в поток лихорадочных объяснений, что это не то, и не о том, и никаких скрытых подтекстов, ага. Успех, блядь. И только тогда Сукуна наконец задумывается – а как именно Мегуми обычно добирается домой после их посиделок допоздна в офисе? Блядь. Сукуна еблан? Сукуна еблан. Раньше предлагать подвести Мегуми он все же не рисковал – думал, с учетом первого ебучего месяца их знакомства тот может понять неправильно. Но, раз с ужином все прошло нормально, раз сейчас Мегуми не против, чтобы Сукуна его подвез – недопониманий не должно возникнуть и в будущем. Так что теперь он твердо решает, что отныне у Мегуми проблем с транспортом не будет. В этом упрямый засранец точно его не переспорит.

***

И вот автомобиль Сукуны останавливается рядом с домом Мегуми – поездка выдается слишком уж быстрой, как на его абсолютно непредвзятый взгляд. И вот пальцы Мегуми уже тянутся к дверной ручке – Сукуна сдерживает глупый, иррациональный порыв его остановить. Впрочем, Мегуми не спешит ее открывать. Почему-то медлит сам. Пару секунд, кажется, колеблется – крайне редкое для него состояния, – а потом поворачивается к Сукуне. Смотрит на него хмуро. Твердо. Будто бы даже чуточку строго. – Но вам все же не помешало бы поспать. Сукуна моргает. Медленно вспоминает, с чего вообще этим вечером все началось. Да, точно. С замечания Мегуми о том, что он уже третьи сутки в офисе, и с сомнений в его способности нормально соображать при таком недосыпе. В грудной клетке будто бы что-то теплое разливается, солнечными лучами по песку – очень незнакомое, приятное, и вместе с тем до пиздеца пугающее чувство. Впрочем, прогонять его Сукуне совсем не хочется. Он только откидывается на сидении, чуть поворачивает голову набок, перехватывая взгляд Мегуми, и, ухмыльнувшись, говорит: – Это приказ? Выходит не совсем так, как планировалось. Не с беззлобной насмешкой – полушепотом, хрипловатым и опасно-низким, дразнящим. Взгляд Мегуми – внимательный, пристальный. Абсолютно нечитаемый. На мгновение Сукуна успевает почти испугаться, что проебался и все испортил – но, после пары секунд молчания, Мегуми вдруг отзывается. Всего одно короткое, чеканное слово. – Приказ. И голос его тоже – тише, ниже обычного. И у Сукуны в горле пересыхает – приходится с силой застрявшую в глотке Сахару сглотнуть. И Мегуми не звучит приказывающим по-настоящему – но звучит твердо, без намека на шутку. А Сукуна, который, вообще-то, терпеть не может подчиняться. Терпеть не может, когда ему указывают, что делать… – Слушаюсь, – выдыхает сипло. Тоже без намека на шутку. Потому что против слова Мегуми ему идти отчего-то совсем не хочется. И он думает о том, что, по приезде домой, и впрямь послушно отправится спать – хотя не особенно в сон и клонит; с его ритмом жизни Сукуна привык сутки проводить в бодрствовании. Но так давно никто не обращал внимания на то, сколько он там спит. Так давно никому не было хоть сколько-то не похуй. Так давно о нем никто не заботился – может быть, никогда. И будь на месте Мегуми сейчас кто-либо другой – Сукуна едва ли прислушался бы. Едва ли позволил бы так с собой говорить. Едва ли нахуй не послал бы. Но перед ним – Мегуми. И Мегуми, конечно же, думает о недосыпе Сукуны только в контексте того, насколько он будет работоспособен. И Мегуми, конечно же, хоть сколько-то не плевать только потому, что Сукуна – его начальник. Исключительно деловые отношения. Начальник – ассистент, ага. Но… Сукуна ведь может на секунду представить себе, что за этим скрыто что-то большее? Что Мегуми не плевать на него, Сукуну – как на человека, а не как на своего начальника? Представить себе – и не задумываться, почему так сильно это представить хочется? Может представить себе здесь, в пределах салона автомобиля, в окружающей их чернильной ночи, в мире на двоих, где взгляд Мегуми, потемневший и нечитаемый, абсолютно завораживающий – к Сукуне прикован. Где между ними, кажется, что-то наэлектризовывается. Нарастает. Где дурное сердце в ребра ломиться принимается. Где Сукуну стальными тросами начинает к Мегуми тащить… Но затем Мегуми резко выпрямляется. Коротко кивает. Все-таки открывает дверцу машины – и выскальзывает в ночь. Момент по швам трещит. Лопается. Сукуна немного оторопело моргает, медленно приходя в себя. Хрипло выдыхает. Что он только что чуть не?.. Блядь. Лучше не задумываться. Лучше не надо. Лучше в это, внутреннее свое дерьмо – не закапываться. Не выкопаешься потом. Может, никакого момента и не было – а ему только померещилось. Да, точно. Померещилось. Или же момент этот существовал только для Сукуны; только в голове Сукуны. А Мегуми – рациональный, здравомыслящий – оборвал его раньше, чем Сукуна сделал бы… Что-то. Что-то, за что потом заявление об увольнении на свой стол заполучил бы. Блядь. Провожая взглядом спину Мегуми, скрывающуюся за дверью его дома – Сукуна, из которого остатки морока вымывает, ощущает себя странно. Странно от того, что повел кого-то в ресторан; отвез домой. Что весь вечер провел за приятными разговорами – что говорил сам, без притворства и искренне; что действительно внимательно слушал, а не только создавал иллюзию. И все это – не закончилось сексом. Все это в принципе не ради секса было – бля, да он для простой ебли столько усилий никогда и не прилагал. Но – вот же. Сукуна находится здесь и сейчас, в этой точке. И, садясь обратно в машину и проворачивая ключ в зажигании, он осознает, что, в общем-то, совершенно не против; что совсем не ощущает себя разочарованным. Что очень даже наоборот. Давно себя таким живым не ощущал.

***

Сейчас – вечер четверга. Мегуми не будет всего лишь три дня – плюс тот факт, что два из них, чисто технически, все же выходные. Ерунда какая, – говорит себе Сукуна. Как-то же он справлялся раньше, когда рядом имелись в лучшем случае тупые и бесполезные уебаны… то есть, ассистенты. За три дня ничего не случится, да?

***

…и за эти три дня Сукуна понимает, насколько же привык на Мегуми полагаться. Понимает, что то и дело собирается к Мегуми за помощью обратиться. Что оборачивается, ожидая увидеть его рядом со своим правым плечом, когда подписывает договор. Что тянется к телефону, планируя вызвать его к себе в кабинет. Что, сидя опять в воскресенье в офисе, хочет его набрать… Черт. Сукуна может продержаться один три дня, ясно? Он же не ребенок, в конце-то концов! Когда Мегуми приходит в офис в понедельник и после короткого стука заглядывает в кабинет Сукуны – тот тут же отрывает взгляд от бумаг. Пристально рассматривает его с головы до ног, акцентируя внимание на лице. И очень надеется, что в собственных чертах не отражается то облегчение, которое он испытывает, понимая, что у Мегуми, пусть и все еще слишком худощавого – такое точно за три дня не исправишь, – но все же стал более здоровым цвет лица и значительно уменьшились тени под глазами. Сам же Мегуми тем временем вздергивает бровь, встречаясь взглядом с Сукуной. Говорит своим привычно-невозмутимым голосом: – Рад обнаружить офис в целости и сохранности. Скрытая в этих словах ирония и подразумеваемое сомнение чертовски оскорбительны – даже если вместе с тем чертовски точны, – поэтому Сукуна спешит защититься, надеясь, что выглядит и звучит достаточно убедительно. – Он может продержаться без тебя три дня, Фушигуро. – Шеф чуть не устроил виселицу посреди приемной. Больше никогда не покидай нас, Мегуми! – слышится чей-то приглушенный голос за пределами видимости Сукуны – Мегуми так и стоит в открытом дверном проеме, привалившись к нему плечом. Сукуна раздраженно зыркает, уже собирается рявкнуть и кого-нибудь уволить – чисто рандомно ткнув в того, кому не повезет, потому что по голосу он комментатора-без-инстинкта-самосохранения не узнал. Но вдруг замечает, что выражение лица Мегуми, всегда холодно-равнодушное – едва уловимо, странно смягчается, и сердце Сукуны опять делает эту стремную штуку с пропуском удара. Возможно, ему стоит обратиться к врачу. – Кажется, я совсем мягкотелым стал, раз они так распоясались, – в конце концов, лишь беззлобно ворчит он. – Очень может быть, – все с тем же странным выражением лица отвечает Мегуми, прежде чем выйти и дверь за собой прикрыть. Что за восхитительный засранец, а.

