Свободная пресса

— С наступающим! В день дележки терминала мусорная королева кажется — абсолютно счастливой, ну да. И абсолютно бухой — вываливается с заднего сиденья, размахивает руками — приехала, сука, на такси. Через жилистую шею Анны-Анджелы перекинут ремень — на ремне болтается автомат. Настроение у него, по ходу, праздничное тоже — по прикладу вьется пестрая ленточка. Таксист резко дает по газам — Дум-Дум на всякий сохраняет номер. Нужно ли от него избавиться — хуй знает, он подумает об этом завтра. Скорее всего — не нужно; болтливые таксисты в Найт-Сити ведь долго не живут — а этот был такой, немного даже тронутый сединами. — Ну здравствуй, товарищ, — покачивающуюся Анну-Анджелу подхватывает Хаято — затаскивает за сваленные в кучу, накрытые брезентом доски. — Ну че, все готовы? Сделаем все быстро, да? У меня так-то на вечер планы.  Лицо Хаято прикрыто голограммой — маска потрескивает, по ней бегают пиксели и блики, и вместо глаз алеют два креста. Такая хуйня — и до сих пор ее достаточно, чтобы сводить с ума все городские камеры. Спасибо мусорной королеве — это ведь мусорный прикол.  Все это дело, если подумать — мусорный прикол.  Дум-Дум смотрит на Ви — ее голограмма показывает ему то же — блики и два крестика. Он не видит ее лица, но уверен, ей там, аналогично коллективу, пиздец как празднично. Она сегодня вообще весь день задорная — на заводе, пока он копается в багажнике, она приближается к нему со спины, спрашивает кокетливо «Чего делаешь?», а потом с размаху хлопает по жопе. И еще пятнадцать минут трясет ушибленной рукой и вздыхает. Ну, а чего она хотела, у него надежная сборка — крепкий кор.  И не то чтобы он из кайфоломов — но ему хочется, чтобы на заводе она и оставалась — чтобы здесь, в порту, ее сейчас не было. Тема с терминалом ему не нравится — слишком много сторон, и ни с одной из них, если бы в этом городе от него что-нибудь зависело — сотрудничать бы он не стал. — Сделаем, ага, — Анна-Анджела поправляет автомат, пару раз шлепает себя по уху. Запихать в нее синхронизатор не представлялось возможным — не помогли ни уговоры, ни угрозы; поэтому связь она держит по-старинке — в ухе у нее приемник кустарной пайки. — Мы то есть все сделаем, а вы — посидите и посмотрите.  Покидая укрытие, она оборачивается — и бросает им, с той же праздничной интонацией: — Ненавижу американцев.  — Вот сука, — Хаято вздыхает — и вжимается в доски покрепче, потому что порт часа два как хорошенько поливает, и им приходится сидеть под куском брезента, жопа к жопе. — Господин, двигайте сюда, тут нормальный опер-штаб, хоть не мочит.  Но Нобуру его не слушает — ему типа нравится дождь. Он стоит под ебучим дождем мордой кверху. — Чего это он? — спрашивает Ви.  — А такое вот настроение, — Хаято лениво потягивается — это невероятно, но волосы в подмышках у него розовые тоже. — Не парься. — Ты видела луну, Ви? Сегодня такая плохая луна, — сообщает Нобуру. — Злится на нас. — Сегодня тучи, господин. Луне никак не пройти — так что это она того, наябывет вас.  — Разве? — Нобуру снова поднимает лицо к небу, складывает узкие ладони — в бинокль. Чтобы не заливало глаза — ну или просто это у него такое оборудование. Для наблюдения за луной — которой нет. Ветер возит по асфальту маленькие лужи — туда-сюда, не дает им собраться в лужу большую. От воды отражаются фонари — и все блестит; и это тоже, как бухая мусорная королева, как лента на прикладе и подкрашенные волосы в подмышках — абсолютно по-уродски напоминает о празднике.  — Покажешь камеры? — Ви кладет ему голову на плечо, он его немного отводит — так, чтобы ей стало неудобно и она убралась. Но она не убирается, лежит и терпит. Подгружается ему в систему — ну как подгружается, так, пробует ее, вроде как воду пробуют пальцами ноги. И это правильно — глубже ее никто и не пустит; он всегда подключает ее — бережно; вручную шифрует и фильтрует данные. Потому что его система сложная — и может ее повредить. И еще — потому что система так-то секретная. — Так тихо, — он не успевает понять, говорит она это вслух — или звучит только у него внутри.  — Ну, так и должно быть.  Ну да — поднимать весь порт целиком на их маленькие разборки — ни к чему. Система охраны, камеры, кроме тех, которые относятся к Кендзи, несколько турелей — все отправлено спать. — А где все? Никого не вижу. — Ща узнаем, — он постукивает себя по уху тоже — потому что оттуда с ним должна говорить мусорная королева. Но только она не говорит.  Он слегка толкает ступню Хаято — хочет спросить за сигнал у него. Только тот так же хлопает себя по уху — и ничего не сообщает. Из чего можно сделать вывод, что ничего полезного не слышно и ему.  — Пойдем посмотрим, — Дум-Дум поднимается — упирается башкой в брезент. По правую и по левую руку от них проливается ебучая кислая вода.  — Пойдем, — Хаято поднимается тоже, шагает под дождь — теребит Нобуру за куртку. Передает ему, оставляющему наконец-то в покое несуществующую луну, Саратогу. Напутствует: — Вот здесь, господин, видите, какая штучка. Ее не трогайте. Нобуру уверенно берется за пулемет — расплывается в широкой улыбке. Отвечает: — Хаято, я умею обращаться с оружием. Это предохранитель. — А ты-то найдешь предохранитель? — тихо интересуется Дум-Дум у девки, когда она расчехляет свой дурацкий пистолетик. — Да надеюсь, не придется, — так же тихо отвечает она.  Ну, так-то он надеется тоже. Пока они двигаются маршрутом Анны-Анджелы с придурками — надежда даже крепчает. В целом, ребята умеют работать аккуратно — от темной воды и до крохотной будки-пристройки, высоко поднятой над терминалом на сваях, им попадаются исключительно аккуратные тела — заваленные со спины на бок. Может, даже не совсем мертвые.  Мусорщики, хули. В открытом бою — да даже блять без боя, тупо потолкаться за баром — от них не было бы никакой пользы. Их тема другая — выследить, вырубить и уволочь — в темный-темный уголок. Так что раскиданным по терминалу Когтям еще повезло. Хотя с другой стороны, что их не прихватят на обратном пути — это им вряд ли кто-то может обещать. Сквозь незначительную охрану, через терминал и по сваям, в высоко поднятый над портом кабинет — мусорная королева должна была уже добраться до Кендзи, так не вовремя затеявшего в порт маленький визит. Вот только — хули она об этом не сообщает?  — Так тихо, — повторяет Ви. — Видишь что-нибудь? Да в принципе — видит все; видит самого себя — с трех ракурсов. Только не видит изнутри — пристройку. От оборудования оттуда — сигнала нет. А потом до них доносится звук, с которым разбивается стекло. Большое стекло — вроде оконного; по которому хорошо приложили — тоже чем-нибудь большим.  — Кендзи, — выдыхает Нобуру — и сигает через перила на скользкую лестницу. Перепрыгнув пару ступенек, оборачивается. — Чего встали, мы же спасаем братика, не? Хаято снимается с места за Нобуру следом — бормочет что-то на японском себе под нос; так быстро, что переводчик за ним не успевает.  — Может, тут подождешь? — интересуется Дум-Дум у девки. Ну а что — вдруг прокатит. Крестики на ее голограмме вздрагивают — один принимается вращаться. Жуть — ему ведь это потом приснится.  Она перекидывает ногу через перила тоже, потом вторую — и спрыгивает на лестницу. Чтобы просто перешагнуть, ей не хватает роста. Зато ее рост оказывается очень в тему, когда Нобуру толкает дверь, взвизгивает и нагибается — утягивает за собой к полу Хаято. Девка нагнуться не успевает — и тонкая рыжая линия рассекает воздух у нее прямо над головой. Едва не задевает — вот была бы кабзда. Дум-Дум трогает плечо — залезает пальцами в свежий разрез на куртке, потом — в разрез на коже. Упирается в мягкую карбоновую мышцу — вроде целую. Вот сука, опять штопать — а он ведь и так уже выглядит, как будто его собрали — ну, минимум из трех Дум-Думов. На нем — ебейше много заплаток, спаек и швов. Оттолкнув с дороги девку, перешагнув через обнявшихся на полу Когтей — какая прелесть, он ныряет в кабинет — и рявкает:  — Руки! Держать, чтобы я видел. И Кендзи медленно поднимает руки — справа и слева от лица. Он сидит посреди комнаты, подмяв под себя ебучую мусорную королеву — и пол вокруг них усыпан осколками. Швырнул ее на стол, вероятно — и теперь у него больше нет стола.  