Важные слова

      Матери, кажется, ещё лучше.              С момента выпуска прошло уже некоторое время, и жизнь переворачивалась с ног на голову, становилась обратно, и снова оборачивалась в неестественное положение. Но Матери становилось лучше, а это, как думал Чарльз — самое главное в его жизни, и ничто больше волновать его, по сути, не должно.       Но так он только думал.              Ведь было ещё кое-что, вернее — кое-кто.              И, как будто бы назло (но конечно же нет, просто злая шутка от самой судьбы), спрашивает Мать за ужином однажды с виной невнятной в голосе.              — Разве нет у тебя планов на то, что будет дальше?              Вилка с характерным звуком падает в тарелку; руки зудят. Пальцы не слушаются. Ему хочется думать, что спрашивала она о планах на выходные, но нет.               — Не переживай об этом, мам. У меня все под контролем. Беспокоиться не о чем.              И он улыбается, вкладывая в эти слова все остатки уверенности, радуясь тому, что она, кажется, в неё поверила. А ужин так и просится наружу.

***

      Чарльз старается. Старается много, чрезвычайно много. Старается, а потом минут двадцать не может отстать от раковины в ванной и своих рук.              Глубокий вдох.       Теперь старается он не для одной только Матери, ведь тогда, несколько месяцев назад на смотровой площадке, сказал он Винсенту — "я хочу стать тем, на кого ты можешь положиться, тем, кого сможешь считать равным себе!", и сам не понял, какую ношу взвалил на собственные плечи.              Винсент Феннел — искалеченный ребенок, изломанная личность, заключенная в собственном разуме в четырех стенах без окон и дверей. И не знает он, ни как выйти оттуда, ни как впустить кого-то, имеющий возможность только маски на себя примерять, разыгрывая словно бы сцену с самим собой в главной роли и в принципе — во всех ролях, предполагая заранее любой исход. Достучаться бы до него, думает Эйлер, да кажется, мыслями этими себя в могилу и сведёт. Очередная ночь — а он и не спит, стоит под включенным над зеркалом в ванне светильником, да на мешки под глазами любуется, вопрос Матери недавний обдумывая, и себя самого по косточкам перебирая.              Чего он сам хочет?              А в ответ и в собственной голове — тишина. Такая непривычная. Словно каждую мысль и каждый всплывающий образ в черепной коробке вызвали на эшафот и казнили прилюдно. Неясность мотивации своего героя — плохой тон для писателя, Эйлер. Над своим же замечанием он смеется, улыбается как-то неясно и криво. Устало. И возвращается в кровать, зная, что уснет только под утро, за два-три часа до будильника, безрезультатно думая о стене, между ним и Винсентом возведенной.              