***

И где-то здесь Сукуна, глядя на закрывшуюся дверь и задумчиво водя пальцами по подбородку, наконец понимает. Ему ведь и впрямь было сложно продержаться на работе без Мегуми каких-то три ебучих дня – два из которых теоретически-выходные, ага. Неоспоримый факт, что бы Сукуна там вслух ни говорил. А значит, если Мегуми продержится под его началом год и не сбежит, то в него нужно руками-ногами цепляться – исключительно как в талантливого работника, конечно! – и предлагать ему должность посерьезнее. Да, такого ассистента лишаться не хочется – Сукуна уверен процентов на двести, что еще одного хоть отдаленно похожего он нигде не найдет. Вот только оставлять талант гнить на должности какого-то там ассистента будет эпичнейшей глупостью с его стороны. Сукуна бы и прямо сейчас Мегуми повысил – но, чисто объективно, тот ведь и правда лишь недавно выпустился, ему не помешает набраться немного опыта, прежде чем за что-то более серьезное браться. Удовлетворенно хмыкнув, Сукуна возвращается к бумагам. В общем и в целом – да. Решение вполне себе принято. Какой-то год для Мегуми с его упрямством и силой воли едва ли срок.

***

И после того их ужина все, ну, остается точно так же, как было. За исключением того, что в то же время. Абсолютно меняется. И теперь Сукуна старается следить за тем, чтобы не забывать заказывать еду, если они с Мегуми заняты работой. В приказном порядке отправляет его домой, если замечает слишком явные признаки усталости; пару раз, когда Мегуми особенно упирается – сам вызывает ему такси, игнорируя едкие замечания засранца о том, кто тут чей ассистент. Если же они вместе засиживаются допоздна – то Сукуна начинает подвозить его сам, как и решил тем вечером; это становится их новой нормой. Нормой также становятся и эти сбои в работе сердца Сукуны – точно к врачу обратиться нужно. Ну а то, что сбои случаются каждый раз, когда Сукуна на Мегуми залипает – то это чистое совпадение, конечно. Но не залипать на Мегуми становится все сложнее. И сложнее. И сложнее. Даже в пределах офиса – что уж говорить об их ставших почти регулярными «деловых» ужинах, во время которых Мегуми кажется все более расслабленным, и они переходят на все более личные темы, и Сукуна вдруг ловит себя на том, что смеется и улыбается в компании Мегуми. Хотя вспомнить не может, когда в принципе в последний раз смеялся и улыбался. И в грудной клетке, там, в районе ребер – разрастается, растекается. Что-то абсолютно незнакомое, пугающее, но теплое и приятное – что-то, на одного только Мегуми направленное. Сукуна старается об этом что-то поменьше думать. Старается на это что-то поменьше внимания обращать.

***

Но вот Сукуна в очередной раз смотрит на Мегуми. И дурное сердце в очередной раз напоминает о себе, вполне отчетливо давая понять. Тут уже ни один врач не поможет. Тут уже не диагноз. Тут, скорее, приговор.

***

Черт возьми.

***

И однажды Сукуна абсолютно случайно видит Мегуми глубоким вечером на безлюдной улице – тот редкий случай, когда суббота, их официальный выходной, оказывается действительно выходным. И у Сукуны тут же дурное сердце с ритма сбивается, а уголки губ дергаются – что за глупость. Они не виделись всего какие-то сутки. Не мог же Сукуна соскучиться, да? Он в принципе ни по кому не скучает – такое по определению невозможно. Тем более, если дело касается всего лишь какого-то ассистента. …всего лишь какого-то ассистента. Ха. Даже в собственных ушах Сукуны это звучит, как херня какая-то. Вот только уже в следующую секунду любой намек на улыбку соскальзывает с губ, а в грудной клетке сжимается – но теперь уже по совсем другой причине. Сжимается тревожно. А через мгновение уже – неприкрыто зло. Через мгновение уже ярость разгорается и распаляется за ребрами – алая, оскаленная. Потому что, подойдя ближе, Сукуна замечает, что Мегуми не один – к нему пристает какой-то бугай-мудак с сальной улыбочкой и вполне очевидными намерениями. Ярость вскипает от нуля – и далеко за максимум в считанные секунды. Сукуна тут же срывается с места, рыча и сжимая в кулаки руки… Но не успевает даже добраться, когда Мегуми делает шаг вперед. Вбок. Всего несколько слаженных, точных движений – и вот он уже выкручивает бугаю руку, прижимая его к стене. Пока Сукуна ошарашенно и завороженно застывает, пытаясь заново отыскать связь с миром – мудак уже сверкает пятками, от Мегуми сбегая. Наконец, Сукуна все же отмирает. Преодолевает те несколько ярдов, что его от Мегуми еще отделяли. Выдыхает хрипло и чуть-чуть беспомощно. – Это было... – «горячо», – чуть не ляпает Сукуна бездумно, но успевает себя остановить и вслух все же произносит куда более адекватное: – Впечатляюще. Мегуми, явно до этого присутствия Сукуны не замечавший – резко оборачивается. На секунду его взгляд все еще – темный и полыхающий, пресыщенный опасностью и угрозой; его руки все еще сжаты в кулаки. Но затем Мегуми понимает, кто именно перед ним – и кулаки разжимаются, и взгляд едва уловимо смягчается, и весь он ощутимо расслабляется. – Я же говорил, что мог бы сломать тебе руку, – невозмутимо вздергивает бровь Мегуми. И. О да. Определенно говорил. Приходится прикусить язык, лишь бы не ляпнуть что-нибудь похуже простого «горячо». Приходится заставить себя отступить на шаг-другой, чтобы не прижать Мегуми к стене и не сделать что-нибудь, за что Сукуна, вероятно, будет потом красоваться переломом. И, ладно, перелом его не так уж и пугает – бывало и похуже. Но вот вновь мелькнувшая мысль о заявлении об увольнении на собственном столе? Еще как. До пиздеца. Сука. Пугает. Сукуна смотрит в глаза Мегуми, больше не настороженные и без следа угрозы – но все еще темные, мрачные; все еще с тенью преисподних, готовых на кости разобрать любого, кто без спросу сунется. И приказывает себе в глазах его не пропадать.

***

Впрочем, приказ этот Сукуна давно уже тотально проебал.

***

После этого игнорировать происходящее уже нихрена не выходит. Выбросить из головы образ яростного, мрачного Мегуми – нихрена не выходит. Справедливости ради – Мегуми в принципе из головы выбросить все последние месяцы нихрена. Не. Выходит. И это совсем не похоже на то выебать-и-забыть, которое было в самом начале – базовый инстинкт, вот это все. Это что-то... Большее. Всеобъемлющее. Сукуна хочет Мегуми – да никогда хотеть и не переставал, блядь. Но за последнее месяцы это выросло. Окрепло. Теперь это что-то... ...это что-то до пиздеца пугает.

***

– Я так понимаю, мой дорогой Мегуми внес некоторое… разнообразие в твою скучную мудацкую жизнь. – Заткнись, Годжо. Но Годжо по ту сторону телефона только ржет, сука такая – и какого хуя звонил-то, спрашивается? Впрочем, очевидно, какого хуя – чтобы над Сукуной поугорать. Кажется, и впрямь ведь заранее весь сценарий просчитал. Хотя, стоит признать – за последние месяцы Сукуна убедился. Причина, по которой этот ублюдок Мегуми ему рекомендовал – это та, которая про веру в пацана. Знал Годжо, что Мегуми все его дерьмо вытерпит – а также знал и то, что, в конечном счете, Сукуна поймет, как много представляет из себя человек перед ним. Что, в конечном счете, для Мегуми под его началом откроются отличные перспективы. А вот понимал ли Годжо, как Сукуна тотально в Мегуми пропадет – это большой вопрос. Вот только Сукуне кажется, он знает на этот вопрос ответ. Что только подтверждается, когда Годжо вдруг говорит: – Но учти. Если сделаешь что-то, с чем даже этому невероятно сильному ребенку будет сложно справиться – твой труп никто не найдет. Потому что не останется ничего, что можно было бы отыскать. И хотя голос Годжо звучит знакомо весело и легкомысленно – давно знающий его Сукуна может сказать, что на деле тот предельно серьезен; может с легкостью уловить в интонациях откровенную угрозу. И Сукуна вполне верит, что Годжо очень даже способен сказанное в жизнь воплотить. А еще он вдруг осознает, что, да – кажется, вот именно настолько этот раздражающий еблан Мегуми дорожит. По какой-то неясной причине эта мысль успокаивает. Успокаивает мысль, что Мегуми – не один. Что есть кто-то, готовый за него глотку порвать – в том числе и Сукуне. – Какая же ты бесячая сука, – беззлобно бросает Сукуна. – Рад слышать, что наши чувства взаимны, – мурлычет самодовольно Годжо. Надо бы все-таки набить ему рожу.