Осколки торчат у Кендзи из предплечий, и один — похожий на прозрачный нож — глубоко загнан в бедро. Там, где одежда наливается кровью, красивая гладкая ткань — больше не блестит.  Вокруг разбитого стола — у стен в странных позах — как деревья, расколотые ураганом, застыли ребята Анны-Анджелы. Ну, то что они плохо кончат — это у них было написано на рожах. Но все равно — зрелище уже не праздничное. По стенам остывают царапины. У Кендзи струна — так-то стоило это узнать заранее. И он обращается со струной — хорошо. — Вставай, — говорит ему Дум-Дум. — Медленно. Кендзи поднимается, морда у него — почти бордовая, туго налитая кровью; и такая каменная, что, в общем, в родстве с Вакако не может быть сомнений. Он пробегает по Дум-Думу взглядом сверху вниз — и больше на него не смотрит. Поворачивается к двери — туда, где из объятий Хаято, как блеклый росток из забытой в раковине семки, вырастает на тонких ножках и с пулеметом наперевес — Нобуру.  — Кендзи!  Пока братья пялятся друг на друга, мусорная королева хрипит и ползет по осколкам к стене. Нобуру наставляет пулемет на нее, помахивает дулом — показывает, чтобы она вставала тоже.  — Мы пришли тебе помочь. Давай, Энжи, руки вверх.  — У меня в них стекла, придурок, — мусорная королева опирается о стену, гнется пополам — пытается отдышаться. Потом вертит головой — осматривает распластанный у стен народ.  — О, тебе больно? — рот Нобуру тут же подбирается из улыбки — в ниточку. — Ты сделал ей больно, Кендзи.   — Какого… — лицо Кендзи набирает еще немного цвета. — Нобуру, какого хуя?  — Мы пришли тебе помочь, — повторяет пацан, по слогам. — С лодками. Ты так плохо за ними смотрел.  — Ты че, терминал приперся отжать? Серьезно? — тут Кендзи запрокидывает голову, прокашливается — и принимается ржать. — Сука, это Хикару тебя прислал, да? Ему пизда.  — Хикару тут нет, — Нобуру переводит пулемет на Кендзи, становится внезапно таким — серьезным. — Отдай мне пушку, — Кендзи тянется — пытается схватить Саратогу за дуло. Но Нобуру делает полшага назад. — Давай, не тупи. Ты давно был у доктора? Колеса-то свои пьешь? — Мне не нужен доктор, Кендзи. Мне нужны — лодки, — Нобуру тяжело вздыхает. А потом снимает Саратогу с предохранителя. — Господин… — Хаято кладет руку Нобуру на плечо — но тот сердито им дергает.  — Давайте успокоимся, — мягко вворачивает девка — от двери она уже с минуту медленно двигается вдоль стены — так, чтобы оказаться за спиной у Кендзи, и без помех заглядывать Нобуру в морду. — Закрой рот, — бросает ей Кендзи, даже не оборачивается. — Нобуру, что это за шлюха? Что это вообще — за сброд? — Это мои друзья. Добрые со мной, — тут Нобуру принимается чесать дулом висок — лица Хаято, замершего у него над душой, Дум-Дум по-прежнему не видит — но он уверен, что там лицо человека, которого сейчас хватит удар. — Господин, пулемет… — А, точно. Спасибо, Хаято, — парень опускает дуло в пол. — Вот видишь, Кендзи. Мои друзья заботятся обо мне. А ты — никогда обо мне не заботился.  — Тебе надо лечиться, понимаешь? — Кендзи снова тянется брату навстречу — и тот снова от него уворачивается. — Я говорил маме, что тебя рано, блять, выпускать. Ты больной ублюдок, а эти гандоны — тебя используют.  Нобуру хмыкает. Поджимает левую ногу, а на правой медленно поворачивается — скользит желтыми глазами по Дум-Думу, Анне-Анджеле и Ви. Останавливается на Хаято — рассматривает его, как будто хочет заглянуть под край голограммы. Спрашивает: — Нет, Хаято, ты слышал? — Нобуру… — девка тихо щелкает пальцами — пытается привлечь его внимание. Работает — он резко разворачивается. Говорит:  — Не делай так. Мерзкий звук.  