Все бабы дуры

Иссиня-черный Форд Мустанг Шелби 1967го года не предназначен для правил дорожного движения, но соблюдает их, держась лимита скорости на междугороднем шоссе. Будь Кацуки сейчас за рулем, он воспользовался бы пустой полосой и выжал бы газ в пол. Но за рулем Эйджиро, покачивающий головой в такт электронным сэмплам чего-то странного между трансом и хаусом, и он никуда не торопится. Эта музыка не подходит этой машине. Но Кацуки лишь устало прикрывает глаза и погружается в свои мысли. Повторяющиеся биты, неразборчивый, спокойный голос — не вокал, речетатив — и вольты напряжения постепенно утекают из его мышц. Эйджиро чуть дергает головой, откидывая красные пряди назад, чтобы не лезли в глаза, и Кацуки, едва раздраженно вздохнув, достает из бардачка резинку, чтобы собрать его волосы в нетугой хвост. Эйджиро всегда забывает это сделать. Обычно все эти смывки килограммов геля происходят дома, где их никто не видит, но сегодня они оба вымазались в крови и копоти и приводить себя в порядок пришлось в агентстве. А теперь пора домой. В едва обжитую евродвушку, которую они сняли на двоих экономии ради. Эйджиро благодарно потирается головой о запястье Кацуки, стоит тому отпустить его волосы, и только смеется в ответ на выразительное фыркание. Кацуки нравятся эти жесты. Не нравится, что они периодически достаются кому попало, но тут уж ничего не поделаешь. Эйджиро, в отличие от него, настоящая душа компании. Ничего удивительного, что он всегда в центре внимания. Это смешно. Кацуки — объект внимания репортеров, фанаток и коллекционеров геройского мерча. Он всегда на виду и, можно сказать, всегда один. Эйджиро мелькает в заголовках реже, но именно возле его рабочего места тусуются коллеги, ему написывают девчонки и он всегда в курсе любых сплетен. Кацуки устраивается поудобнее, делая вид, что просто бережет ушибленную сегодня правую руку. На самом деле с такого ракурса можно незаметно пялиться на Эйджиро почти не отрываясь, и он не собирается отказывать себе в этом удовольствии. Потому что Эйджиро красивый. Странно, что до сих пор свободный — женская половина общества сошла с ума, если до сих пор не разорвала его на много маленьких кусочков. В консервативном понимании Кацуки такой мужик должен быть у каждой. Он терпеливый, способный выдержать любую бабскую истерику и поддержать, когда это нужно. Эйджиро эмпатичный. Это Кацуки не понимает чужих эмоций, пока ему в лоб красными буквами не заявят «я расстроена потому что не успеваю попить чай», но и то он вряд ли свяжет это заявление с необходимостью что-то с этим делать. А Эйджиро в такой ситуации всегда подорвется и что-то вдруг придумает, отчего девчонка будет счастливо хихикать, полностью забыв о проблеме. — Эй, Кацу, — не отрывая взгляда от дороги зовет его Эйджиро, и Кацуки отвечает ленивым мычанием. — заедем за кофе? — Долбоеб? — Кацуки щурится недовольно и ворчливо. — Три часа ночи. — Ага, — легко соглашается Эйджиро. — Спать охота. Они устали оба. Но, видимо, сегодня Эйджиро устал сильнее. Сколько он народу успел вытащить из огня? Шесть, семь человек? Больше? Кацуки кивает на приближающийся карман для временных остановок: — Меняемся. — А как же твоя рука? — Не сломана же. Тормози. Эйджиро чуть разочарованно вздыхает, но все же паркуется. Сонливость Кацуки сменяется настороженным, концентрированным вниманием. Он бы переключил сейчас музыку на что-то драйвовое, от чего через минут пять уже захотелось бы скрежетать зубами, но что гнало бы прочь его сон, но Эйджиро так искренне потягивается, демонстрируя свою широкую спину, которую не скрыть даже мешковатому балахону, что Кацуки отказывается от этой идеи. И незаметно от Эйджиро больно прикусывает щеку, подливая инстинктивного адреналина себе в кровь. Мустанг приветственно