"friendship"

В юной груди замирает от нервозности сердце, а легкие застывают, выдохнув весь кислород, чтобы им не отравиться, и тонут в молекулах углекислого газа, позволяя себя растворять, пока губы Чонгука, дрожа, будто тонкий листочек на холодном ветру, осторожно прикасаются к губам того, из-за кого глупый школьник не спит ночами и из реальности выпадает днем, по кому его сердце тоскует и плачет, по кому страдает и убивается, для кого каждый день просыпается и неустанно бьется и из-за кого иногда работает с перебоями, прямо как сейчас, когда Тэхен так близко сидит, когда так на него смотрит… Это невыносимо. Быть рядом все время, дышать им каждую минуту и понимать, что делаешь это противозаконно, не имея никакого права на подобное, и не должен себе позволять наслаждаться такой непростительной глупостью как аромат чужого парфюма. Это невероятно. Постоянно быть рядом, видеть большую часть улыбок, становиться причиной его приятного смеха… и каждый раз краснеть, думая о том, насколько Тэхен прекрасен, когда он счастлив. А еще от того, что очень страшно быть в своих чувствах пойманным… и неловко очень. Гук не помнит, о чем они говорили только что, и уж точно забыл, как они оказались сидящими на полу у подножья кровати Кима, превратив одну её сторону в опору для своих спин. Он не знает, о чем должен думать, и тем более не имеет понятия о том, почему вдруг он наклоняется к Тэхену ближе и как смеет его совершенных губ коснуться своими… Он, наверное, сошел с ума, по-другому не скажешь и не объяснишь смысл его глупости или безумства, но для этого теперь слишком поздно, потому что сердце не бьется, впадая в восторг и ужас одновременно, и потому что где-то там, в глубине живота брюнета появляется странное тянуще-играющее на нотах самообладания младшего чувство, волнующее сильнее, чем прежде. На щеках расцветает румянец, стоит Гуку приблизиться, распахнутые губы дрожат, а взгляд не срывает волнения, и Тэхен может поклясться, что младший совсем не дышит, когда между их лицами неожиданно остаются лишь миллиметры, сокращаемые слишком стремительно, чтобы губы обжечь нежным прикосновением губ и заставить замереть ещё одно глупое сердце. Очень страшно… по многим причинам. Чонгук юн, импульсивен и смел обычно, но не тогда, когда дело касается его чувств. С ними он осторожен… он их бережно-бережно прячет ото всех в своём хрупком и чистом сердце, нежно-нежно баюкая на руках перед сном. Он их холит, он их лелеет и боится их потерять… и серьёзнее этого страха лишь страх все испортить и потерять возможность дышать ароматом чужого парфюма и каждый день тонуть в красоте темно-карих, вновь и вновь становясь причиной счастливой улыбки. Гук не знает, откуда в нем взялось столько смелости, но дрожащие губы целует те, что прекраснее всех на свете, застывая в восторге, стоит к ним прикоснуться. По коже сотни иголок и пальчики сгибаются на ладошках, вплетаясь в пушистый ковёр, а Чонгук замирает в таком положении, не рискуя сделать что-нибудь большее. Может быть, он просто слишком сильно опьянен ощущениями, которые нежностью растекаются и волнением по всему его организму от немеющих наслаждением губ. А может быть он не шевелится, потому что страшно что-нибудь сделать не так, ведь для Гука это впервые… никогда он не думал, что первый свой поцелуй сможет и правда отдать Тэхену, хотя каждую ночь лишь об этом он и мечтал. Страх того, что Тэхен оттолкнет, если Гук не отстранится раньше, заставляет брюнета отдалиться и гулко сглотнуть, взволнованным взглядом ловя взгляд растерянный очень. Ким Тэхен не шевелится, все так же сидит на ковре у подножья кровати, к груди притянув колени, все так же на них свои держит локти и теперь глазами такими красивыми на Чонгука смотрит так непонятно… и распахивает свои восхитительные губы, чтобы тихо запнуться: — Г-гук… — Не говори ничего, ладно? — умоляет Чон, отдаляясь. Он вдруг чувствует, что ошибся, что не должен был делать подобного, потому что верны были все его опасения и, решившись на откровенность, он все испортил. Совсем не странно, он знал, что так будет, но все же больно становится где-то там внутри замершего юного сердца, только-только осмелевшего полюбить… и сразу так неудачно, и