***

Чарльз вздрагивает, когда его резко пихают локтем в бок, и над ухом раздается резкое, но негромкое, чтобы внимания лишнего не привлечь: — Эйлер! Ты вообще меня слушал?       Черт. Ну вот, кажется, он снова из болота вечно вертящихся мыслей оказался затянут в зыбучие пески сновидений, и сам того совершенно не заметил… Оно и неудивительно, ведь сны наравне с его черепной коробкой теперь — полный беспорядок и хаос, в котором утонуть труда не составляло совершенно никакого. Как и в раздраженности серых глаз, что вот-вот, и дыру в нем прожгут. Анри в явной злости на него, стучала аккуратными ноготками по столешнице.              Когда он подмечал в последний раз, её чашка зеленого чая была ещё полной, а теперь же пустовала с гущей на дне. Нда, по всей видимости, вид бодрствующего человека поддерживал он долго, раз она все то время разговаривала с ним, и только сейчас возмутилась. Из сказанного ею, он конечно, и слова не помнил, банально не слышал.       Да и не то чтобы в её болтовне обо всем, чем Эйлер не интересуется, было что-то критичное, но стыд наравне с неловкостью щеки обожгли. Слегка. Юноша моргает сонно, губу закусывает, взгляд переводя куда-то в сторону. Лишь бы на яркий мелькающий цвет её ногтей не смотреть — выжжет глаза.              — …виноват, — вздыхает, молчит секунду, — прости, кажется, что-то не настроен я на разговоры сегодня…              Язык не слушался, но и договорить ему не дают. Девушка вопреки всему наклоняется ближе к Эйлеру, отчего у того все слова и вылетают из головы сразу. Вначале их встречи, она настояла на том чтобы занять столик у стены вдали ото всех, и если это его вполне устраивало, то факт того, что им в итоге пришлось сидеть почти что плечом к плечу — нет. Из чистой профилактики от как раз таки таких вот ситуаций.       От неё несло дорогим парфюмом, и честно, аромат этот стоял уже в горле. Нарушение личного пространства её совсем не смущало, как в принципе, и всегда. И по правде, не мог Эйлер на неё за это злиться, как не мог и сейчас глаза никуда спрятать, вынужденный зрительный контакт сохранять. Невольно замечает — в глазах её помимо вечной раздраженности его поведением и яростной меланхолии, есть что-то ещё, тянущее, сокрытое глубже. Похожее на те же зыбучие пески.              — Что с тобой происходит, Чарльз?              Как бы не начали на нас оборачиваться, думает, понимая, как сильно вопрос вогнал его в ступор. Словно язык отобрали. И он смотрит на Уорхол в молчании так рассеянно, пока та застыла перед ним, словно сама надеялась найти ответ в мешках под глазами и лопнувших капиллярах.              — Ты уж извини, что отвечаю вопросом на вопрос, но что ты имеешь ввиду?       Раздражение переняли и его слова, но не от её действий, нет, скорее от собственного незнания. Потому что сам ответа верного и абсолютно точного — не знал. Совсем. Тянул время, словно Анри съесть его могла за неправильно подобранные слова. Но та — только вздыхает, как-то разочарованно даже, словно он только что подорвал всю её веру в человечество.              — Вот ты сейчас серьезно? — Чарльз готов был поспорить, Анри руки бы скрестила или уперла их в бока, если бы могла. — Эйлер, иногда ты такой придурок. Не понимаю, как Винсент терпит тебя порой. Нервный смешок. Зуд забрался под кожу пальцев, пробегая по ним же, вызывая легкую дрожь. Не имя, а будто бы красная кнопка. Триггер.       — И что я тебе отвечу? Ничего не происходит, Анри. Что за убогий вопрос?              — Вопрос нормальный. Убогими выглядят твои попытки быть недалеким тогда, когда тебе выгодно. Думаешь, я не замечаю? Не вижу?        Когда-нибудь, его же упрямство его и подведет, но задумывается он об этом весьма поздно, когда уже выплевывает ядовитое: — Побоюсь спросить, чего, если я сам этого не вижу.       — Да ты выглядишь как оживший труп!        А вот и комплименты. Ладно, это, пожалуй, было слишком громко для их перешептывания. Оба замолкают, и Чарльз, многозначительно смотря на собеседницу, произносит почти что одними губами.       — Не здесь, Анри. И не сейчас. Она краснеет. В тонкую полоску сжимаются губы, и прячется уже рассеянный взгляд куда-то в сторону, вниз. Волосы прикрывают лицо. В неловком молчании тонут все невысказанные слова, и Чарльз просто расплачивается. Они уходят, прощаются как-то скомканно, но Анри, воспрянув, добавляет в конце что-то о том, что зайдет к нему вечером, и что ему стоит подумать над её словами. Но знала бы она, как Эйлеру вообще ни о чем думать более не хотелось. От белого шума болела голова.       