***

А потом отправить мешок с его любимыми тошнотворными моти.

***

Вскоре после этого диалога любопытство пересиливает. Проходя мимо стола Мегуми на следующий день, Сукуна останавливается. Потратив пару минут на колебание и на созерцание того, как он сосредоточенно набирает что-то на ноутбуке – весьма залипательное зрелище, – он все же спрашивает. – Почему ты согласился? Мегуми отрывает взгляд от экрана, переводя его на Сукуну. Без единого слова лишь вопросительно вскидывает бровь – Сукуна хмыкает. И уточняет. – Когда Годжо предложил тебе эту работу. Почему? Уверен, он рассказал тебе, что я из себя представляю – и уж зная Годжо, он точно приукрашивать ничего не стал бы, – дергает уголком губ Сукуна, приблизительно прикидывая, каким именно мог бы быть этот рассказ. И насколько цензурными были выражения, в которых этот ублюдок его описывал. Серьезно. Как Мегуми после такого согласился? Склонив голову набок, Мегуми цепко и, кажется, даже оценивающе на Сукуну смотрит, над чем-то явно размышляя; тот прислоняется бедром к столу и складывает руки на груди в ожидании ответа. Давая понять, что уходить без этого ответа не собирается. На донышке всегда непроницаемых глаз Мегуми что-то загорается – там начинают отплясывать не так часто показывающие себя бесы, от которых Сукуна всегда в неизменном восторге. На которых Сукуна чуть зависает сейчас. В конце концов, Мегуми говорит своим привычно ровным, невозмутимым голосом: – Мне было любопытно посмотреть на человека, которого Сатору считает еще большим ебланом, чем самого себя. Сукуна моргает. А потом запрокидывает голову и начинает хохотать, краем глаза замечая, что стальная линия губ Мегуми едва уловимо – и все же изгибается. Также Сукуна замечает и то, что несмотря на вроде бы едкие слова – когда Мегуми упомянул Годжо, то сделал это с редкой для него, едва уловимой ноткой мягкости, выдающей тот факт, что к этому придурку он все же привязан. И, видимо, его мнению все же доверяет.

***

Сукуне остается только надеяться. Что в данном случае Мегуми об этом своем доверии не жалеет.

***

И одним утром Сукуна просыпается с ебаным, особенно буйным карнавалом в голове и провалом на месте вчерашнего вечера. Едва сдержав болезненный стон, он сильнее зарывается носом в окружающее его со всех сторон, странное, но уютное и приятное тепло. Замирает. До все еще мутного, полуспящего сознания начинает постепенно доходить; в голове начинает постепенно проясняться. Тепло – это человек, в объятиях которого он лежит. Которому он, кажется, в твердую грудную клетку лицом тычется. Сукуна много с кем трахался – но никогда и ни с кем Сукуна не спал. И это тепло… Это тепло кажется ему очень знакомым. Оно не настораживает. Не будит защитные инстинкты. Не побуждает бить-или-бежать – Сукуна обычно выбирает первое. Оно просто укутывает в себя. И успокаивает. И он почти уверен, что знает, кому это тепло принадлежит. Знает, блядь. Дурное сердце в грудной клетке сбивается с ритма. Сукуна глубоко вдыхает. И медленно открывает глаза. Еще медленнее чуть отстраняется, чтобы приподнять голову. И забывает, как дышать, когда видит расслабленное во сне, спящее лицо Мегуми. Если бы не этот ебучий карнавал в голове, Сукуна решил бы, что сам все еще спит – и видит пиздецки охренительный сон. Но долго любоваться ему не приходится; не выдается возможности даже толком совершенную картину перед собой на детали разобрать. Потому что Мегуми, видимо, ощутивший возню Сукуны, почти сразу просыпается следом. Вот он моргает очаровательно-сонно. Вот он самым восхитительным образом морщит нос. Вот он сталкивается взглядом с Сукуной – и сонная дымка из ярких радужек почти сразу улетучивается, сменяясь узнаванием. Но – его вечно замкнутый взгляд все еще остается чуть более открытым, чем Сукуна привык. Чуть более мягким. Чуть более… Блядь. И да, Сукуна прекрасно понимает, что мягкость эта, едва уловимая, совсем не на него самого направлена – Мегуми просто еще не до конца в реальность включился; просто он, вероятно, всегда по утрам вот такой, более расслабленный, менее готовый в любую секунду начать защищаться. Но это понимание никак не мешает Сукуне прикипать взглядом. Наслаждаться. Впитывать. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга – Сукуна дышит через раз. Сердце в грудной клетке дурниной заходится – остается надеяться, что Мегуми не может его услышать. Почувствовать. Бля. А потом... Ну, потом Сукуна начинает происходящее по-настоящему осознавать. Начинает вчерашний вечер вспоминать. И воспоминания эти очень обрывочные, нечеткие. Вот он бухает с кучей безликих – но до пиздеца важных людей. Вот он звонит, в хламину пьяный – и вместо такси набирает Мегуми; то ли случайно, то ли не очень – сейчас и сам не уверен. Вот хмурое лицо Мегуми, который его подхватывает… А затем Сукуна просыпается. Здесь. В своей постели. В руках Мегуми – с Мегуми в собственных руках. Теоретически – это могло бы стать лучшим утром в жизни Сукуны. Но… Окружающее тепло больше не умиротворяет и не успокаивает; не прогоняет ужас, который вдруг начинает душить. Ебаный нахуй. Что он натворил вообще?! – Я же ничего не... Мы же не... – хрипит сбивчиво Сукуна, пытаясь подобрать слова и, блядский нахуй, не ожидал он когда-нибудь испытать такой ужас при мысли о том, что с кем-то переспал. Но это не кто-то. Это Мегуми. И если уж спать с ним – то на трезвую, чтобы каждую секунду, каждую подробность запомнить… То есть. Кхм. Нельзя с ним спать, вот! Потому что у них – чисто деловые отношения, ага. И после такого Мегуми точно его нахрен пошлет и свалит, а Сукуна потеряет бриллиант, по случайности к нему в руки попавший. Тем более… Тем более – что, если между ними и впрямь что-то произошло, а Мегуми этого не хотел? Вспоминаются те, давние его слова. Будто сказанные когда-то в далекой прошлой жизни. «И что дальше? Будете насиловать, игнорируя сопротивление и затыкая рот, чтобы не орал?» Бля-я-ядь. И, да, Сукуна однажды наглядно – и охеренно – на примере одного бугая-мудака убедился, что Мегуми вполне в состоянии противостоять и защитить себя. Но и без этого давно уже стало понятно, что он впустую не пиздел бы и точно не просто так про сломанную руку тогда сказал. А значит, если бы Сукуна действительно попытался сделать… что-то, если бы пиздец какой-то попробовал сотворить – то, вероятно, проснулся бы не в руках Мегуми, а с собственной сломанной рукой. Или еще чем-нибудь сломанным. Но хер знает, на что пьяный Сукуна – гребаная гора мышц – может быть способен. Хер знает, был ли у Мегуми – далеко не слабака – шанс неконтролирующей себя горе мышц противостоять. И Сукуне очень хочется верить, что он до такого не докатился бы даже по пьяни – но что, если? Если? Ебаный нахуй. Только не это. Только не... Сукуна уже ощущает, как смесь ужаса и паники начинает давить на ребра; почти услышать может, как трещат собственные кости. Но Мегуми вдруг хмурится и отвечает: – Что? Нет. Вы просто попросили меня... Но в ту же секунду, не успевает он закончить – не успевает Сукуна с облегчением выдохнуть, жадно каждое слово ловя, – а взгляд Мегуми уже падает на что-то за спиной Сукуны; его глаза чуть расширяются. Сдавленно, сквозь стиснутые зубы выругавшись – Мегуми тут же выскальзывает из рук Сукуны, поднимаясь с кровати. Уютное тепло растворяется. Становится необъяснимо холодно – хотя так-то Сукуна лежит под одеялом. Хотя, вообще-то, он также и полностью одет – доходит вдруг до него. Ровно, как и Мегуми. Очаровательно помятый, с всклокоченными волосами, легкой щетиной на щеках – такой охуительно красивый. Но все же – одетый. Рубашка. Джинсы. Даже носки. – Мне нужно идти, – коротко бросает Мегуми, мазнув по Сукуне странным, нечитаемым взглядом. И ощущение такое, будто в этом взгляде что-то есть. Будто в его глубине что-то важное скрыто. Что-то, предназначенное не просто утру – как та едва уловимая мягкость. Что-то, предназначенное лишь самому Сукуне. Но его мозг – похмельный, едва соображающий – не успевает за это что-то зацепиться. Ухватиться. Не успевает даже убедиться, а есть ли оно и впрямь, это что-то. А Мегуми уже взгляд отводит. Уже разворачивается на сто восемьдесят. Секунда. Вторая. Не успевает Сукуна сориентироваться, не успевает до конца происходящее осознать – слышится хлопок двери. И Мегуми уже нет в его квартире. Что?.. Несколько раз оторопело моргнув – Сукуна оборачивается в попытке понять, что именно Мегуми такого увидел. И замечает часы. Понимает, что уже довольно поздно. Черт возьми. Ужас и паника, чуть задвинувшиеся на задний план пусть неполным, но все же ответом Мегуми и этим резким его уходом – напоминают о себе, пока Сукуна приводит себя в вертикальное положение, в более-менее жизнеспособный вид. Потому что рабочий день не отменял никто. Чтоб его.

