(Не)любовь

— Что у вас с Яной Степановной? — спрашивает Прокопенко, когда они с Громом выходят из участка. Федя специально называет женщину по имени-фамилии прибавляя всему этому официальности и напоминая другу, что эта женщина — учительница русского языка и литературы у Игоря.       На самом деле Федя держался долго, чтобы не начать выпытывать из Грома все подробности его личной жизни. Прокопенко сам был в шоке, что Костя способен на такие высокие чувства, друг был уверен, что этот лохматый мужчина с сигаретой в губах уже забыл, как это — ухаживать за женщиной и проявлять внимание, однако Гром был тем ещё дамским угодником. Оказывается. Не то, что бы он всем показывал, что он теперь в отношениях, да и сам не понимал в отношениях ли он с ней, но Федя видел это всё точно — они друг друга любят. Яна хорошая женщина: вежливая, спокойная, рассудительная, да и Игорь от неё в восторге, ещё до того, как Костю и Яну что-то стало связывать, Игорёк говорил о женщине, как о прекрасной преподавательнице и о том, что несмотря на то, что русский язык ему не особо нравится, было всё понятно. Игорь хотел учиться у этой женщины и был рад, что она стала их классным руководителем. — А что у нас с Яной Степановной? — спрашивает мужчина, закуривая. Федя усмехается и толкает Грома в бок. — Ничего особенного. Иногда встречаемся. — И спите, — кивает Прокопенко. — Это нормально, не переживай, но ты постоянно о ней думаешь. Словно тебе не четвёртый десяток, а второй. Тебе лет двенадцать, как Игорьку и ты впервые влюбился, — шутит товарищ, но Гром шутки не оценивает и хмуро смотрит на друга. — Для меня чувство влюблённости уже давно не является чем-то важным, — затягиваясь и выдыхая дым, говорит майор. — Она интересная — да, но, чтобы я её любил… — он замолкает, сам не зная, как охарактеризовать это всё. — Скорее всего, это скоро закончится. — Начинается, — вздыхает Федя, — тебе бы за голову взяться, Гром, Игорю семья нужна. Ты нужен. — А Яна тогда при чём? Ну пойду в отпуск, буду с Игорем время проводить, — пожимает плечами Костя, — мои физические потребности никак не связаны с любовью. Не любовь это совсем, Федь. Ну какой из меня муж, ты посмотри, — и Гром зажимает сигарету между губами, а потом крутится, показывая то, как выглядит.       Фёдор согласен: визуально в Костю влюбиться сложно, он как дворовой пёс, хорошо, что хоть моется, но Яна же в нём что-то нашла. Да и приходила в участок как-то, как Костя на крыльях любви к ней летел, прятал от чужих глаз, но навряд ли боялся, что кто-то узнает, что они вместе, скорее, что её у него могут забрать. Держался он за неё, отрицал это, хмурился, когда о ней речь заходила, любил, но повторял, что это всё не любовь.       Гром докуривает, Федя дожёвывает уже тридцатую, наверное, по счёту зубочистку и они возвращаются в помещение, чтобы продолжить работу и решить ещё несколько важных вопросов на собрании.       И Константину нужно бы сосредоточиться на работе, найти нужные данные, всё записать, пойти опросить свидетелей, но в голове только голос Яны и её предложения о том, что им нужно куда-то выбраться. Куда выбраться — думал Гром, у него карманы пустые. Зарплаты еле хватает, чтобы сына прокормить. Они тогда не ругались с ней, просто поговорили, да и Третьякова не настаивала на том, что он обязан её куда-то сводить, Гром, наверное, не так понял. Костя только сейчас осознал, что разозлился зря — Яна предлагала сходить вместе куда-нибудь с Игорем, в парк там, на пикник, куда-нибудь. Она семейная, любит семью и всё, что связано, а Костя разозлился, думая, что она деньги из него вытрясти хочет. — Отпуск возьми, — говорит коллега Грому, толкнув его в бок, когда тот сильно задумался. — Что? — не понимает мужчина, проводит рукой по лицу, смотрит на коллегу. — Отпуск возьми и отоспись, — повторяет чуть детальнее товарищ. — И время с семьёй проведи, а то у тебя женщина появилась, а ты в её жизни нет. Грому не нравилось, когда кто-то о ней говорил. Не нравилось, когда кто-то давал понять, что знает о том, что у Кости кто-то есть. — Никто у меня не появился, — хмыкает Костя, он резко поднимается и снова достаёт пачку сигарет из кармана, направляясь к выходу, чтобы выкурить сигарету.       