***

      Ночью, мучаясь с бессонницей, он слышит, как на телефон приходит сообщение. Глаза сами собой размыкаются, будто он вовсе не пытался заснуть уже битый час. Может, это Анри, у которой случилось что-то очень срочное и требующее его непременного внимания, — но казалось, что? Вечером, как она и сказала, они встретились у него, и, м… поговорили, вернее пытались, а после её ухода, она уже после отписалась о том, что вернулась домой без лишних приключений, и если это не спонтанное желание поделиться сюжетом очередной ранобэ, которую она будет читать до пяти утра, значит…              Тело покрывается мурашками. Рука слепо тянется к прикроватной тумбе, нащупывает что угодно, кроме нужного: книгу, светильник, будильник, а до так необходимого ему телефона добирается в последнюю очередь. Одним глазом, не отлипая от подушки, включает. Свет слепит в первые две секунды, и он видит имя отправителя.              Винсент.              Сонливость снимает, как рукой. Вспоминаются слова слова Анри, которые из головы-то не уходили до сих пор. «ты прекрасно знаешь, чего ты хочешь, Эйлер. Но ты, придурок, боишься. Боишься себя и…» Так. Не сейчас. Неловким движением юноша разблокировывает телефон. Видит сообщение:              — «могу ли поинтересоваться, как у тебя обстоят дела с посещением царства сновидений этой ночью?»              Этот вопрос с очевидным для них двоих, ответом, вызывает кривую усмешку. Если бы Винсент не знал точно, что Чарльз не спит, то вряд-ли бы вообще написал.              — «что же, и тебе доброй ночи. могу предположить, что также, как и у тебя.       что-то случилось?»       После разговора на выпускном, между ними все было… странно. Вязко. Непонятно. Будто тогда недосказанности, наоборот, стало больше. А может быть все дело было в самом Чарльзе, и для Винсента, по сути, и не изменилось ничего, кроме… Нет. Нет-нет. Паршиво. Это чувство ответственности. Ответственности за то, что возможно, Винсент Феннел волочил свое, — чуждое ему же, — существование, только благодаря тем словам, которым Эйлер позволил слететь с уст в тот вечер, благодаря тому диалогу там, на смотровой площадке. Там, где Чарльзу казалось, что он уже видел это. Что-то в нем, в тот момент, — просило, умоляло — высказать. Сказать правду. Чуть ли не признаться в чем-то таком паршивом и звучащем так низменно и грязно, как то, от чего он вечно уходил, или как минимум, старался. Что-то шептало ему сейчас, что если бы он не сделал того в тот момент, то —              

подбирал бы разбитые кости с асфальта

      

К горлу подступает кислота. Ответ приходит не сразу.

      — «Нет, нет, беспокоиться не о чем. Выходя из дома, чтобы развеяться, я вспомнил, что у нас с тобой похожие проблемы со сном, а точнее — с его отсутствием, — и решил, что мы могли бы провести ночное, бессонное время, куда более осознанно. Что думаешь о полуночной прогулке, Чарльз?»              Это кажется глупостью. Такой несуразной, и им обоим чуждой. Но одновременно с этим такой заманчивой… На языке и на кончике пальцев закрутились-завертелись кучи невысказанных слов вместе с теми, которые говорил он этим вечером Анри, но которые никогда бы не сказал Феннелу. Буквы в сообщениях стали плясать в такт, и он с трудом расставил их на положенные места.              — «Не назвал бы прогулку осенней ночью по городу осмысленным действием, если честно…»              Эйлер кажется, скоро подавится, и если не желчью, то своим упрямством.              — «Если тебе важно придать такой простой вещи смысл, то можешь считать, что во время нашего с тобой диалога и блужданий мы будем заняты поиском важных слов и, быть может, истин.»              — «Эта отговорка звучит не лучше.»              — «Тебе нужна голая правда?»              — «Желательно.»              — «Тогда все станет вкрай бессмысленно.»              — «Разве не уже? Будь добр не скрывать от меня даже отсутствие смысла в чем-либо.»              — «Как пожелаешь. Тогда… я бы взаправду желал найти важные слова, но та самая бессмысленная голая правда заключается в том, что для этого мне нужен ты. Я бы желал поговорить с тобой.»              Оу. В этот момент для Чарльза, кажется, наоборот — многие вещи обрели куда более четкие смысловые очертания.              

Знал бы он, как Винсента сейчас тошнит от себя самого.