Потом добавляет:  — Я не сумасшедший, понятно? И дает очередь из Саратоги Кендзи в раскрасневшееся, все еще ничего не выражающее, лицо. По полу стучат гильзы. Девка у противоположной стены визжит и закрывается, потому что ей в морду летят мозги и кровь. Хаято хватает Нобуру за локоть — так, что Саратогу ведет, и несколько патронов уходят Кендзи в грудь и в живот.  — Вот бля, — говорит Дум-Дум. А Кендзи заваливается на спину — обратно туда, где когда-то стоял стеклянный стол.  — Я не сумасшедший, — повторяет Нобуру — и поводит пулеметом вокруг себя — проверяет, все ли согласны с вышесказанным.  — Конечно, нет, господин, — Хаято берется за Саратогу и аккуратно вытягивает ее из тонких рук. — Давайте сюда. Придется ее выкинуть. — Он умер? — девка пытается оттереть лицо — возит по нему поочередно рукавами. — Да не, прилег отдохнуть, — отзывается Дум-Дум. — Че, надо двигать — если никто не хочет еще пострелять. Типа там — по траума-тим.  — Вакако нас убьет, — задумчиво сообщает Ви. — Всех.  — Почему? — Нобуру опускается рядом с Кендзи на корточки — поправляет ему лацкан пиджака. — Мы же помогли с лодками. Мама будет рада.  — Вообще, — Хаято присаживается с Нобуру рядом, оглядывает всех — снизу вверх. — Господин прав, незачем расстраивать маму. Мы таким его и нашли — окей? Вырвали из лап врага — не целиком, к сожалению — ну уж как могли. И защитили порт.  — Она не поверит.  — Сердце матери, — он пожимает плечами. — Господину-то поверит. Ну-ка, господин, что с нами сегодня произошло? — Я хотел помочь Кендзи с лодками, — Нобуру кладет голову Хаято на плечо и тяжело вздыхает.  — Мы приехали поговорить с ним о? — О лодках? — О био… — Полимерах! — радостно заканчивает Нобуру.  — Точно. Чтобы Кендзи помог нам — и нашим новым друзьям — их привезти. А тут… — А тут что-то случилось.  — Отлично, — Хаято берет Нобуру за подбородок, поводит его головой из стороны в сторону.— Ну, выше нос. Все будет хорошо, господин. И простите — сейчас будет неприятно, но это для правдоподобности. Тут он замахивается — и заезжает Нобуру прикладом злополучной Саратоги в висок. — Ну вот, отдыхайте.  Нобуру заваливается — на Кендзи сверху; теперь это блять целая куча золотой молодежи Найт-Сити. Хаято убирает ему за ухо — упавшую на лицо темную прядку.  — Теперь я. Ви, будь добра. Он протягивает ей Саратогу. Но девка не двигается — смотрит на пулемет почти с ужасом.  — Ты хочешь, чтобы я тебя ударила? — Да не. Прострели мне ногу.  Тут она делает шаг по стене вбок — от Хаято и Саратоги подальше. — Да бля, я же его телохранитель — не мог он пострадать, а я нет. Давай, не тормози, мало времени. — Хочешь, я прострелю? — предлагает Дум-Дум. Ну а что — ему не сложно. — А вы ничего, сука, не забыли?  Это Анна-Анджела — все время, пока Когти возятся над телом, а Ви — обмирает у стены, она тихо ползет по комнате кругом — тормошит своих павших придурков. Результаты осмотра ее, очевидно, расстраивают.  — На меня, значит, эту хуйню повесим, а?  Вообще, да — теперь план у них именно такой.  — Ну, — Хаято поворачивает пулемет — на этот раз, в ее сторону. — Без обид, товарищ. Но мы реально не хотим расстраивать их маму.  — То есть обосрался ваш избалованный неуправляемый мудак — а отвечать буду я? — Похоже, что так, — подтверждает Дум-Дум — и тоже поворачивает к ней револьверное дуло.  — Прости, — третьим в Анну-Анджелу тыкается девкин Лексингтон. — Ну вы и крысы. А если бы я сдохла — на кого бы свалили? — Так все равно на тебя, — пожимает плечами Хаято. — Так было бы даже проще. — И типа старая сука вам поверит? — Вакако старой сукой лучше не называть, — советует из своего угла Ви.  