возможно даже, что до самого конца. А может, так только кажется, что больше Чонгук никого-никого полюбить никогда-никогда не сможет? Сейчас это не важно, ведь только что Чон Чонгук совершил ошибку, и сгорая в пламени мук и сожалений, он надеется, что ещё все можно исправить… пожалуйста, пусть это будет возможным! — Просто… — губы нервно облизываются, и становится тяжелее продолжить говорить, потому что на языке теперь нотами откровенного издевательства играет вкус чужих губ. — Просто сделай вид, что ничего не случилось, если ты ко мне ничего не чувствуешь. Я справлюсь, — обещает Чонгук, хотя и сам в это не верит, но это совсем не важно. Важно ведь только то, чтобы Тэхен ему и дальше позволил быть рядом… чтобы улыбался ему так же солнечно и прикасался хотя бы по-дружески чтобы… чтобы и дальше звал на ночевки и чтобы снова и снова предлагал сбежать с очень скучных уроков. Чтобы, как и всегда, позволял себе наводить свои порядки в волосах Гука, часто растрепанных, чтобы и дальше доверял все секреты свои, а тайны Чонгука хранил бережно-бережно… Чтобы Тэхен продолжал смотреть на него без осуждения и отвращения, чтобы просто и дальше позволил собой дышать хотя бы на расстоянии, предусмотренном словом «дружба». Пусть даже не совсем настоящая. — Все будет как раньше Тэхен… Я буду тебе самым лучшим другом, как и всегда, и никогда больше не сделаю ничего подобного… Правда! Я правда смогу, поверь мне… Тэхен, просто поверь… ты должен поверить. Иначе Чонгук не справится. — Но если… — что за глупая мысль, откуда взялось это смешное и дерзкое предположение? — …если вдруг есть хотя бы маленький шанс на то, что я мог бы быть для тебя не просто другом, если… если ты чувствуешь ко мне что-нибудь большее… У Чонгука не хватает сил и недостаёт дерзости, чтобы договорить. Он так сильно волнуется… А Тэхен… Тэхен должен услышать то, о чем Гук умолчал. — Что…? Что мне сделать тогда? Брюнет тонет, он глубоко-глубоко падает, но не касается дна и не ломается в щепки, потому что что-то во взгляде Тэхена не позволяет ему этого. А сердце так быстро бьется, хотя лёгким совсем не дышится… и чтобы собраться с духом приходится шумно сглотнуть. — Тогда поцелуй меня, — звучит как мольба. Неуверенная, и тихая-тихая, будто Гук очень надеялся, что Тэхен его не услышит… а Тэхен слова его слышит слишком отчетливо. Молчание виснет в воздухе и с каждым мгновением давит сильнее, сильнее, пока Чон Чонгук отчаянно пытается запомнить каждый блик его любимых бездонных карих. Умирая от нервозности, парень сходит с ума и на смену привлекательной красноте его щёк приходит болезненная бледность. Она школьнику совсем не к лицу, заставляет сердце его одноклассника сжаться, а его самого отпустить колени, чуть-чуть распрямляясь. Гук теряет связь с этой реальностью, когда теплая ладонь касается его бледной щеки, но не успевает удивиться этому, потому что… потому что губ его, за эти минуты зверски искусанных, другие нежно касаются поцелуем робким, но решительным больше, чем тот, который Чонгук отдал своему лучшему другу в качестве искреннего признания. В груди так аритмично стучит, и тело все разом немеет от нежности, с которой губы касаются губ… Нерешительно и осторожно простое прикосновение уст по капле перетекает во что-то похожее на поцелуй. Никто из них не эксперт в делах подобных, но от этого их поцелуй не становится хуже, он прекраснее сотен и тысяч других, самых умелых и очень уверенных. Ведь он честный и очень бережный, он о чувствах, которые долго таились за закрытыми дверцами, он о надеждах и о мечтах, теперь на провал не обречённых… потому что уста парней млеют, не веря в радость, которой удостоены прямо в это мгновение, пока школьники все не дышат, и лишь из-за нехватки кислорода позволяют себе отстраниться совсем на чуть-чуть. И тут же впиваются друг другу в глаза сияющими взглядами и оба густо краснеют, но улыбаются неподдельно счастливо. — Я люблю тебя, Гук. Тихо так, попадая в самое сердце. И не сдержать дрожи в голосе, когда пальцы касаются пальцев… и никак не сдержать улыбки. И с трепещущим сердцем Чонгук вновь придвигается ближе, неотрывно глядя в бездонные карие, для него самые в мире любимые. — Спасибо тебе за взаимность.