***

До тех пор, пока Мегуми наконец не появляется на работе – Сукуна едва не локти себе сгрызает. Потому что, да, Мегуми вроде как удивился предположению, что между ними что-то могло быть. А еще он был полностью одет. И Сукуна тоже был полностью одет. Да и все остальные признаки, которые становятся очевидными, если только включить гребаный мозг… Так что, кажется, они все же не трахались – кажется, Сукуна все же не сделал непоправимого, такого, за что потом нихрена прощения не вымолил бы. Это должно бы хоть немного успокоить. Вот только… Он ведь проснулся в руках Мегуми – и, опять же, у Сукуны абсолютно никаких претензий к такому раскладу. Если бы только не мысль о том, какую херню он все же сотворил; как заставил Мегуми остаться. И не пошлет ли его Мегуми теперь. Явится ли в принципе еще в офис – или просто отправит ему заявление об увольнении? Последняя мысль – она почти до паники. Почти до паранойи. Или не почти. Блядь. Хоть Сукуна и понимает, что последнее совсем не в характере Мегуми. Не стал бы он вот так бежать – пусть и не за что было бы винить. Не стал бы. Но… Но Мегуми все же приходит – как всегда невозмутимый, непроницаемый. В свежей одежде – и до Сукуны, еблана такого, наконец доходит, почему именно он спешил. Чтобы заехать домой и привести себя в порядок – от Сукуны до него приличное расстояние. Хотя, на взгляд самого Сукуны, Мегуми и так был в охренительнейшем порядке. А еще он мог бы просто взять какую-то одежду Сукуны… Нет. Стоп. В эту сторону лучше не думать. В эту сторону думать, черт возьми, нельзя. И Мегуми ведет себя так, будто ничего особенного не случилось. Он как всегда вежлив. Как всегда профессионален. Как всегда держит вполне привычную дистанцию. И трусливая часть Сукуны хочет спустить все на тормозах. Подстроиться и тоже сделать вид, что все как обычно. В порядке. В пределах привычной нормы. Что ничего не было. Не было. Не было. Вот только. Что-то ведь все же было. А Сукуна, чтоб его, даже не помнит, что именно. И если он какой-то херни натворил, если причинил Мегуми хоть какой-то дискомфорт – то как минимум должен извиниться. Бля, да он в любом случае извиниться должен уже просто за то, что навязал ему разбираться со своей пьяной тушей! И, да, Сукуна обычно не извиняется – а Мегуми едва ли его бесполезные «прости» нужны. Но должен же Сукуна сделать хоть что-то, блядь. Должен как-то все исправить, или хотя бы попытаться – даже если до конца не уверен, что именно исправлять нужно. Так что к концу вечера, когда они оба опять задерживаются на работе, а остальные уже испарились – Сукуна все же находит свои гребаные яйца. И говорит, принимая принесенные Мегуми документы: – Прости, что тебе пришлось вчера разбираться с пьяным мной. Наверняка то еще оказалось наслаждение, – хмыкает Сукуна напоследок. Мегуми, уже явно собравшийся развернуться и уйти – замирает. Чуть склоняет голову набок и хмурится. – Мне было несложно, – отвечает привычно невозмутимо, ровно – хрен там что-то за этой невозмутимостью разберешь. Наступает секундная пауза. Душная. Тяжелая. У Мегуми брови слегка приподняты – он явно терпеливо ожидает, будет ли продолжение. И Сукуна осознает – если сейчас ничего не сделает, не скажет, то Мегуми уйдет. Уйдет. И потом снова этот разговор начать у Сукуны гребаных яиц уже не хватит. Так что, чувствуя себя непривычно неуверенным – как люди вообще с такой хренью справляются? – Сукуна все же произносит: – Я почти не помню вчерашний вечер. С того момента, как ты приехал – провал. Так что если я сделал что-то неправильное… Или вовсе мерзкое… Взгляд у Мегуми становится странным – куда более закрытым, но все же отдаленно похожим на тот, которым он смотрел на Сукуну сегодняшним утром; тот, который Сукуна так и не смог разобрать, понять. В радужках его появляется что-то совершенно Сукуне незнакомое – незнакомое, но теперь, когда у него есть время присмотреться, разобраться… Это что-то очень напоминает тепло. То тепло, в котором Сукуна сегодня проснулся – но спрятанное лишь там, на самом-самом донышке охуенных, глубоких глаз. То тепло, которое одному Сукуне предназначено. Хотя, вероятно, он всего лишь пытается пиздецки желаемое за действительное выдать. Всего лишь видит то, чего нет – но чего до пиздеца, сука, хочется. – Ничего такого, – доносится до немного пришибленного Сукуны спокойный ответ. – Вы просто попросили остаться. …попросили остаться. Хотя интонации Мегуми не меняются, остаются привычно ровными, твердыми – Сукуне кажется, последние два слова выбиваются. На последних двух словах что-то проскальзывает в интонации Мегуми – что-то важное, ключевое. Что-то такое, из-за чего остается ощущение, будто Мегуми недоговаривает. Даже откровенно замалчивает. Тревога ощутимо бьется под кадык – но Сукуна знает, что бесполезно пытаться на Мегуми давить и что-то силой из него выжимать. Этим можно только хуже сделать. Остается лишь надеяться – то, что Мегуми не выглядит ненавидящим Сукуну или презирающим, это не просто хорошая, охерененно талантливая актерская игра. И, чтобы Сукуна этой ночью ни сделал – черт бы побрал провалы в памяти – это все же было не совсем эпичным проебом. Было хотя бы проебом терпимым. Сукуна пиздецки, пиздецки надеется.

***

Это все, что ему остается, когда дверь за Мегуми все же закрывается.