      — «…Хорошо. Дай мне немного времени, я оденусь и сразу выйду. Куда мне нужно подойти?»              — «А. Об этом тоже не беспокойся. Так уж вышло, что выйдя из дома, и по всей видимости, задумавшись о поиске, я сам не заметил, как подошел к твоему. Так что… Ожидаю тебя внизу, Эйлер. Не торопись.»              Несмотря на последние слова, Чарльз подскочил с кровати, чуть в одеяле не запутавшись и не упав. Он что, простоял там все это время? О боже. Все ещё спотыкаясь о черти что, хотя в его комнате всегда был презрительный порядок, юноша пробирается к шкафу и быстро натягивает на себя первые выпавшие ему в руки вещи. Голова немного кружилась, и не задевать случайные углы мебели в темноте и таком состоянии было весьма затруднительно. По коридору из своей комнаты он двигался почти что бесшумно — привык, и тем более, не хотелось разбудить Лилит или вовсе заставить её волноваться о нём. У неё своих забот хватает, думает Чарльз, также тихонько снимая с вешалки осеннее пальто и выходя в лестничный пролет. У всех хватает забот, никто не должен о нем переживать — сам справится, и сам будет переживать обо всем, сколько бы не отрицал.       

***

             Вниз он уже бежит по лестнице — лифт был бы на удивление, слишком медленным. Выходит на улицу, встречаясь с осенней прохладой и запахом опавших, уже сгнивших на земле, листьев. Винсент был тут. Стоял под отвратительно желтоватым светом фонаря, был неподвижен. К вышедшему, потерявшему ровное дыхание Чарльзу, он стоял спиной. Приподняв голову вверх, он смотрел в небо, пусть на нем и не было видно ничего. Разве что, неприятно острую, нелепую четвертинку луны. Он дрожит. Даже будучи одетым, пусть и наспех, Эйлер ощущал мерзкий, проникающий холод, липнущий к коже и под неё проникающий. Винсент же, кажется, об одежда на выход не позаботился вовсе. Закрытая дверь издает металлический скрежет. Винсент оборачивается, и его взгляд за несколько секунд из мертвецки-темного, — словно он был отражением ночного неба, — приобретает разбавляющий в их мрачность, блеск. Слабо приподнимаются уголки губ в подобие приветливой улыбки. От неё у Эйлера, почему-то, под одеждой пробегают мурашки. Вот кто взаправду выглядит как мертвец, — проносится первая, случайно оброненная мысль, и за неё Чарльзу хочется промыть себе мозг под проточной водой, да ещё и с мылом. А может, и с хлоркой. Действеннее будет.              Винсент видел, как Шарль безуспешно пытался восстановить баланс воздуха в легких, и подошел неслышными шагами ближе.              — И все таки, не было нужды так спешить…              Эйлер с трудом сдержал секундный порыв криво улыбнуться и съязвить. Вместо этого, сведя к переносице брови и выпрямляясь наконец, он пихает в чужие руки собственное пальто. Потупив секунды две, хмыкает, и предотвращая всякие возражения, сам накидывает его на тощие, еле подрагивающие плечи. Да, холод теперь грыз и его, но ему было все равно. От вида замерзающего Феннела, стоящего на улице в такую погоду и в одной лишь измятой домашней рубашке, ему было еще больнее холоднее.              — Если бы я знал, что ты не стоял здесь все это время, то может, и не спешил бы.              Слова выходят резче, чем он сам того хочет, — и эмоции правды, в отличие от слов, не скрывают. Скулы у Чарльза обжигает стыдом за чрезмерную открытость, он отступает от юноши на шаг. Видит: как цепляются до покраснения костяшек бледные пальцы за края, чтоб пальто не спало; как уверенная безэмоциональность идет трещинами, подобно ранней ледяной корке на лужах. На лице Винсента нет ничего кроме ничем неприкрытого ступора наравне с непониманием. Не понимал он себя или чужого (а именно — Чарльза) отношение к нему самому — Шарль не знал. Не знал, потому что сам был таким же.              Винсент не говорит, не благодарит, в его взгляде лишь колючее и упрямое — почему? — вместо ответа Эйлер берет юношу за рукав и тянет за собой. Знает, что не в дурацком пальто дело. Просто умеет Феннел читать между строк, а он книга чересчур для него раскрытая, хочет Чарльз того или нет.              — Пойдем, искатель истин. Может, все таки одну из них найдешь, если у себя под носом посмотришь.              Некоторое время, они молча идут по совершенно пустующим улицам среди многоэтажек.              Винсент нарушает тишину первым, спрашивая шепотом:              — Могу ли я задать вопрос?              