Вивисекция

      Разгорающееся жаркое солнце напаивает влажный воздух, пронзает туманную дымку призрачной золотой канителью. А цикады подле вечнозелёного занавеса столицы мудрости пели сегодня на удивление грустно в столь медовое и мокрое утро, словно оплакивали незримое. Не слышен ветер.       Яркое, только поднимающееся, солнце начинало жестоко душить, щипать за лицо, дёргать за уши и резать глаза. Переливается в ревнивых слезах, путается среди пшеничных прядей, а бледную кожу, казалось, готова просвечивать насквозь, выжигая позорным клеймом-ожогом новорождённые родинки. И не смотря на это, несмотря на то, насколько казался ядовитым свет холодного зародыша этого дня, фигура, испепеляемая лучами, сквозь вуали рассветной дымки, Кавех, сквозь скрежет зубов, двинулся вперёд, ступая прочь от академии. Поглощая, в удушье, тканью рукавов блузы слёзные росинки.       Новый заказчик был снова недоволен работой, требовавшей от Кавеха всего лишь не спать денёк. Ну, может быть, пару дней. Мастерства ли не хватило? Не выполнены ли требования? Только архонты знают, что не понравилось клиенту в этом симбиозе схем искусного последователя Кшахревара и лишних чашек кофе, обещавших дать энергии. Архитектор же уже почти не удивлялся — ему уже не в первый раз получать отказ из-за придирчивости, не в первый раз получать размытые указания, что переделывать и слушать комментарии в духе «это не будет соответствовать настроению». И Кавех всё равно будет переделывать, даже будучи блестящим выпускником своего даршана. Единственные две причины не отказываться от работы — нужда в деньгах и интерес к делу.       По крайне мере, есть некоторое время дать себе отдохнуть до его нового срока.       Он заходит в дом, пусть и не совсем его, и сразу же валится с ног, садясь в гостиной, пронзая усталыми, блеклыми рубинами глаз полупустую тарелку с сочными фруктами. Кавех остыл от слёз также быстро, как ими разгорелся, но печаль не прошла: кусок в горло не лез, будь перед ним хоть самый сладкий персик-зайтун, а в желудке поселилась какая-то песчанная буря. Кавеха не клонит в сон, и нет сил думать о переделывании заказа, заставляя безучастно наблюдать за, ну, очень интересной неподвижностью натюрморта из столовых приборов       Сосед либо в наушниках, не заметил, либо из принципа игнорирует, промелькнуло в мыслях у Кавеха. Оно и к лучшему. Кавех не стал разыскивать его по комнатам и, наконец, прикрыл чуть покрасневшие веки в попытке собрать себя по осколкам, погружаясь в туманы своих вспыхивающих мыслей.       Солнце восходило к своему престолу на зените, билось невольным голубем в стёкла, окрашиваясь сквозь незамысловатый витраж окон в приглушённо зелёное сияние. По комнате проносились вальсы летучих пылинок, словно мошкара плыла по зелёным лугам, тревожно оседая в тени. Эта тёмная зелена капала на уставшего творца, так странно касаясь его одежд — таких ярких, светлых. Зелёный отсвет портил алые оттенки костюма, делая цвет смуглым, погрубевшим, состарившимся. И лишь спустя некоторое время, через быстрые минуты, растекающиеся в часы, спустя многие павшие песчинки, Кавех приоткрывает глаза, видя знакомый силуэт, раскрашенный цветом укутывающей болотной глубины.       — Доброе утро. — Кавех устало, но быстро бормочет, даже не ожидая ответа. Из вежливости, к которой привык и которую успевает проявить, прежде чем, снова прикрывает глаза в истощении, подобно тому, как закрываются бутоны некоторых цветков на ночь.       Аль-Хайтам лишь немного поворачивает шею, сразу же после отвлекаясь на какую-то строчку в книге       — Если оно для кого-то доброе. — Он произносит это неспеша и без интонации, несмотря на то, что конкретно речь подразумевала.       Его сарказм отозвался неприятно, как пыльным песком, подброшенным к самому лицу, как твёрдой, непрожёвывающейся косточкой в виноградинке. Это прозвучало едко.       Едко. Можно было бы сказать, что холодно. Или сказать, что сухо. Но это были бы далеко не те прилагательные. «Холодно» и «сухо» — далеко не однозначно противные описания. И не всегда заставляющие дёрнуть плечами в желании покинуть это помещение. Не всегда вызывают ощущение жёсткой металлической губки, настойчиво прошедшей по голове с её внутренней стороны. Кавех почувствовал, что Аль-Хайтам догадывается о том, что заказ на грани срыва.       — Я же тебе говорил, что не нужно было ради одного дизайна так лезть на стенки. Это не оценят. — Аль-хайтам, не поднимая глаз от мелкого шрифта очередной книги, говорил медленно. Тоном теоретика, по-змеиному гипнотически, внушающего верить в благоразумие слов. То есть, его самым обычным и привычным говором.       Кавех не выдерживает и чуть приподнимается, полностью игнорируя замечание в его сторону.       — Архонты мои, знаешь, что? Ему не нравится узор! Всё прекрасно, но всё равно теперь сидеть да во-второй раз придумывать другую резьбу. Спрашиваю значит — убрать ли её насовсем? Говорит, не нужно. Ну а внятно описать? Тоже никак: «вам архитекторам виднее должно быть». — Кавех мастерски изображает ворчливого-заказчика, скрестившего руки на груди, а его голос стал на несколько тонов ниже, пародируя деловитую серьёзность, выдавленную как больной прыщ тем человеком. — Видите ли, характеру его двора не соответствует, — это тут мой режим сна нормам не соответствует! Я и так прошлую неделю на одном кофе, а он-…!       Кавех заканчивает говорить громким выдохом, как усталым рычанием тигра-ришболада. Не странно ли было рассказывать это всё тому, у кого лицо всё ещё будет неотличимо от гранитной статуи или деревянного идола. Ему отвечают каменной глыбой небольшой паузы. Перелистыванием страницы.       — В конце концов, ты говоришь так, будто бы кто-то другой виноват в твоём недостатке сна.

****

      — …Этот молодой человек снова донимает тебя, мой мальчик?       Перед Фарузан можно было не скрываться. Она знала о том, что один из лучших архитекторов Сумеру соседствует против своей воли. Да и его сосед тоже, казалось, терпел его скрепя сердце. Загадка того, как эти двое сосуществуют порой сложнее самых причудливых контуров рун Царя Дешрета, как думала эта далеко не молодая девушка. Хотя притом иероглифы песчаных земель всё ещё выигрывали, ибо были куда интереснее, чем такие обречённые дуэты.       Однако, отчего-то профессор Хараватата слишком настойчиво приглашала на обед одного из выпускников Академии, участника этого болезненно комичного дуо, к которому относилась заметно получше, чем ко многим другим.       — Арх. — Кавех был открыт и доверял Фарузан, но отчего-то чувствовал стеснения, — Каждый день, Фарузан! -…       Фарузан ставит тарелку на стол с характерным, угрожающим стуком.       — 'Профессор' Фарузан. Всё вы, молодёжь, никак не запомните!       Кавех слегка дёрнулся, хотя профессор Фарузан воздержалась от того, чтобы отвесить по щеке или потянуть за уши за проявленное к её особе неуважение, как это она делала с неуважительными учениками. В ответ на пробормотанные юношей неловкие извинения она всего лишь недовольно хмыкнула, даже не лишая гостя яств. Значит, у неё было хорошее настроение.       — Внучек, попробуй лучше эти лепёшки. — Её голос смягчился очень быстро до непривычного, но такого мягкого обращения к тому, кто не был ей кровной роднёй, а затем тональность снова повысилась в раздражении, но не сторону Кавеха, — Должно быть, ты давно не пробовал настоящей выпечки по нормальным рецептам. Эти нынешние пекари совершенно не понимают рецептуры теста! Текстуры многих изделий в сегодняшние дни испорченны в погоне за «экспериментальностью». Уф!       Кавех мог только скромно кивнуть в ответ, не имея возможности сравнить вкус хлеба сегодня и век назад, пока притрагивался к угольной ореховой булочке. Выступать адвокатом для современного производства хлебобулочных супротив профессора академии было бы себе дороже       — Что же, расскажи лучше как ты поживаешь. Чем тебя этот мальчишка смеет обижать?       Фарузан садиться напротив в её маленькой кухне, по-юношески подпирает голову двумя руками, а её взгляд по-лисьему засверкал, словно она наблюдала за тем, как подкармливает бездомного котёнка. .       — Мадам Фарузан, вы можете себе это представить? Берёт деньги за аренду, даёт ежедневные задания по дому, а потом нарочно покупает совершенно безвкусный декор! На мою плату! Просто чтобы разозлить меня! Я и так не обязан этому бездельнику пыль протирать, так-то — Кавех водит руками, словно может прямо сейчас нарисовать в воздухе злодея-Хайтама с рожками, пока Фарузан внимательно следит за всеми его жестами, а затем обидчиво скрещивает их у груди, — Я отдаю почти последнее, вот он-то и так в деньгах не нуждается. В отличие от меня. Я… Просто невероятно! Он совершенно бессердечен!       