***

После этого все становится... Немного напряженным. Странным. Но Сукуна не до конца уверен, Мегуми источник этого напряжения и странностей – или он сам. По крайней мере, признаков отвращения или ненависти Мегуми так и не выказывает. Он – все такой же невозмутимый. Непрошибаемый. Спокойный. То ли успокаиваться из-за этого. То ли беспокоиться. То ли беситься. Хотя на последнее у Сукуны никакого долбаного права, конечно же, нет. Просто… Просто эта чертова непроницаемость Мегуми, за которой ничего не разберешь, не поймешь. Но, тем не менее, все вновь входит в более-менее привычную колею – только тревожность продолжает Сукуне в кадык биться из-за того, что он никак не может вспомнить... ...а еще никак не может забыть. Не может забыть руки Мегуми, в которых проснулся. Не может забыть тело Мегуми в собственных руках. Не может забыть его твердую, охренительно крепкую грудную клетку, в которую носом тыкался. Не может забыть тепло Мегуми, которым был окружен. Не может забыть очаровательно сонного, помятого, бесконечно красивого Мегуми. Не может забыть тот взгляд, которым Мегуми на него тогда посмотрел прежде, чем уйти. Блядь. Но Сукуна стискивает челюсть и себя, черт возьми, контролирует, вновь заставляя не смотреть не смотреть не смотреть на Мегуми – ровно до того вечера, когда оба опять не засиживаются на работе допоздна. И вот они нависают над столом, заваленным бумагами. И вот Мегуми что-то хмуро, серьезно, и, конечно же, очень по делу Сукуне втолковывает. И вот Сукуна вдруг ловит себя на том, что ни слова не слышит. Вдруг ловит себя на том, что скользит взглядом по лицу Мегуми – и не может остановиться. Что зависает взглядом на длинной и крепкой шее Мегуми; на острие кадыка, завораживающе дергающегося на каждое слово Мегуми. Ловит себя на том, как сильно хочется податься вперед, как хочется этот кадык ласково прикусить, как хочется зарыться в эту шею носом, и, и... ...и Сукуна вдруг вспоминает. Вспоминает, как в эту шею носом уже зарывался. Вспоминает, как пьяно и сбивчиво бормотал в нее – не переставал делать это все время, пока Мегуми осторожно усаживал его на заднее сидение такси, пока тащил до квартиры, пока укладывал его пьяную тушу в кровать. – Я хочу тебя. Бля. Я так хочу тебя, если бы ты знал, Мегуми. Но ты же пошлешь меня, если я хоть что-то сделаю. И будешь прав. А я не смогу без тебя. Не знаю, как раньше без тебя работал. И как жил – не знаю. И как дальше жить без тебя в душе не ебу. Ты мне так нужен, Мегуми. Только не оставляй меня. Не оставляй. Последние слова Сукуна почти в панике выдохнул уже тогда, когда укутавший его в одеяло Мегуми собирался уходить; продолжал выдыхать, цепляясь пальцами за его запястья. Продолжал выдыхать, умоляя: – Останься, останься. И Мегуми... – Ты остался, – хрипит Сукуна сейчас – и Мегуми на полуслове замолкает. Поворачивается к нему Смотрит секунду-другую удивленно – а затем в его охренительных радужках загорается осознание. Потому что, конечно же, он понял, о чем Сукуна говорит – Мегуми всегда его с полуслова понимал; а иногда и вовсе без слов. И что-то в его всегда непроницаемых, глубоких глазах так непривычно, так разрушительно для Сукуны смягчается. И голос Мегуми тоже звучит с этой непривычной мягкостью, когда он говорит: – Не мог не остаться. И. Блядь. Сукуна не может это контролировать. Только не сейчас. Только не с так смотрящим на него Мегуми. Только не когда эту его мягкость на утро уже списать не выходит. И Сукуна непроизвольно подается вперед – и контроля хватает только на то, чтобы двигаться медленно, осторожно, давая Мегуми возможность отшатнуться, возможность врезать, возможность руку к чертям сломать, если захочет. Мегуми явно не хочет. Потому что Мегуми подается навстречу. И... И это – как откровение. Как взрыв сверхновой. И это всего лишь касание губ губами – в этом не должно быть ничего особенного. Никогда ничего особенного не было. Сукуне никогда не нравились поцелуи, все эти бессмысленные приторные нежности – поебались-разбежались, вот такой расклад его устраивал. А остальную слащавую хуету себе оставьте. Но вот Сукуна целует Мегуми – и мир к чертям на куски разрывает. И поцелуй быстро набирает обороты, и в Сукуне просыпается то голодное, жадное, что он месяцами пытался в себе убить – а Мегуми отвечает ему с не меньшим голодом. И вот Сукуна осознает, что уже подхватывает Мегуми под бедра, усаживая его на стол, наплевав на разлетающиеся бумаги. И вот Мегуми уже обхватывает его бедра этими своими охуительно длинными, сильными ногами – и это оказывается в разы охренительней, чем когда-то, в прошлой жизни думалось. И язык Мегуми уже уверенно орудует во рту Сукуны. И пальцы Мегуми уже тянут за волосы, вжимаются в торс. И зубы Мегуми – на шее, прикусывают, вылизывают. И Сукуна – заканчивается. Во всех смыслах заканчивается. И прежде, чем осознает – он уже падает на колени перед Мегуми. Уже стаскивает с него ботинок, носок. Уже ласково прикусывает выпирающую на лодыжке костяшку, потемневший взгляд Мегуми удерживая. Уже скользит пальцам под штанину, лаская голень; губами – дальше, выше. Уже целует сквозь ткань брюк внутреннюю сторону его бедра. И никогда раньше ни перед кем Сукуна на коленях не стоял. Это перед ним – на коленях. Это перед ним – ползали и лебезили. Это ему – отсасывали, его членом с гортанными стонами и довольными рожами давились. Но сейчас Сукуна зарывается носом в пах Мегуми, на секунду прикрывает веки, глубоко вдыхая – а затем поднимает взгляд, чтобы проверить его реакцию. Судя по тому, что глаза его становятся совсем черными, бесовскими, судя по запылавшим в них преисподним; судя по тому, как Мегуми закидывает ногу ему на плечо, мягко упираясь голой пяткой в позвонки, а рукой зарывается в волосы на виске и ласково почесывает кожу – он совершенно не против. И так-то у Сукуны не особенно много опыта по части минетов – то есть, опыта охренительно много, на самом деле, но с другой точки зрения. Сам он почти никому не отсасывал – а когда и делал это, то чисто из любопытства. Сейчас им движет совсем не любопытство. Сейчас, когда Сукуна зубами расстегивает ширинку Мегуми, когда вытаскивает его красивый и крупный, уже стоящий член, когда ведет языком влажную дорожку по стволу – к головке. Когда слышит шумный выдох, вырывающийся из легких Мегуми, и видит, как неприкрытой жаждой наливаются его глаза. Все, чего Сукуна хочет – это доставить Мегуми удовольствие. Все, чего Сукуна хочет – это увидеть, что Мегуми хорошо. Смутно, где-то по самому краю сознания вспоминается – когда-то о наслаждении, которое преобразило бы так раздражавшее его холодное равнодушие лица Мегуми, он думал исключительно в контексте того, как это почесало бы собственное эго Сукуны. Сейчас на собственное эго плевать. Сейчас все, что его волнует – это Мегуми. Мегуми. Мегуми. Сейчас Сукуна стоит перед Мегуми на коленях – но не ощущает себя так, будто его на колени поставили. Будто его унизили. Подчинили. Когда-то ему казалось, что только так себя на коленях и можно чувствовать. Но потом в его жизни появился Фушигуро Мегуми. И Сукуна остаток дней своих провел бы перед ним на коленях, ощущая себя при этом на вершине мира. И когда губы его смыкаются на головке, когда он наклоняется дальше, когда заглатывает сильнее – то ни на секунду не перестает взглядом следить за тяжело дышащим Мегуми, за тем, как он облизывает свои покрасневшие, охренительно припухшие от поцелуев губы. Не перестает следить за его глазами – чернеющими все сильнее, с этими преисподними в них, куда завороженного Сукуну безвозвратно затягивает. На пробу двинув головой вверх-вниз, Сукуна слышит, как изо рта Мегуми вырывается хриплый выдох, а бедра его дергаются – хотя Мегуми, с этим его раздражающе-восхищающим самоконтролем, тут же себя от движения останавливает. И при этом пальцы его в волосах Сукуны ни на секунду не перестают быть ласковыми. Бережными. Сукуна от этого немного рушится. Сукуна от этого еще сильнее хочет Мегуми за грань удовольствия отправить – чтобы ему стало так охуенно, как никогда еще не было. Так что Сукуна уже собирается взяться за дело всерьез… Когда все рушится. Потому что, сквозь пелену в ушах, до него доносится трель собственного мобильного – который Сукуна планирует проигнорировать. Да ну нахуй, блядь. У него тут есть дела поинтереснее. Вот только Мегуми проигнорировать так просто не позволяет. Потому что – куда громче для Сукуны, чем отзвук телефона – до ушей доносится и сиплый, охренительно низкий голос Мегуми. – Ответь. Сукуна бросает на него возмущенный взгляд, всем своим видом демонстрируя, насколько дерьмовой ему кажется сейчас эта идея – но Мегуми только коротко, убивающе-ласково улыбается; предельно осторожно тянет Сукуну за волосы, заставляя выпустить свой член изо рта. – Ты должен ответить, – удивительно мягко настаивает Мегуми. Очевидно, он так просто не отступится – поэтому Сукуне ничего не остается, кроме как действительно ответить; не забыв перед этим разочарованно рыкнуть. По крайней мере, глаза Мегуми, теперь уже до краев налитые чернотой зрачков – выглядят такими же безумными, каким ощущает себя Сукуна. – Что? – рявкает он в телефон, поднявшись на ноги и кое-как выудив его из кармана. Слушает. Слушает. Скрипит челюстью. Слушает. Отворачивается и отходит на пару шагов; прикрывает глаза, пережидая желание что-нибудь разбить. Выплевывает зло: – Скоро буду. Сбрасывает вызов. Открывает глаза и возвращает взгляд Мегуми. Чтобы обнаружить того уже полностью собранным; во всех смыслах: ментальном, физическом. Он стоит возле стола, на который его недавно усадил Сукуна; брюки опять застегнуты, ботинок – на ноге, глаза – вновь нечитаемые. Замкнутые. Будто это и не его член только что во рту Сукуны был. Будто это не у него только что крепко стояло. Будто это не от него только что жаждой так мрачно, охуительно фонило. Черт возьми. Адреналиновый огонь в венах Сукуны окончательно гаснет. В голове медленно – и удручающе проясняется. Что-то ломается. Осыпается. – Мне нужно идти, – шепчет Сукуна, на что Мегуми лишь невозмутимо – да чтоб тебя, Мегуми – кивает. – Конечно. Конечно, блядь. Ебучее конечно.