Яна сложила все тетради на край стола, глянула в свой ежедневник, чтобы уточнить, какой у неё сейчас класс. Восьмой класс был одним из самых скандальных, но в нём было пара человек, которые позволяли спокойно провести урок. Третьякова даже немного побаивалась этого класса, она представляла, что может произойти на уроке, потому что пару дней назад — на прошлом уроке — она задала детям учить стихотворение по русской литературе. Будут ли он готовы — неизвестно, готова ли Яна к этому всему — тоже неизвестно.       Звонок через пять минут, а значит уже сейчас начнут забегать дети. Хотя, учитывая, что это большая перемена и большая часть из них были в столовой, будет счастье, если никто не опоздает, ну или просто не будет шуметь на коридоре. Яна Степановна не любила получать от завуча — Елены Сергеевны — за то, что ученики перед уроком русского языка или литературы громко шумят, прогуливаясь по школе. Третьякова выгораживала всегда детей как могла, частенько получала сама, просила их быть потише, не ругаться и не причинять никому неудобств. Такое происходило крайне редко. — Яна Степановна, — в класс вошла светловолосая девочка, она улыбалась, рукой держа лямку от рюкзака на плече, — я стих не выучила. Можно я завтра расскажу? — Завтра у нас урока нет, Оля, — вздыхает женщина, про себя думает «началось», она проводит рукой по лицу. — Ладно, можешь прийти завтра на перемене. Найдёшь по расписанию. Только никому больше не говори. — Спасибо!       Девочка убегает, довольно улыбаясь и рассказывая вошедшей в класс подружке, что ей отвечать не придётся. Волна слухов проносится по ученикам и к Яне за несколько минут подходит несколько человек, которые умоляют дать им ещё время. Когда с этим было решено, звенит звонок, ученики поднимаются с места, но женщина быстро просит их присесть. Она проверяет отсутствующих, шутливо ругает опоздавших и принимает решение позволить детям выучить стихотворение на следующий урок, сегодня решает начать сразу с новой темы. — Произведение, которое мы будем сегодня разбирать, точнее сегодня ознакомимся, а на следующем уроке разберём, — она опускает взгляд в свой ежедневник, чтобы убедиться в правильности темы. — «Тоска» Антон Павлович Чехов, — и Яна записывает название произведения на доске.       Класс немного шумит, но быстро замолкает, когда Третьякова поворачивается к детям. Она сообщает, что сегодня немного биографии писателя, а затем само произведение, но дочитают они его дома, и класс снова шумит, напоминая, что у них вообще-то ещё стихотворение. Яна вздыхает, понимая, что всё бесполезно.       Урок к счастью заканчивается и следующий урок — русский язык в шестом «А». Это её класс, поэтому трудностей возникнуть не должно, но как только ученики собрались в классе, в кабинет зашла директриса и с важным видом сообщила о предстоящей олимпиаде по английскому языку. Яна кивнула, что поговорить с учениками, узнает, кто хочет, но «кто хочет» директрису не устраивал — от одного класса требовалось три ученика, которые пойдут на олимпиаду. Дверь за женщиной закрылась и Яна опустилась на стул, смотря на своих учеников — дети ожидали, когда она заговорит с ними и заметили, что женщина немного грустная. Усталость давала о себе знать под конец дня, показывать её не хотелось, само как-то получалось. У Яны Степановны была особая любовь к преподавательству, она выбирала эту специальность зная, что здесь нет ни чести, ни хороших денег, пашешь за маленькую зарплату, получаешь только неуважение, но она любила школу и всю эту атмосферу. Когда у неё иногда было несколько уроков подряд — она хотела где-нибудь захлебнуться, дышать не хотелось, особенно если до этого ещё были очень сложные дни. Сейчас шли эти сложные дни, которые никак не хотели заканчиваться и если она выдержала работу с восьмым классом, то и с этим должна, но энергия была на нуле.       