Чарльз кивает, переводя взгляд на своего полуночного спутника.              — Конечно.              — Лилит. Как… она?              Это немного выбивает из колеи. На такой вопрос Эйлер совершенно не рассчитывал, если честно. Однако, пусть и сводя в непонимании брови, он отвечает, и отвечает честно.              — Ей лучше.              Теперь кивает уже Винсент, но в воздухе остается что-то ещё, и чувствуют это оба. Тогда спрашивает уже сам Чарльз:              — Ты ведь хочешь сказать что-то ещё? Обычно ты не умалчиваешь.              — Наоборот. Обычно я даже не даю знать, что хочу что-либо сказать, но спасибо, что заметил. Разрешаешь?              Это вызывает нервную улыбку.              — Не могу же я тебе запретить. Говори, если правда хочешь.              Тогда Феннел останавливается, и в его потемневшем взгляде Шарль начинает теряться, со страхом осознавая, что и представлений не имеет о том, что сейчас услышит.              — Я хотел сказать… раз ей лучше, то знаешь, ты вовсе не обязан брать ответственность за мою жизнь взамен её. Я в этом не нуждаюсь. И ты — тем более. Не пытайся сделать из меня собственный смысл держаться за этот мир, Эйлер. Тогда мы оба проиграем.              И, помолчав, улыбается. Криво, прикрывая глаза. Так, что по коже бегут мурашки, и становится холодно, так холодно, как быть не должно. И страшно.              — Не понимаю…              — Понимаешь. Но хочешь, чтобы я сказал это вслух? Честно-честно?              Истину Чарльз находит в самом неожиданном моменте и неожиданно для себя совершенно, да и не он сперва собирался их искать вовсе. И только с нахождением слов, чтобы ответить, появляются трудности, отчего, помолчав некоторое время, — обоим кажется, что слишком долго, а на деле и минуты не прошло, — он выдавливает из себя с хрипотцой лишь пару слов.              — Скажи, Винсент.              — Хорошо. Видишь ли, я очень… разочаровывающий ребенок, — Винсент снова застывает, пока на его лицо ложатся неясные тени. — Я все же, думал. Думал, что смогу уйти этой ночью. Закончить начатое. Надеялся, что ты не спишь. Что не ответишь, и тогда я пропаду, а ты, в свою очередь, больше ни о каком Винсенте Феннеле не услышал бы никогда. Но…              — Но я ответил…              — Да, ты ответил. И теперь, может быть, я снова хочу дышать хотя бы до утра. С тобой, на удивление, дышится легче, знаешь? Несмотря на то, каким занудным порой бываешь.              Феннел смеется, только смех этот искажен. Дрожащий, нервозный. А Чарльзу не до смеха, внутри у него все сжалось, — ни вдохнуть ни выдохнуть, — и голова закружилась. В ней неконтролируемо всплывали картинки, эпизоды, что в этой своей жизни он не видел никогда, и были они из какой-то иной, другой её версии, где вдвоем они стояли на краю многоэтажки, сжимая ладони друг друга. Когда Чарльз подумал, что взаправду сейчас потеряет равновесие и упадет, Винсент оказался рядом. Взял за руку, потому что знал, что ему дозволено, и ждал. Ждал, пока Эйлер прекратит задыхаться, пока его тело не перестанет подрагивать; пока улица, здания и фонари не перестанут смешиваться, переворачиваться.              И пока паническая атака не прошла, он не дал ему упасть. Позволил впиться в него ладонями, словно Чарльз проверял, не галлюцинация ли он, уткнуться куда-то в плечо, чтобы спрятаться и спрятать то, что показывать был ещё не готов, хоть в слезах Феннел и не видел ничего постыдного, в самом деле. Брюнет что-то тихо говорил все то время, пока его трясло, но разобрать слова получалось с трудом. Они ещё поговорят, проносится у Винсента в голове такая мысль, и учитывая, с какой надеждой на будущее она произнесена его собственным разумом, она является более жизнеутверждающей, чем любая другая. Так они стояли минуту, две, три. Десять. Сумбурные, нескладные, разочаровывающие и с тревогой, текущей по венам, которым не раз угрожали лезвием, да только никак не решались.              Со вздохом, Винсент треплет темные волосы, отмечая, какой Чарльз теплый. Теплый, приятный и живой. Зануда у него на плече что-то бурчит, отстраняясь, пусть и отворачиваясь тут же, — стыдясь своего недавнего эмоционального допущения. На зрительном контакте светловолосый не настаивает, только произносит немного отрешенное, словно адресованное не Чарльзу и не ему самому, а кому-то ещё…              — Быть может, стоит и попытаться.              