Анна-Анджела смотрит на нее исподлобья — а потом принимается ржать. Хохоток у нее — вроде как у остывающего посреди кабинета Кендзи. Или — как у небольшой собаки.  — Да ладно, булки-то расслабьте, я только рада. Передайте старой суке, — последнее она старательно растягивает. — Большой привет. Ну че зыришь, давай пушку, это же я тут стреляла, не?  Это она Хаято. Он смотрит на нее недоверчиво — и Саратогу не отдает.  — Да давай-давай, не ссы. Че там куда тебе стрелять? — Тебе бы уехать, — Ви опускает пистолет первая. — Знаешь, на время. Вакако будет в ярости.  — Боюсь пиздец, — Анна-Анджела потирает шею — морщится, когда натыкается на застрявшие стекла. — Вы такое ссыкло, американцы. Знаете такую тему — яблоко от яблоньки? Так вот если это — сукины яблочки, могу только представить, насколько жалкая у них мать. Она делает шаг к Хаято, выдергивает у него Саратогу — и тут же стреляет по нему, от икры к бедру, и еще коротко — в плечо. Хаято орет — Дум-Думу на ум почему-то снова приходят собаки. И девка в углу орет тоже — нет, все-таки для наемницы она больно впечатлительная.  Он делает ей жест пальцами — вроде как говорит подойти. И она послушно идет — не отлипая от стены, маленькими шагами, пока не упирается ему в бок.  — Сними эту хрень, — это он про голограмму, которая больше ни к чему, потому что тихого захвата у них — не вышло. Но она его не понимает и стягивает куртку. Думает, наверное, что ему опять не нравится цвет. — Я же сказал в ногу! — Хаято раскачивается, дергает головой — и стучит по полу уцелевшей конечностью. — Мне, сука, в ухо брызгает.  — Ниче не брызгает, хули ты разнылся, — мусорная королева копается в осколках стола, находит там собственный автомат — вешает обратно на шею, а Саратогу убирает подмышку. — Сам же сказал — надо правдоподобно. Че ты за телохранитель такой, если отделался ногой. Ви протягивает Хаято куртку — он прижимает ей раздробленное плечо. — Ну все, я звоню Хикару. Он звонит маме. Все запомнили, че говорим? — Мы приехали договориться, — тихо давит Ви.  — Насчет биополимеров, — заканчивает Дум-Дум — а потом слегка подталкивает девку к двери. — И мы, кстати, поехали. Рассказывать Вакако про биополимеры лично — над уложенными в ряд дорогими сыночками, один из которых бесповоротно помер — ну нет. Он же не идиот.  — Мы останемся, — девка никак не толкается, неожиданно врастает в стену. — В машине подождем. — Принцесса, говно идея. Вон этот сам все объяснит, мы тут вообще не нужны.  — У него кровотечение. Он может умереть — раньше, чем Вакако приедет.  — Ой да иди нахуй, Ви, — Хаято показывает ей средний палец.  — Не умрет, — подтверждает Анна-Анджела.  — А ты хули еще здесь? — Дум-Дум снова тыкает в нее револьвером — ну так, для ускорения. — Тебе-то точно пора. — Мы помогли, так?  — Ну типа.  — Так с чего бы нам уезжать? Это будет странно. С того, что им и приезжать не следовало — когда он доберется до Ройса, с каким же кайфом доложит, что их дела — дерьмо. И еще — напомнит, что он об этом — Ройса предупреждал. — Нужно остаться. Иначе она нам не поверит.  — Да бля. Потом не говори, что я тебе не говорил.  — Не буду говорить, — обещает девка. И правда — пока они сидят в тачке и ждут, больше с ним не разговаривает.  По крыше здорово хлещет — периодически она опускает стекло, высовывает под дождь руку, набирает в ладонь — немного воды. И принимается тереть лицо.  — Да нету уже ничего, че ты, — кровь и немного мозга, подумаешь — она давно уже все стерла; ну разве что немного застряло у нее в косичках. Но он ей об этом — вежливо не скажет. — Хорошо выглядишь. Сегодня.  Она смотрит на него — странно; как рыба, которая ткнулась в стекло — и ее немного оглушило. И продолжает молчать. Окно с ее стороны запотевает — потому что она теплая, и потому что в ней много воды. Люди типа так работают — увлажняют воздух, которым дышат.  