Третьякова поздоровалась с классом минут через пять, попросила подойти тех, кто захочет на олимпиаду, действительно подумать и подойти, а потом попросила детей просто заняться заданиями в учебниках, сама решила проверить тетради, которые оставила на вечер от пятого класса. Шестой класс был послушным, ученики, почти все молча открыли учебники на нужной странице, открыли тетради, записали число, «классная работа» и начали выполнять задания, тихо перешептываясь между собой. Литература у них сегодня отменена — Яна стояла на замене у десятого класса.       Гром всё думал. Думал, как назвать их отношения с Яной, он бы подумал об этом потом, если бы не Федя, который сегодня прохода не давал, всё спрашивая — как у вас в отношениях дела? «Может, вам на дачу съездить к нам, Игорька к нам, а вы с Яной туда» — сказал он потом и Костя вдруг подумал «а может и правда». Он вздохнул, кидая сигарету на землю, наступил на неё ногой, раздавливая, хмыкнул. Да нет у них никаких отношений. Какие у них могут быть отношения, они взрослые люди ничем друг другу не обязаны, детей у них общих нет, брак они не заключали, да и по факту встречаться не начинали. Гром в этом всём очень замкнут, не знает о сейчас что с женщиной делать, как общаться, но с ней было комфортно. Отрицать это глупо, он обнимать её любил, чувствовать её маленькие (по сравнению с его руками) ладошки на своих лопатках, слышать, как она смеётся, видеть, как с Игорем общается и объясняет ему непонятную мальчиком тему. Игорю она нравилась, а самому Косте…нравилась ли? Нет, нет, нет. Гром против. Нужные ему эти отношения как будто, нервотрёпка одна. А может… — Приходите с Яной и Игорем к нам на ужин завтра, — предлагает внезапно Федя, выбивая Костю из мыслей. — Гром, рано или поздно вы должны таким составом прийти к нам. Она же тебе нравится. — Она мне не нравится, — твёрдо говорит Константин, он чешет затылок и откидывается на спинку стула, смотря на друга. — Перестань донимать. — Яна Степановна девушка завидная, смотри, глазом моргнуть не успеешь, как её кто-нибудь другой уведёт, — пытается всё-таки повлиять на товарища Прокопенко. — Федь, — произносит Гром, — чё ты пристал? У неё отношения нормальные должны быть, а не со мной и с моим сыном. Нормальный мужик ей нужен. — А ты у неё спрашивал, какой мужик ей нужен? — не унимается мужчина, усмехнувшись. — Ты спроси. Поговорите нормально и завтра к нам.       Рабочий день подходит к концу, участок медленно пустеет. Костя поправляет куртку, выходит из здания на встречу холодному ветру и восходящей луне. Красиво до ужаса, Гром почему-то на мысли словил себя, что Яна сейчас бы точно остановилась и посмотрела бы на полную луну, поднимающуюся над горизонтом и Игорь бы тоже точно посмотрел. В день, когда Костя и Яна перешли на стадию тех отношений, которые у них сейчас она подолгу смотрела на тёмное небо — тогда собрание закончилось поздно, идти ночью опасно, пусть она и живёт с мамой недалеко от школы, всё равно. Гром на собрание опоздал, забыл совсем, домой сначала пришёл, а Игорь ему «пап, ты чего не на собрании?» да и идти Костя не хотел тогда совсем, но пошёл, чтобы сына не подводить в очередной раз. Стоял на крыльце, думал что-то, курил, хотя запрещено и Яна вышла — в лёгкой такой куртке, без шапки, с сумкой и пакетом полным тетрадей. Костя уже тогда был с ней знаком — она ведь классная руководительница его сына, Яна часто звонила, просила, чтобы Костя обратил на что-то внимание, она сообщала об оценках и прочем, мужчина почти никогда не запоминал, потом на мысли себя словил, что просто её голос слушает, но тогда и думать ни о чём не стал. А тут она после собрания этого холодным вечером, одна совсем. Ну и предложил помочь.       