***

             С собой у Винсента практически не было вещей. Он что-то говорил об этом, — хмурясь, вспоминал Чарльз, стоя посреди пустующей, вычищенной до блеска прихожей, где явно пахло моющим средством и антисептиком. Сам он, оторванный прямиком от процесса, прямо в резиновых перчатках и с опрыскивателем в руке, с какой-то неуверенностью смотрел на небольшую сумку в руке Феннела. Когда Винсент улыбнулся ему, Чарльз ничего по поводу этого аскетического переезда не сказал, и за это, ему, кажется, были благодарны. А потом, убрав немногочисленные вещи в сторону, предложил свою помощь с уборкой. Не привыкший доверять это дело кому-то ещё, Шарль думал, но недолго, и с единственным аргументом против себя самого, — нужно было что-то менять, — согласился. И не пожалел.              Убирая квартиру, что вот-вот, хотя можно сказать, и уже, — стала их общей, они разговаривали. О всяком, не особо важном, на самом деле, прекрасно это понимая но от того получая не меньше удовольствия. В один момент, после недолгого молчания, когда они сели передохнуть на диван в гостиной, который только что двигали туда-сюда дабы достать из-под него столетнюю пыль, Винсент, прерываясь на судорожное дыхание, — все таки, его физическое состояние было такое же отвратительное, — сказал:              — Прости. Из-за меня тебе пришлось перевернуть жизнь с ног на голову. Ещё и переехать… Не думаю, что ты взаправду хотел оставлять Лилит одну.              Темные брови лишь немного нахмурились. Да, пожалуй, это решение взаправду далось ему нелегко, но к собственному удивлению, Эйлер кое-что понимал. Та ночь вкупе со многими другими его мыслями и событиями, дала ему понять, что матери будет куда лучше, не сгнивай её собственный сын рядом с ней же от незнания того, куда деть себя в этой жизни.              — Нет, Винсент, все в порядке. Думаю, в этой встряске я и нуждался. В конце концов, не прекратили же мы общение, да и она всегда рада видеть нас с тобой. К тому же… — добавляет спустя небольшую паузу, — Это была моя идея.              Идея оградить его от тех людей, что окружали его с детства.              — Из-за меня у тебя возникают ужасные идеи.              Это прозвучало так, что неясно — в шутку, или же нет. Чарльз отвечает несколько серьезнее:              — Из-за меня, в последнее время, ты отказываешься от ужасных идей. На фоне твоих мои выглядят безобидно, а значит… Это того стоит.              Винсент не отвечал, но Эйлер замечал единственное: как не фальшиво, но неясно дрогнули уголки губ, в итоге замерев в своем постоянном, нечитаемом выражении. Все же, он заговорил, пусть и голосом чрезмерно тихим.              — Ты слишком много обо мне думаешь. Это вредно.              Эйлер снял одну из резиновых перчаток. Немного размял руку, и, неожиданно для Феннела, слабо прислонил её к чужой ладони, лежащей неподалеку.              — Я помню, что ты говорил, и…              — И..?              — И я постараюсь. Также, как и ты. Но позволь мне хотя бы немного о тебе подумать, ведь… вряд-ли это делал кто-либо ещё должным образом.              Когда чужая рука еле заметно вздрагивает, Чарльз подавляет желание улыбнуться, поднимаясь, наконец, с дивана.              — Пойдем. Нам ещё осталось пару комнат привести в порядок до вечера.