- Ань… - В этом городе черти танцуют. Дьявол правит балом, а мы пляшем под его дудку, как придворные шуты. – Она сама присаживается на кровати и смотрит на Борю, лицо которого отчётливо видит благодаря свету из окна от фонарного столба. – Я всегда надеялась на что-то хорошее, но всё хорошее кончилось, когда мама умерла.

— Машенька, — Рауль тянет её на себя, к себе придавливает, так сильно, словно пытается Машу приклеить к себе, будто его тело намазано каким-то самым мощным суперклеем, который даёт стопроцентную сцепку. — Машенька, Машенька, Машенька. — Волосы её нюхает, одной рукой зарывается в них, другой водит по её талии, бёдрам, лопаткам. Маша пытается сопротивляться, хочет кричать, но от страха только мычит. — Никогда не думал, что по кому-то буду так скучать, как по своей драгоценной девочке.

— Обними меня, пожалуйста. — Тихо просит она, убирая руки от плеч. Ждёт чего угодно, в основном, что такой человек как Ваня не станет этого делать, какое ему до неё дело. Он обнимать не станет, не проси. Понимает Аня сама, но просит с надеждой с пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста в своей голове. На улице пиздец как холодно.

- Ты мне ничего не говоришь. – Выдаёт Кислов, когда провожает её домой. На улице шумит ветер, листья под ногами шуршат, разлетаются в разные стороны. Холодно ужасно. Хочется умереть. Аня тормозит. - Серьёзно? – она спрашивает тихо, сил нет повышать голос, менять свой тон, добавлять что-то. Она устала. – А ты мало видел? – спрашивает всё-таки через минуту, когда Ваня молча пялится на неё так, словно она кого-то убила.

Хэнк с этой информацией пытается жить, он пытается сделать вдох, но грудь в тиски сдавливают, крутят так, словно выдавливают воду из промокшей тряпки. Хэнка самого сейчас в воду окунули и вытащили и, наверное, готовят ещё к одному спуску в воду. На самое дно. На самое дно – туда, где режиссёр и бармен лежали. Теперь там тело Бори будет. Его разбитое сердце будет на берегу валяться, по нему кто-нибудь по весне пробежится босиком, нацепляет осколков на пятки и слёзно заплачет от боли.