Кавех драматично чуть задирает голову, кривит губы и прикрывает глаза плотной клеткой из длинных ресниц. Всё-таки у него давно не было возможности вот так высказаться кому-то по сему поводу, выливая на обозрение всё, что думает, и не незнакомцу, скромно не называя имени.       Но, закончив говорить, отвлекается, распахивает глаза и с совершенно иным настроением начинает жевать предложенную булочку. Весь трагический флёр улетучивается сразу же и он становится похож уж скорее на простого довольного ребёнка. Фарузан понимает, что его речь — цветочное поле. Лишённое съедобных и практичных растений, но полное распускающихся кричащих цветов. То есть, его слова прежде всего эмоциональны.       Как и понимает, что в этих чистых эмоциях совсем не мала доля истины.       — Нет, я могу понять почему я должен платить ему, но это поведение… — Кавех всё говорил, но, несмотря на то, что всё сказанное им было жалобой, он явно начал чувствовать себя лучше, — Такой уж он человек. Дружить с ним было бы сложнее, чем пробовать перекусить сырым кактусом.       Фарузан плохо помнила главного секретаря. Как бы это странно не звучало. Казалось, он часто оказывался рядом, то появлялся на дискуссиях с доказательствами из архива, то записывал самое важное, то приходил решать какие-то вопросы, что особенно участилось, когда он временно занимал пост заместителя Первого Мудреца… Так странно, что этот человек, вездесущий и скрытный, как тень от кроны дерева, был тем, за кого единогласно голосовали, когда Азар был стремительно свергнут, уличённый в преступлении.       Фарузан всё гадала: неужто во всей Академии не было ни единого другого человека, соответствующего почётной должности, раз все так нахваливали и надеялись на одного единственного серого кардинала в зелёном?..       — Вы пробовали откровенно поговорить? Расскажи что у тебя за проблемы заказом, спокойным тоном. Попробуй не обвинять ни его, ни этого противного клиента. Может быть он предложит помощь? В конце концов, Хайтам не может читать мысли, в любом конфликте необходим диалог.       Несмотря на разумное зерно её слов, Кавех едва ли верил, что Аль-Хайтам действительно не умеет читать его мысли. Иногда один его короткий взгляд казался пронизывающим, словно через Кавеха проходила невидимая леска, выуживающая всё, что секретарю нужно было знать. Будто один его взгляд имел всю канувшую силу божественной акаши. Может, так действовал его глаз бога?..       Кавех лишь кивает, снова касаясь губами тёплого теста лепёшки. По крайне мере, угольная булочка Фарузан действительно была вкусной, заставляла забыть о проблемах.       — Помню, когда-то давно, — Выпечка отчего-то навевала Кавеху о прошлом. Кавех ещё раз отвлекается. То рассматривает скромный дом девушки, мнящей себя старухой, то вдруг быстро отвлекается на живые виды за окном. — С ним было легче общаться. И я не знаю в какой момент его замкнутость начала становится всё более… тяжёлой. Но, Фар-… Профессор Фарузан, вы, наверное, правы.       Всё-таки, его голос звучал шатко, даже соглашаясь со скромной идеей. Было сложно представить себе, как он подходит к Хайтаму и начинает что-то говорить, начиная со слов «Давай поговорим…». Особенно сложно было бы представить услышать после этого действительно диалог, а не пару безразличных выпадов и заключений, после которого в его животе обычно помещалось странное и колючее ощущение вины, подобное бабочкам, от которого было сложно смотреть на Аль-Хайтама снова.       Ещё долго Кавех и Фарузан задержались на обеде настолько, что обеденный час превратился в часа три. Кавех давно не чувствовал подобного ощущения, которое было не получить, даже от душещипательных бесед с собутыльниками. Обычно его излишне вспыльчивая манера говорить, та пылкость с которой он привык переваривать эту колесницу под названием «жизнь», мгновенно не воспринималась всерьёз окружающими, принималась за нарочную театральщину и ребячество. Словно бы существование впредь требовало от него заточить некоторую неотъемлемую часть себя в клетку, если не отрезать, запечатать её навеки вовсе, забыв. Кавеху слишком часто советовали «повзрослеть». Много ли эти «взрослые», окроплявшие мир собственным безразличием и безответственностью, как семенами подвижных и живучих сорняков, могли думать о том, что говорят?.. По крайне мере, кажется, что Фарузан могла хоть немного понимать это, как умудрившаяся застрять во времени.