***

А дальше... Дальше становится неловко. Напряженно. Скованно. Какие-то минуты назад было так охерительно, на грани сюрреального – а теперь Сукуну будто грубо швырнули с небес прямиком мордой в асфальт. Так, что до кровавых соплей. И, наверное, он должен быть благодарен за этот звонок. За звонок, который оборвал все раньше, чем они с Мегуми провалились бы за грань. …вот только где она – эта грань? За оргазмом Мегуми? За собственным оргазмом Сукуны? За тем моментом, когда один из них втрахал бы другого в стол – когда они втрахали бы друг друга? А Сукуна, стоящий на коленях перед Мегуми, с наслаждением заглатывающий его член – это еще не за гранью? Это еще та черта, из-за которой они могут вернуться к тому, как раньше? Потому что Мегуми – вновь невозмутимый, спокойный, равнодушный – явно уже вернулся. И наверняка уже жалеет. Наверняка… О последнем Сукуне нихрена думать не хочется. А вот чего хочется – так это позвонившего все-таки в бетон закопать. Не нужно было отвечать. Нужно было на беззвучный поставить. Нужно было к чертям телефон разъебать. Нужно было. Нужно… Но сейчас уже поздно. Сейчас момент уже к чертям разрушен – и что-то другое, куда более важное, кажется, тоже разрушено. А Сукуна так и не узнал, как сделать Мегуми по-настоящему приятно. Какое у Мегуми выражение лица, когда он кончает. Какова его сперма на вкус. Каковы его стоны на вкус – и на слух. И теперь уже. Кажется. Никогда не узнает. Когда Сукуна предлагает для начала отвезти домой Мегуми – тот предсказуемо отказывается; говорит, сам доберется. В грудной клетке дерет – но Сукуна не настаивает. Знает, что нет смысла настаивать.

***

Особенно – сейчас. Когда что-то. Кажется. Разрушено.

***

А чуть позже с ебучими делами наконец покончено. И ничья голова даже не встретилась с бетоном – охренительное проявление силы воли с его стороны, считает Сукуна. И после. После. Когда нечем уже занять сознание, когда ни отвлечься, ни переключиться – его окончательно топит в мыслях. Топит в мыслях о том, что не нужно было позволить произойти всему, между ними с Мегуми случившемуся. Что нужно было остановиться раньше. Заставить себя остановиться раньше. Потому что: чем Мегуми ответит теперь, когда Сукуна, обещавший, блядь, что никогда и пальцем к нему не притронется – сделал то, что сделал? И Сукуна очень, очень старательно не думает о том, чем они с Мегуми могли бы заниматься сейчас, если бы не ебучий звонок. Ему же этого – никак нельзя. Никак. Особенно теперь, когда желание скакнуло за грань – и Сукуна не знает, как затолкать его обратно, в хоть какие-то гребаные рамки. И дело все в том, что, как оказалось, пьяный Сукуна – это честный Сукуна. И трезвый он сейчас, в эти самые секунды, осознает, что и впрямь не знает, как без Мегуми жить. Как дышать. И очень просто было бы сказать себе, что на произошедшее его толкнул всего лишь недотрах. Сукуна же с того, ебланского месяца, когда демонстративно в своем кабинете какую-то девку трахал – почти ни с кем и не был. Всего несколько раз еще – да и те планомерно сошли на нет. Он говорил себе, что дело все в работе, что ему просто было не до того… Хотя на самом деле ответ же очень прост. И дохрена очевиден. У его ответа – яркие радужки с преисподними в них, куда Сукуна угодил с первого же взгляда. И теперь нихрена не выбраться. И на секунду он все же задумывается об этом – о том, чтобы отправиться в клуб, чтобы снять кого-то рандомного, чтобы еблей из себя Мегуми вытравить… Но знает же, что не поможет. А одна только мысль вызывает тошноту – мысль о том, чтобы хер знает кого трахать, когда недавно в руках держал гребаную мечту. Мысль о том, чтобы пытаться заменить мечту – дерьмовой подделкой. И Сукуна не может заставить себя в полной мере пожалеть о том, что этим вечером случилось. Не тогда, когда поцелуи Мегуми были лучшим, что с Сукуной происходило – хотя до сегодняшнего дня он в принципе считал поцелуи слащавой херней. Не тогда, когда Мегуми так отвечал ему, так смотрел на него. Не тогда, когда ногти Мегуми ласково скребли загривок, а глаза смотрели с темной, мрачной жаждой, пока его член находился во рту Сукуны.

***

Сукуна не может пожалеть – разве что о том, как нелепо все оборвалось. И, наверное, Мегуми будет его за это ненавидеть.

***

И в результате Сукуна не отправляется ни в какой клуб, и ночь выходит бессонная, полная сигарет и кофеина – даже к виски не особенно тянет; не вытравить же алкоголем, да, проверено. Впрочем, вытравливать и не хочется, если уж честно. Как может хотеться, если то, что у Сукуны к Мегуми – кажется, лучшее, что в нем когда-либо было? Пусть это же, кажется, его и прикончит. Не самый плохой расклад, блядь. И на работу он по итогу является, разозленный, взбешенный, сражающийся с желанием влезть в петлю. Зато Фушигуро-гребаный-Мегуми – как всегда образец контроля и невозмутимости. Входит в офис, как всегда холодный и равнодушный. Только высокий ворот рубашки напоминает о том, что там, под этим воротом, должны оставаться следы, оставленные губами, зубами Сукуны. Сам вот Сукуна ничего не прикрывал. Потому что ему глубоко похуительно на то, что там и кто о нем подумает. А еще… Возможно, потому что ему нравится эти следы в зеркале видеть. Нравится рассеянно проводить по ним пальцами и чуть нажимать, ощущая. Это – единственное, на чем продержался гребаную ночь. Но сейчас он видит Мегуми. Видит высокий ворот его рубашки. И думает, что, наверное, все же стоило прикрыть – вон, Мегуми явно этими следами не гордится. И явно не будет в восторге, что Сукуна все напоказ выставляет. А Сукуне… Сукуне нельзя рисковать. Нельзя рисковать тем, что Мегуми все же уйдет. Но очень быстро улетучивается первая секунда эйфории от того, что Мегуми все же пришел – Сукуна опять не был до конца уверен, хотя и понимает, конечно, что заявление об увольнении тот все еще скорее хладнокровно протянет сам, чем будет сбегать. И Сукуна очень старается не злиться на эту холодность и невозмутимость Мегуми – знает, что не имеет права. И Сукуна очень старается его невозмутимость отзеркалить. Но то и дело ловит себя на том, что рявкает на сотрудников чаще обычного. Что срывается на ровном – и не очень месте. Что едва сдерживается от того, чтобы наорать и на Мегуми – а раз-другой все же не сдерживается. Блядь! Да даже если бы Мегуми послал его, наорал на него – было бы проще. Тогда Сукуна хоть знал бы, что ему не все равно. Даже ненависть лучше равнодушия – с ненавистью можно хоть как-то работать. Ненависть остается хоть какая-то, едва тлеющая надежда излечить. И в конце концов, когда Мегуми в очередной раз оказывается в его кабинете – и уже почти скрывается за дверью, уходя, Сукуна бросает ему в спину, от бумаг не отрываясь. Предельно холодным голосом – даже если этот холод его сумасшедшее сердце в лоскуты рвет. – Я прошу прощения за то, что произошло вчера. Такого больше не повторится. Наступает секундная тишина. А затем – Сукуна почти уверен – со стороны Мегуми доносится шумный выдох, прежде чем он бесцветно чеканит: – Я вас понял. Сукуна резко поднимает голову, желая увидеть его выражение лица, отчаянно и эгоистично надеясь, что выдох ему не померещился, что что-то болезненное в этом я-вас-понял – не померещилось… Но дверь уже захлопывается. Но Мегуми уже нет. Нет. Нет. Нет.

***

Мегуми нет. И Сукуне кажется – его самого тоже скоро не будет.

***

После всей этой вереницы тупоголовых и бесполезных ассистентов, у Сукуны не было никаких ожиданий относительно Фушигуро Мегуми. Но даже если бы были. Он точно не смог бы себе представить, что однажды в дверь его кабинета войдет все, о чем только реально мечтать.

***

Все, что Сукуна никогда не сможет заслужить.

***

И следующие дни… Следующие дни – это злость. Это отчаяние. Это постоянные срывы. Сукуна орет на всех, до кого только может дотянуться – иногда достается и Мегуми, хотя Сукуна пытается в принципе поменьше с ним взаимодействовать, чтобы до этого не доходило. Но тот реагирует, как и всегда – холодно. Невозмутимо. Спокойно. Из-за чего Сукуна бесится только сильнее – и старается держаться от Мегуми еще дальше, понимая, что иначе всю его нервную систему с потрохами сожрет. И спустя неделю-другую подобного ритма Сукуна понимает – так не может продолжаться. Чудо, что Мегуми не уволился до сих пор – но уволится точно, если так будет и дальше. Блядь. Сукуна не может все оставить, как есть. Ему нужно что-то сделать.

