целовались

сизый сигаретный дым оседает на одежде и в пространстве. олег и серёжа не беспокоятся о проветривании – окно подвального здания при детдоме «радуга», в которое так часто отправляли провинившийся, по всей видимости своим рождением, детей, открыто на распашку. олег проверяет старенький телефон-раскладушку, который выменял у одного пацана постарше их на два года, когда тот выпускался. 4 утра. у заряда батареи виднеется только лишь одна полоска. волков закрывает мобильник и убирает в карман чёрных штанов, к пачке сигарет на сдачу. отсюда, из самых недр, кажется, мира, рассвет почти не видно. возможно, что он специально обходит сторон их район. серёжа вытаскивает из кармана свой телефон – лучше, чем волковский. ему всегда отдавал олег то, что красивее, вкуснее и работает более хорошо. волков в экран не вглядывается, в отличии от разумовского, – «возможно, что тоже смотрит зарядку», – отдалённо проскакивает в его сознании. серёжа повторяет жест, убирая телефон в карман штанов, прямиком к с помехами работающим наушникам. в окне видно лишь кровавое небо. солнце сменяет луну, присваивая себе ее место на бардовом полотне. его оттеняют лишь облака, что голубым лавируют, ака корабли во всем известной скороговорке. далекие искорки-звёзды постепенно испаряются, вслед за полной луной. олег высовывается в окно и в его лицо дует хладный ветер. он недовольно ерзает и переводит взгляд в отражение в окне рядом. серёжа красивый. волков наблюдает за ним, за чертами лица – пытается понять, что за черти водятся в его глазах. пытается уловить хотя бы малейшую перемену в настроении. улавливает – разумовский хмурится и глядит глазами, в которых при взгляде на волкова всегда почему-то разгорается пожар, своими на олега, а точнее на дешевую сигарету в его руках. просить его дважды не надо – волков отдаёт ее сергею, начиная рассматривать его глаза в открытую, зная, что же окажется лучше, если сравнить этот рассвет и его глаза-пожар. разумовский подносит ее к губам и думает, что лучше бы на сдачу они купили шоколадку. волков опирается локтями на подобие подоконника и думает, что возможно чертовски хотел бы серого поцеловать. в этот миг оба молчат. хочется включить музыку. на телефоне сергея ещё есть заряд и наушники при себе. слов все таки не требуется. олег опускается вновь на пол и придвигается слево в плотную к сереже, смотря на скромный выбор песен. пал он, почему-то, на нирвану. «where did you sleep last night?» раздаётся в ушах дрожанием гитарных струн и волков обещает сам себе, что обязательно научится играть на ней в будущем. лежать на твёрдом каменном полу в 4 утра, пока ты судорожно пытаешься получить тепло от его нехватки, слушая самые заезженные песни нирваны в наушниках, что работают хуже, что всё на этом света и курить одну сигарету на двоих на удивление приятно. лежать так ещё 2 часа тоже приятно. волкову кажется, будто с неба летит звезда, и он озвучивает мысль вслух. они с разумовским загадывают свои желания. «это утро может не заканчиваться?» живот ужасно болит – пустой со вчерашнего дня. они сидят здесь уже слишком долго. они лежат здесь, на бетонном полу, уже слишком долго. холодно. олег ёжится. улыбается, будто самый счастливый человек на свете. ловит чужую улыбку родных губ. глаза темнеют. часы старенького мобильного телефона показывают 7 утра. воспитательница скоро зайдёт, дабы открыть им дверь. остаётся от силы пара минут – интуиция олег никогда не подводила и в своих рассуждениях он уверен. смиряется. просит не бросать. думает, что любит. просит прощения. и целует. целует опешившего серёжу, чьи губы так сильно пахнут вишневым бальзамом прямиком из ларька, типа «все-за-100» олег не понимает, почему делает это. серёжа не понимает, почему не отстраняется, а лишь пытается повторить неумелые волковские попытки в поцелуй. отскакивать друг от друга надобности не было, ибо дверь была подперта плечом – разные случаи бывают, вдруг чего, но слыша поворот ключа в замочной скважине серёжа отходит от олега на шаг пятилетнего ребёнка и выдыхает ему в губы остатки сигаретного дыма. напоследок целует волкова в щеку и начинает играть в театр одного актера, так несвойственно для него, манерно извиняясь перед воспитательницей. все, что остаётся олегу – фантомные прикосновение к губам и щеке, по которой он до сих пор проводит пальцем, будто надеясь, что след станет материальным и видимым. ведь ему не привиделось? через неделю все повторится уже в поле в ленинградской области.