Вакако приезжает через семнадцать минут. Ну как приезжает — ее привозят. Сперва под дождь вылезают — с пяток разноцветных Когтей из кортежа и Хикару, вынужденный все-таки явить на место событий лицо — на котором как раз отпечатано все, что он по этому поводу думает. Еще — какой-то мордоворот, который у Вакако за водителя, и мужик поменьше, пристроенный с Вакако на одно сиденье и исходя из этого, приходящийся ей либо личной охраной — по типу Хаято; либо — кем-то, кто метит в новые патриархи семейства. Пока мордоворот с командой берут на прицел Ви и Дум-Дума, мужик с Хикару наперегонки бегут к двери Кортеса, за которой, вероятно, скрывается скорбящая матерь. — Идем, — говорит Ви. — Надо поздороваться.  И открывает свою дверь тоже. Они с Вакако шагают в грязь почти одновременно — следом за Ви из машины вываливается Дум-Дум, а за Вакако — шлейф. Сегодня же праздник — ну да; ее украли прямо с праздника. Она задрапирована в маленькое платье — задранное чуть выше круглых, аккуратных колен спереди. И бесконечно длинное — сзади.  — Вакако, — тихонько начинает девка. — Мне так жаль. Но Вакако на нее даже не смотрит — спутник-охранник-любовник взрывает над ней маленький черный зонт — и спрятанная под зонтом, она цокает к лестнице — волочится платьем по грязи.  А мордоворот встряхивает автоматом и рявкает:  — Отошла!  Ви поворачивается к Хикару, тот едва заметно качает головой — не сейчас.  — Отошла, кому сказал, — Коготь толкает девку в грудь, грубо разворачивает и роняет мордой в капот.  — Э, бля, —  Дум-Дум пытается поймать его за шкирку. И тут его прошивает — это даже не боль; это что-то вроде судороги всего. Система противно визжит и начинает сыпать уведомлениями — он не может дышать; и что хуже — стоять не может тоже. Его разворачивают — и приземляют об тачку от девки по соседству. Вот сука — у них с собой раннер; и размяться ему — явно в кайф. Сквозь алые алярмы он видит девкино лицо — из обеих ноздрей у нее ползет кровь, имплант в правой глазнице моргает — она его сканирует.  — Че с этими, господин? Пакуем? — голос мордоворота он слышит, как из-под воды.  — Оставь, — а вот Хикару звучит удивительно ясно — может, потому что в обычной жизни, что он там мямлит, хуй разберешь — а сейчас Дум-Дум слышит все наоборот. — Потом с ними поговорим.  Ну че, хорошо, что его тут — слушаются. Дум-Дум делает глубокий вдох — пытается поднять голову, но она не поднимается.  — Ты живой? — девка отлепляется от капота — гораздо легче; оставляет там разве что немного кожи.  — Иди в машину, — это он ей пытается сказать, но рот у него не шевелится — поэтому подключается вокодер, и выходит абсолютная жуть. Как будто пиздовать в тачку ей приказывают инопланетные захватчики — какой-то такой у него механический вариант голоса. Ну, зато она не спорит — послушно идет.  — Проваливайте, — бросает ей вслед Хикару. И, в отличие от вокодера Дум-Дума, звучит — почти ласково. Ну, а хули — они теперь друзья навек; ничего ведь не объединяет людей лучше стремных секретов. Вроде — мертвого брата, убитого другим братом, которого ты любишь — сильно больше первого.  Нужно собраться. На месте, где в капот впечаталась его голова, остается глубокая вмятина. Девка придерживает ему дверь — и это почти унизительно, поэтому он повторяет «В машину, быстро» тем же пыточным голосом. Хотя, в целом, его рот уже отморозился — и он может снова командовать, ну, ртом.  — Может, я поведу? — интересуется она, когда он сдает назад и задевает бампером — за доски, под которыми они караулили почившего Кендзи — весь этот замечательный день. — У тебя гипоксия.  — Че? — Ты не дышал.  — А. Да ничего, минут двадцать — мне похуй. А тут че — не было и двух. — Были четыре, — она ведет по запотевшему стеклу пальцем — оставляет тонкую темную линию. — Нырять с такой дыхалкой прикольно, наверное.  — Да не очень, — они наконец-то оставляют сраный порт — позади; съезжают на широкое шоссе. — Я же электрический. Лучше не нырять.  — Разговор не получился, — доверительно сообщает она. Как будто — он мог этого не заметить.  — А я тебе говорил.  Она ничего не отвечает — чертит туда-сюда, рассматривает сквозь расчищенные полоски — город.  — Ну, ладно, че ты загрузилась — могло быть и хуже. Все же живы.  — Кроме Кендзи. И Тони, и… — Это кто? — Ну, был с Анджелой.  Он на всякий случай снимает у нее показатели — измеряет внутричерепное давление, температуру и пульс. Все-таки биться головой — вредно; и раз она грустит по почившим мусорщикам — кто знает, как у нее там с головой теперь дела.  — Болит? — интересуется он — на всякий случай, для полноты диагностики. — Нет, — она пододвигается к окну еще ближе, специально держит разбитую половину лица — в тени.  — Да не вертись, дай посмотреть.  — Очень плохо?  Ну как сказать — у нее разбита скула, залит кровью и вдавлен глубоко в глазницу отеком — левый глаз; и все имеет — оттенок бури над заливом Монтерей.  — Да не. Ты просто держись меня — и всегда будешь выглядеть, знаешь. Достаточно хорошо.  — В смысле, меня будут реже бить? — В смысле, людям будет, с чем сравнить. Ну да — она фыркает, то есть — немного смеется. Она всегда так делает. А потом спрашивает какую-нибудь хуйню. Вроде: — Что ты делаешь вечером?  В другой ситуации он бы ответил, что рапортует Ройсу, или — что чинит помятую его же мордой машину. В общем — отправил бы ее восвояси, она бы его ни за что не поймала — и не стала бы изводить. Но они не в другой ситуации — они в той, которая есть. А может, у него правда гипоксия — так что он отвечает:  — Да ничего не делаю.  — Поедешь со мной в Норт-Оук?  — Зачем? — Там красиво. Где холмы, знаешь. Сегодня же типа — праздник. — Там же колумбарий?  — Ну да.  — Ты в колумбарий хочешь поехать? — Да нет, я хочу на холмы. Если ты хочешь. Ну, ладно — ему вообще похуй, колумбарий, холмы — хуже их сегодняшний день все равно уже не будет. По пути они останавливаются на Вэлли-стрит — у супермаркета, который супер настолько, что владелец клал на выходные и праздники; и весь персонал выгнан на работу.  — Бери, че хочешь, — говорит он девке, и она берет пакет замороженной картошки — тут же прикладывает к разбитому лицу. Между холодильником с картошкой и холодильником с бухлом им попадается мрачный парень, который, видимо, приставлен что-то из этого — охранять. Он сообщает, что продукты нельзя употреблять в зале. А Дум-Дум сообщает ему, что если он не сдриснет, употреблять в зале сейчас будут его. Парень исчезает — и остальные сотрудники куда-то исчезают тоже. Минут пять они с девкой честно ждут кого-нибудь у пустующих касс — а потом уходят; просто так, с картошкой, бутылками и фруктом неясного генеза, про который Ви уверяет, что она такой уже пробовала — и он заебись. В машине она принимается обдирать с фрукта кожуру — из него брызгает и воняет какой-то химозой; и Дум-Думу становится дико жаль — новых чехлов. Менял на прошлой неделе — и рассчитывал так-то еще с полгода не менять. Чтобы не смотреть, как девка обновляет ему салон, он принимается смотреть по сторонам — подключается к нависающей над парковкой камере, уже почти по привычке. Закидывает туда умный поиск, с которым отсматривал камеры Тотена — и время от времени теперь смотрит городские камеры тоже.  — С новым годом! — говорит Ви — и протягивает ему кусок, который ей все-таки удалось оторвать от генетически модифицированного непонятно-чего.  И он его на автомате берет — сок заливает ему крепления и шарниры, но он не обращает на это внимания. Перепроверяет только что полученное уведомление — разворачивает короткую запись, отсматривает. Потом отвечает ей: — С новым. Я тут нашел.  — Чего ты нашел? — Твою подругу. На короткой записи недельной давности, через парковку — покачиваясь и заваливаясь на машины, подволакивая правую ногу, и все-таки — довольно бодро — чешет пропавшая Тамара Косби.