***

Если уж Сукуна не может все исправить. Он должен хотя бы все упростить. Для Мегуми – упростить.

***

Это происходит спустя несколько дней. Ничего не предвещает, на самом деле – они оба вполне привычно засиделись допоздна; то, чего Сукуна в последнее время пытался избегать – но избегать не получилось. В офисе, кроме них, уже никого нет, когда Мегуми входит в его кабинет со стопкой бумаг, привычно холодный, равнодушный, невозмутимый, чтоб его. Сукуна принимается ставить размашистые подписи, чтобы побыстрее с этим разобраться – а то ж кто знает, что он может Мегуми ляпнуть. Когда вдруг слышится холодное, отстраненное: – Мог бы и сказать, что собираешься меня уволить. Рука Сукуны останавливается на половине движения. Он против воли вскидывает голову – вот и разобрался побыстрее, ага. Непонимающе хмурится. – Что?.. В ответ Мегуми с намеком на раздражение цыкает – и это первая его эмоция, которую Сукуна наблюдает за несколько гребаных недель, больше походивших на персональный ад. – Я не собираюсь вешаться тебе на шею и навязываться, Сукуна. Но было бы, черт возьми, вежливо предупредить меня, что мне пора искать новую гребаную работу. Сукуна удивленно, откровенно охреневши моргает. Голоса Мегуми все также не повышает – но Сукуна никогда не слышал, чтобы он так выражался, чтобы звучал до того рычаще и несдержанно. Никогда не видел, чтобы его глаза яростью полыхали настолько сильно – языки преисподней лижут Сукуне глотку. Блядь. Как же ему охренительно это нравится. С силой сглотнув, Сукуна пытается в реальность вернуться. Пытается сосредоточиться на словах Мегуми. Хмурится сильнее, наконец осознавая, что именно он сказал. – О чем ты вообще?.. – О том, что ты подыскиваешь себе нового ассистента, – глухо рычит Мегуми. Вот черт. Нужно было догадаться, что Мегуми узнает. Нужно было, конечно – и, наверное, совершенно не удивительно, что догадки его при этом хлынули именно в таком направлении. Типично для Мегуми рациональном, холодно-разумном даже – но при этом пиздецки, пиздецки неверном; более чем очевидно, как считает Сукуна, неверном, блядь. Так что он все равно ощущает, как в нем самом поднимается ярость ответная – полыхающая, клыкастая; как она настойчиво в изнанку вгрызается, требуя на волю себя отпустить. С силой эту ярость под ребра толкнув, Сукуна отвечает настолько сдержанно, насколько вообще, нахрен, может, пытаясь не сорваться в собственное разозленное рычание. – Я не настолько тупой, чтобы уволить одного из моих лучших сотрудников, и уж точно лучшего ассистента, который у меня когда-либо был. Ты тут за десятерых впахиваешь, а мозгов у тебя больше, чем у всех в этом здании, вместе взятых, – но ближе к концу он все же не удерживается от раздражения, потому что – ну серьезно? Серьезно, блядь?! Все свои еще оставшиеся мозговые резервы Сукуна тратит, пытаясь понять, как сделать так, чтобы Мегуми остался здесь – а Мегуми в это время думает, что Сукуна собирается его увольнять? Думает, что Сукуна настолько мало его ценит – тогда как он тут единственный, кого Сукуна ценит в принципе? Ну заебись просто! Обычно невозмутимую маску Мегуми надламывает непониманием. Удивлением. Этот засранец и правда смеет удивляться? И правда не понимает, как высоко Сукуна его ценит? Неужели, он так мало об этом говорил? Так плохо давал понять? Черт возьми. Охуенно Сукуна, конечно, выполнил тот свой план, который про уметь-ценить-тех-от-кого-есть-толк. Работа сделана на отлично, блядь. До того на отлично, что пора самого себя отчитывать. Давно пора, на самом деле. Потому что с тех пор, как Сукуна впервые подумал, что ему нужно приложить усилия и дать Мегуми причины на этой работе остаться – вместо того, чтобы только активно подкидывать причины уйти – прошло так много времени. И так многое изменилось. И Сукуна столько раз убеждался, что бриллиант в свои руки заполучил – не только как отличного сотрудника, ассистента. Но и как… Черт. Как человека. Как того, кем Мегуми не станет для него никогда – не захочет стать. И именно поэтому Сукуна делает то, что делает. Именно поэтому гребаный выход пытается отыскать – а на деле, кажется, только в стены слепо въебывается, набивая все новые и новые гематомы. Тем временем, ярость в глазах Мегуми все же приглушается, когда он уже спокойнее начинает: – Тогда что… Но Сукуна его со вздохом перебивает. Собственная иррациональная ярость тоже уже притихла, оставив после себя только что-то пепельно-тоскливое, отчаянное. Лучше сорвать этот пластырь побыстрее. Вместе с кожей, ага. – У меня есть для тебя должность получше, – предельно ровным, спокойным голосом начинает он объяснять. – С твоими мозгами быть ассистентом – это огромная трата. Но я не мог остаться совсем без буфера – поэтому стал подыскивать хоть кого-то прежде, чем все официально оформить. Тебе пиздецки сложно найти хоть какую-то замену, Мегуми, – невесело хмыкает Сукуна, замалчивая «тебе замену в принципе найти невозможно». – Я в любом случае давно уже собирался тебя повысить – но где-то через год после того, как ты устроился. Все-таки, ты только выпустился. На этом разговору бы закончиться – на что Сукуна пиздецки надеется. Пиздецки надеется, что Мегуми за последние его слова не зацепится – и зачем только это сказал. Но когда его надежды хоть чего-то стоили, а? Вот и сейчас они не стоят нихрена – потому что Мегуми уже подается вперед. Уже упирается руками в край столешницы, хмурясь, и серьезным, твердым голосом спрашивает: – Тогда почему сейчас? Блядь. Сукуна все же придется это озвучить, да? Конечно, придется. Если уж начал опять херню творить. То пора расплачиваться, Рёмен. – Потому что я еблан, Мегуми, – горько дергает он уголком губ. – Я постоянно необоснованно срываюсь на тебя. Ору. Рычу. На ровном месте доебываюсь. И я не знаю, сколько ты в таком ритме выдержишь прежде, чем решишь, что нахуй оно тебе не упало. Не знаю даже, каким чудом ты до сих пор не уволился. А я... Я не могу тебя потерять, – в конце концов тихо, неконтролируемо болезненно заканчивает Сукуна, и почти об этом жалеет. Только почти. Часть его… Часть его хочет, чтобы Мегуми знал. Чтобы понял. Хочет, чтобы до Мегуми наконец, нахрен, дошло, насколько он важен. Для Сукуны важен. Во всех смыслах, черт возьми, важен – давно уже. Стал важен куда раньше, чем Сукуна осознал. Раньше, чем это принял. Раньше, чем – превратился в настолько важную часть жизни Сукуны, что черт знает, как без него вывозить, как дальше двигаться. Как без него. Сука. Дышать. Но в глазах Мегуми, там, где недавно преисподние полыхали – разливается смешанная с болью грусть, когда он говорит с легкой, болезненной иронией: – Как ценного сотрудника? – Как Фушигуро Мегуми, – жестко припечатывает Сукуна, скрипнув зубами – хотя часть его хочет горько рассмеяться. Потому что одна только мысль, что Мегуми и впрямь может думать, будто Сукуна способен ценить его исключительно за охуенные мозги… Она бьет сильно. Бьет прицельно. И это даже не удивляет. Пару секунд Мегуми молчит, смотрит внимательно, пристально – а Сукуна ощущает себя так, будто нутро перед ним наизнанку выворачивает, будто сам себя вполне добровольно потрошит, потрошит. Чего ты хочешь, Мегуми? Почки? Печень? Сердце? Держи. Все – твое. Навсегда – твое. – Потому что все еще хочешь меня? – еще тише, еще болезненнее спрашивает Мегуми. – Как тогда, в самом начале… Черт возьми. Как, будучи таким пиздецки умным – Мегуми может оставаться таким поразительным идиотом? Сукуна не выдерживает. Сукуна срывается. Сукуна не может, не вывозит – потому что это слишком, нахрен. Слишком. – Да блядь, Мегуми! – рявкает он, вскакивая на ноги и тоже упираясь руками в столешницу – так, что между его и Мегуми лицами остается меньше фута. В грудной клетке клокочет. Распаляется. Скалится. Там – вулканы извергаются. Там – мили