взрыкивает, когда Кацуки переключает передачу. Эйджиро с минуту смотрит на дорогу, а потом его глаза закрываются, и Кацуки плавно выжимает педаль газа. Дикому жеребцу нужно шесть секунд, чтобы разогнаться до сотни, но Кацуки придерживает его, и на разгон уходит все пятнадцать. Эйджиро не замечает. Он уже дремлет, чуть посапывая, и Кацуки не сдерживает ласковой улыбки. Устал. Вымотался. Шесть часов с полным упрочнением любого бы ушатали. Ничего, скоро они будут дома. Сто сорок. Время до дома автоматически сокращается в два раза. Шоссе пустое, и Кацуки еще раз щелкает передачу. Сто восемьдесят. Эйджиро бы возмутился. Но штраф Кацуки выпишут только один и это не те деньги, которых стоит возможность быстрее уложить Эйджиро в постель. Да и у Кацуки давно образ плохого парня, так что штраф за превышение скорости его не испортит. На подъезде к городу, Кацуки сбрасывает скорость, и Мустанг разочарованно ворчит мотором, только-только распробовав полет на вкус. Эйджиро спит, блаженно улыбаясь во сне, и Кацуки прикидывает, какова эта улыбка на вкус. Наверное, молочная карамель, какой их угостила коллега перед выходом из агентства. — Про… — он хочет сказать «просыпайся», а потом внутри все сжимается от жалости, потому что Эйджиро и сон должны быть вместе все то время, которое они только могут провести друг с другом. Это Кацуки может легко спать по шесть-семь часов, положенных нормальным людям по биоритмам, и чувствовать себя отлично. Эйджиро соня. Со сбитым режимом, манерой спать по десять-двенадцать часов, он мешает по утрам спокойно собираться, потому что Кацуки приходится быть крайне тихим и осторожным, чтобы не мешать ему досыпать свои «пятнадцать минуточек». Идея дурацкая и безумная, но кто их увидит? Да и вряд ли Эйджиро заметит. А если и заметит, то Кацуки вполне справится с румянцем и нагло соврет, что не смог добудиться. А сердце бьется как бешеное, хотя он еще даже не убрал рук с руля. Блядь, нет же ничего такого в том, чтобы отнести человека до дома. Человека — да, ничего особенного. До дома — херня вопрос, и не такое дальше таскали. Эйджиро… Кацуки мысленно обзывает себя трусом и слабаком, и это помогает. К счастью, Эйджиро не просыпается. Ни когда Кацуки вытаскивает его из машины, ни когда ногой захлопывает за ним переднюю дверь. Спит он и по пути до квартиры, поудобнее устраиваясь на руках Кацуки и уютно дыша в шею, отчего у Кацуки дыбом встают все волоски на коже. На третий этаж проще подняться по лестнице, потому что в лифт они вряд ли поместятся, не собрав все двери ногами. Правый локоть Кацуки предательски ноет, но он игнорирует его. Открыть дверь ключом тот еще квест, но Эйджиро умудряется проспать и его, и даже сдавленные маты Кацуки его не тревожат. Как не тревожит грохот падающей вешалки и уже откровенная ругань на брошенные посреди прихожей кроксы. Кацуки закатывает глаза и мысленно клянется никогда не влезать в такие авантюры, а кроксы прибить гвоздями к стене, чтобы больше не мешались. От падения его спасла только отточенная годами реакция и святая фортуна, неизвестно что забывшая среди этого бедлама. Наконец, Эйджиро уложен на кровать, разут и укрыт легким одеялом. Стягивать с него джинсы Кацуки не рискует, потому что это, наверное, уже за гранью нормальных дружеских отношений. Или ему просто так кажется. Эйджиро улыбается как младенец, закутывается в одеяло и, наконец, приоткрывает глаза: — Уже дома? — Спи, — Кацуки позволяет себе провести дрожащей ладонью по его волосам. — Придурок. Эйджиро не спорит. Потирается щекой о еще прохладную подушку и проваливается обратно в небытие, лучась неосознанным счастьем. Кацуки любуется еще несколько минут, а потом уходит к себе, чтобы поворочаться минут двадцать и еще раз подумать о том, что все бабы дуры.