Слово за слово, они поговорили, ей до дома идти минут десять, но они шли все тридцать — сначала об Игоре говорили, о его друзьях, об Игнате, а потом дальше мысль пошла, о жизни заболтали, и Костя как-то по-другому на неё взглянул — красивая такая в этом свете фонарей. Давно он такого не испытывал.       Впервые наедине они встретились, когда Костя по приказу начальства пришёл в школу, чтобы провести несколько инструктажей с классами. Гром снова смотрел на неё по-особенному, так как уже давно ни на кого не смотрел. Она на его странные ухаживания отвечала улыбкой, принимала всё, что он говорит, а ещё через время сама лезла в объятия. Поцелуи с ней были особенными, Костя думал сначала, что всё дело в том, что давно он ласки не получал от женского пола, а потом осознал, что прежде такого не было. Чувство ему это давно чуждо было.       В любви признаваться не спешил. Не спешил, потому что не знал, отрицал, дрался сам с собой в своей голове — это не любовь. Не должно её здесь быть. Нет. И даже спустя полгода их таких отношений: непонятных, странных, где-то глупых — он всё ещё отрицал. Ему это, наверное, не надо.       Но он стоит в школе у её кабинета, как школьник, дышит тяжело, сердце стучит, как дикое, стучать боится. Гром чего-то боится, ужас. Всё-таки стучит, приоткрывает дверь и встречается с Яной взглядом. Класс пустой, она за столом, подперев голову рукой с десятком тетрадей перед собой. — Привет, — срывается с её губ, когда Гром заходит в кабинет. Она улыбается, но не поднимается. После того как Костя оттолкнул её в прошлый раз — примерно неделю назад — она всё никак не могла выкинуть это из головы, поэтому и сидела на месте. — Что-то случилось? — спрашивает тихо, испугавшись своих мыслей на секунду. — Нет, — быстро отвечает мужчина, он подходит к женщине ближе и останавливается рядом. — Я пришёл поговорить. — Рано или поздно это должно было произойти, — вдохнув, произносит Третьякова, она закрывает тетради по очереди, откладывает в сторону, чтобы было удобнее. — Ты присядь. — Я постою, — отказывается полицейский, пытается подобрать слова, но не может. Как ей сказать-то, что не понимает себя, что у него каша в голове и она ему (не) нравится, но так хочется быть с ней. — Я не знаю… — Кость, — она поднимается с места, подходит к Грому и руками берёт его руки, — я если тебе нравлюсь, и ты хочешь попробовать что-то серьёзное — скажи, если нет — то мы можем оставить всё как есть.       Яна предлагает, видит, как брови сходятся на переносице на лице у Кости, он её руки вдруг сдавливает сильнее, не позволяя ей отступить после молчания. Мужчина резко руки её отпускает, но не даёт опомниться, к себе прижимает, схватив за плечи, а женщина, опешив, руки в стороны убирает, даже немного пугаясь. Отпускать Гром её боится, не знает, что сказать, но отпускать не станет. Ему кажется, что это не любовь. — Федя хочет, чтобы мы к ним на ужин завтра пришли, — тихо произносит Гром, не отпуская Яну. — Ты, я и Игорь, — поясняет зачем-то. — Хорошо, — она расслабляется в его руках, цепляется пальцами за его куртку и прикрывает глаза, наслаждаясь объятиями любимого мужчины. И пока Гром будет всё отрицать, пытаясь разобраться в себе, Яна будет молча ждать, зная, что тот, кто ждёт — дождётся, а если нет, станет первой и произнесёт те три заветных слова.