разливающейся лавы. Там – бесконечность потребности. Ему вдруг жизненно необходимо, чтобы Мегуми понял – наконец-то, черт возьми, понял. Чтобы услышал. Чтобы узнал. Жизненно необходимо выплеснуть и донести все, что за ребрами Сукуны долгими месяцами копилось – и чему там уже, нахрен, тесно. Тесно так, что до пиздеца больно. Поэтому он продолжает – несдержанно, неконтролируемо. Давая словами из глубины самого себя вырываться. – Мне казалось, что я был до пиздеца очевиден. Да, хочу. Охренеть, как хочу. Но не потрахаться-разбежаться, как в начале – на такой расклад я давно не согласен. Я хочу тебя в своей постели. Хочу тебя одним из специалистов на своей работе. Хочу просыпаться в твоих руках. Держа тебя в своих руках. Хочу завтраки тебе готовить. Хочу заставлять тебя смеяться и улыбаться. Хочу целовать тебя, обнимать тебя, смотреть с тобой глупые фильмы, ходить за ручку, как долбаные подростки, заваливать тебя подарками и пришибленно улыбаться, пока ты будешь меня отчитывать. Хочу узнать, как сделать тебе хорошо, как сделать тебя счастливым. Хочу провести ебаную жизнь, просто на тебя глядя. Это была бы охуенная жизнь, знаешь? – ощущая, как легкие начинают гореть от недостатка кислорода – Сукуна резко останавливается и делает глубокий вдох. А затем продолжает тише. Сломленнее. – Я жадный и всего тебя хочу, Мегуми. Всего, что только ты захотел бы мне дать. Вот только… – болезненно поморщившись, он заканчивает глухо, болезненно: – …ты сам ничего не хочешь от меня. Запал заканчивается. Фитиль догорает – динамит на другом его конце, между ребер Сукуны припрятанный, взрывается. Остается – вкус пепла. Остается – ощущение разрухи. Шумно выдохнув, Сукуна отводит взгляд. Не желая видеть реакцию Мегуми. Не желая знать… Не желая здесь и сейчас на куски развалиться. Блядь. И о том, что только что наговорил – он также не желает думать. Не желает думать об этом сопливом, приторном… …и до последнего своего слова честном дерьме. Наверное, Сукуне нужно сказать что-то еще. Что-то о том, что это ни к чему Мегуми не обязывает. Что он в состоянии держать себя в руках. Что… Да хер знает, что! Наступившая тишина вязнет и набивается пеплом в глотку. Слов Сукуна так и не находит – все припрятанные запасы, кажется, только что выдохнул, – когда до него вдруг доносится глухое, но твердое: – А если я скажу, что хочу того же? Сукуна замирает. Моргает. Резко оборачивается, боясь дышать. Ему же показалось?.. – Что? – Ты меня услышал, – громче повторяет Мегуми – хмурый, серьезный, уверенный; твердо смотрящий этими своими крышесносными, яркими глазами, в которых сейчас клубится столько всего, что дурное сердце Сукуны – в истерику. – Тебя, придурок, сложно понять, а я не собирался на шею вешаться, навязывать себя. Быть одним из этих замечтавшихся идиотов, принявших мелочи... Всего несколько пьяных слов, один поцелуй и почти-минет за… За… Ближе к концу изначальная твердость Мегуми идет трещинами, начинает сочится совершенно несвойственной ему уязвимостью; уязвимость в его сбившемся, сорвавшемся в легких хрип голосе; во взгляде его, всегда непроницаемом, глубоком взгляде – та самая уязвимость. И. Черт возьми. Неужели, Мегуми и впрямь мог сомневаться? Мог думать, что Сукуна решит – Мегуми ему на шею вешается, себя навязывает? Мегуми, который, пожалуй, последний человек во всем гребаном мире, который вешаться и навязываться стал бы? Неужели, Мегуми и впрямь не понимал? Не замечал, как Сукуна планомерно, день за днем все сильнее в него вляпывался? Как все глубже в нем пропадал? Неужели. Все это время. …Мегуми вляпывался и пропадал тоже? И Сукуна, не веря, ощущая, как легкие в черные дыры сжимаются, как сердце окончательно с ума сходит, в аритмию падает, тахикардией захлебывается – медленно, будто в трансе огибает стол, не отводя глаз от Мегуми. И замирает напротив него. И они оба молчат, погружаются в тишину странную, давящую – но совсем не отталкивающую; тишину, наполненную тяжестью уже сказанного – тяжестью еще скрытого. Тяжестью того, что так долго нарастало. Копилось. А теперь – бесконтрольно наружу вырывается. И эта тяжесть – она пугающая. Местами откровенно ужасающаяся. Но Сукуна ничего не хочет менять. Сукуна заебался уже бежать. От себя бежать. И они оба друг на друга жадно смотрят, смотрят, смотрят – и, кажется, Мегуми пытается отыскать ответы в том, что видит, точно так же, как это пытается сделать сам Сукуна. Кажется, Мегуми пытается поверить в реальность происходящего так же, как это пытается сделать Сукуна. А затем Мегуми вдруг хрипло спрашивает: – Я могу поцеловать тебя? И Сукуна… Сукуна пропадает. Блядь. Давно же пропал. – Да, – сипит он и подается вперед. – Да, – повторяет он, утыкаясь лбом в лоб Мегуми. – Да. Да. Да-да-да, – продолжает лихорадочно, сбивчиво, снова, снова и снова. Да, – на все, что Мегуми скажет. Да, – на все, что Мегуми предложит. Да, – чтобы с запасом. Чтобы Мегуми, этот охеренно умный засранец, идиотских вопросов больше не задавал, черт возьми. Да. Да. Ебаное да. А потом они наконец целуются. И тяжесть уходит, будто и не было. И где-то там, глубоко внутри, становится так легко. Легко. Упоительно легко. Легко теперь, когда больше не нужно себя на поводке держать. Когда можно позволить теплу и нежности свободно под собственной кожей на мили, и мили, и бесконечности разлиться. Когда руки Мегуми вместо того, чтобы оттолкнуть – на бедра ложатся; ближе притягивают. Когда Сукуна, привыкший все и всегда контролировать, привыкший акульим оскалом хребты ментально на раз-два перекусывать – так просто этим рукам поддается. Легко. Когда слова на свободу отпущены. Когда на свободу отпущено все, копившееся внутри – и вместо того, чтобы разрушить его, как Сукуна ожидал. Его исцеляет. И ведь даже немного смешно – Сукуна думал, что ему в этой жизни никто не нужен. Думал, что отлично справляется абсолютно со всем сам. Думал. А потом в его жизнь ворвался Мегуми. И оказалось, что ни черта и ни с чем Сукуна никогда не справлялся. Что до появления Мегуми он и дышать, в общем-то, не умел. Что его разломанная жизнь была едва ли существованием. Зато Мегуми разломы со всей профессиональной точностью нашел. И с бережным умением принялся залечивать. И теперь Сукуна вдруг по-настоящему дышит. И теперь Сукуна. Вдруг. Живет. Пока Мегуми здесь, пока рядом. Пока в его руках. Сукуна всегда мнил себя акулой – клыкастой, опасной. Концентратом угрозы, подминающей под себя мир. Как так вышло, что Мегуми, явно того не желая – на раз-два его выдрессировал, приручил? Как так вышло. Что Сукуна совершенно не против? Что Сукуна, кажется, всю жизнь только и ждал, когда появится Мегуми с его невозмутимостью, едкостью, с его умом и охрененными преисподними в его глазах, со всей его сшибающей с ног красотой – внешней, внутренней, – со скрытым глубоко внутри теплом. …ждал, когда Мегуми появится – и приручит? И на этот раз поцелуй выходит мягче. Нежнее. Без того лихорадочного голода, который ощущался в прошлый раз; без голода, пропитанного страхом того, что это – единственный шанс. Что другой возможности не будет. И Сукуна немного рушится под обветренными и мягкими губами Мегуми, под его сильными руками, поднимающимися выше, обхватывающими поперек спины и прижимающими все ближе, и ближе. – Я разобью ебаный телефон, если он опять посмеет зазвонить, – сбито шепчет Сукуна в губы Мегуми, когда они на секунду поцелуй прерывают – и Мегуми в ответ тихо и сипловато, охренительно смеется. А завороженно слушающий его Сукуна думает – это лучший звук, который он в своей жизни слышал. А завороженно слушающий его Сукуна думает – теперь не мешало бы узнать, способны ли стоны Мегуми отобрать первое место у его же смеха. Подавшись вперед, он вновь Мегуми целует. Сукуна падет. Пока Мегуми дарит ему крылья, чтобы тут же взлететь.