****

      Кавех, вернувшись, чувствовал себя так, будто бы начал… прятаться от Аль-Хайтама. Казалось, разговор между ними неизбежен, тем и тревожнее, но нужен Кавеху горьким лекарством. По итогу Кавех, пусть и не скрывался буквально, но то и дело ловил себя на том, что ноги сами несут его вон по комнатам, где Хайтама не было. Выглядит жалко, как думал он сам. Будто школяр с проваленным экзаменом скрывается от строгости учителей. Хотя, что он мог успеть сделать, что чувствовал вину перед ним?..       Всё-таки их взгляды пересекаются. Случайно. Кавеха встречает нейтральный взгляд, лишённый и лишнего любопытства и лишнего осуждения. А Хайтам, кажется, сразу же подмечает неловкость и скованность Кавеха, обычно до самоуверенности активного и болтливого       — Кавех. — Хайтам остановился, выжидая, и терпеливо проговорил, заставляя Кавеха напрячься, будто его должны тут же отчитать. — Можешь уже рассказать мне то, что ты хочешь.       Кавех хмурится как кот, на мордочку которого попали парой капель воды.       — Хм! Ага! — Кавех выдавливает из себя высокомерие, — И для чего же мне делиться с таким занудой? Снова послушать, как я недостаточно рассудителен, в отличие от Его Мудрейшества Секретаря, а?       Аль-Хайтам лишь загадочно выравнивает линию губ в кривом подобии улыбки — столь непривычной ноши для этого красивого лица, чтящего эталоны. Эта ухмылка казалась чем-то настолько выходящим из ряда вон, что вызывала диссонанс. Но, может быть, это и хороший знак?..       — Вообще-то, я хотел предложить тебе помощь.       Кавех был пронзён этим радушием, как поражён выстрелом стрелы или вспышкой молнии. Удивлён и вполне сильно. Глаза сразу раскрылись, будто бы он спал целый день и только сейчас очнулся от оков сновидения.       — О? И как же именно? — Кавех упирается руками в бока, воротя голову и поднимая подбородок. На самом деле, блефовал. Того не зная, он, зачем-то, набивал цену услуге помощи себе. И, по правде говоря, он считал, что было бы круто принять помощь у соседа. В том смысле, что было бы круто жить в хотя бы небольшом содействии и взаимопомощи, тем более, несмотря на конфликты, Кавех никогда не умалял достоинств Хайтама. Но так жить им вместе — слишком идеальная картинка для этого типа, чей эмоциональный спектр был на уровне переростка-плесенника, отбившегося от стаи даже прочих подобных ему. Если не поменьше.       Аль-Хайтам не прекращал так загадочно и заманчиво улыбаться. Даже слегка сщурился. Какой бы неприступный вид не делал Кавех, он уже был заинтересован и без пяти минут готов довериться, как бы то странно ни было       — Есть небольшое… предложение. — Серовласый наклоняет голову чуть в бок.       В руке у Хайтама появляется нечто зелёное, вердепомово яркое, похожее на крупный бутон нераспустившегося сорванного у соцветия юного цветка. Или на крупную почку весенней вербы, растущую в более северных землях Тейвата. Однако, будучи похожей на часть необычного крупного растения, вещица в той же степени была похожа на некий кристалл, отполированный минерал, на вид то ли нефрит, то ли изумруд. Но разве Аль-Хайтам стал бы собирать ему букеты цветов или украшения из Лиюэйских кузниц? Скорее уж сразу выселит из дома, чем так расщедрится.       — Это… Это что такое-то? — Кавех подходит к нему ближе, уже готовый коснуться этого малахитового «бутона», даже понятия не имея что оно делает и даже догадываясь, что штука отнюдь не красивая безделушка.       Хайтам всё же позволяет взять из его рук этот кристалл, храня молчание как свою святыню, и его глаза тут же приятно заблестели. Касаясь руками, вертясь и проверяя на свет «бутон», к Кавеху подкрадывается подозрение, которое разжигается в нём грандиозных масштабов костром волнения, слепленного из лёгкого страха, холода в кончиках пальцев, пропущенного стука сердца и щекочущего осознания — он ахнул.       — Капсула знаний?!