Свободная пресса

«Ну че, готовимся», — говорит Ройс. Этим они и занимаются — пока Найт-Сити готовится перевалить в 77-й год — надо же, Дум-Дум на такое даже не рассчитывал — они готовятся укреплять цепочки поставок. Такую формулировку Ройс использует в документах, которые направляет самому себе. А так-то это называется — рэкет.   В рамках укрепления цепочки поставок, согласно документам, необходимо — закинуть в терминал Анну-Анджелу с ее придурками, Кендзи таким образом — впечатлить, и сразу после — спасти и сохранить посредством младших братьев. Самого младшего, в основном. Хикару, в отличие от Ройса к бюрократическим иносказаниям глубоко равнодушный, сразу обозначил по-человечески: он не собирается светить ебалом. Потому что — пойди что не так, драгоценная окасан даст ему пинка под сраку. У них и так там в последнее время — семейные разногласия. Правда, чуть больше, чем маму и даже мамины бабки, Хикару ценит братика — который не Кендзи. Поэтому поучаствует, хули — из тени. А потом попилит с братиком терминал напополам. Если им придется что-то пилить — Нобуру так-то на морские перевозки клал болт. Вообще на все клал — ему тупо весело. Он приезжает на «Олл Фудс», как в сраный Диснейленд, хватает все без разбору — оборудование, Стрекозла, который в ужасе пытается забиться от него под холодильник, пристегнутых по койкам раннеров, поддерживающих локалку — за безжизненно свисающие с кресел конечности. Говорит «вау» и доводит Дум-Дума вопросами в духе а как это работает.   А еще его доводит ебучий якудза, которого Хикару выделяет брату на подмогу. Такой барби-бой — вечно приодетый в какую-то цвета рдеющих фламинго хрень; у него даже броник — беспощадно розовый. Хаято много говорит — вообще не затыкается; и одновременно без остановки гуляет желваками. Когда ему на башку натягивают мешок, потому что, в отличие от Нобуру, ему разглядывать завод изнутри — не положено, он все равно продолжает жевать. Время от времени из-под мешка хлопает — потому что Хаято делает там пузыри.  А потом вдруг делает выпад — легко находит шагающую куда-то по своим делам мимо по двору Ви. Втыкается пальцами ей под ребра — и говорит:  — Убил.  — Ай, — она потирает живот. — Ты подглядываешь.  — Да не. Я просто тебя чую. Сука, и кто бы говорил — от него самого таращит. Наводили напару с Нобуру красоту во фронт ярде, наверное — теперь оба распространяют тут нотки разложения. И немного клубники — такой вот гниющий сад. — Руки, — Дум-Дум подталкивает Хаято между лопаток. — Убрал. И шагай. — Там мины. Шагай аккуратно, — мягко добавляет Ви. Заботится, хули — а может, это угроза. У нее вообще странные отношения с Когтями. Она вся — странная. На ней лыжная куртка, и на башке — какая-то вязаная хрень. Это она чтобы не мерзнуть на заводе, одевается в последнее время старательно. Вот только штанов по-прежнему нет.  Он раньше тоже тут мерз — когда было, чем. И тоже таскал какую-то дичь — потому что не то чтобы в Найт-Сити легко найти теплые шмотки. Потом его дичь по наследству досталась Рику, от Рика — близняшкам Триш и Трис, которые это говно ушили и кастомизировали — так, что оно стало выглядеть еще безумнее. А чуть позже дамы, уже не испытывающие потребности ни в какой одежде вообще, нарядили в обноски Курта — и сказали Дум-Думу, чтобы он купил обогреватель.  Ну, сказать-то легко — с отопительными приборами в городе тоже обстояло не очень. Он тогда поехал за Роки-Ридж, на оптовые склады сельскохозяйственного оборудования. Долго бродил там между тепловых ламп и инкубаторов, пока объебанная — настолько, чтобы ничем в факте наличия Дум-Дума у нее на складе не смущаться — консультантка не поинтересовалась:  — А вам для какого животного? — Ну, такого, крупненького. Фунтов семьдесят. — А, — консультантка понимающе улыбается. — Крокодил? — Ребенок. Наблюдая, как Дум-Дум прикручивает обогреватель Курту над койкой — то есть над поднятым на паллеты матрасом, который Рик припер из Тотена — снял с какого-то дарк-рума — Ройс тогда сделал любимое: дал совет, которого у него никто не просил.  — Тебе надо его отдать.  — Куда отдать? — Не знаю. В магазине оставь. Там разберутся.  Дум-Дум ничего не отвечает, запитывает обогреватель от сети. Подносит ладонь — эта херня вообще работает? — Он же все равно у тебя сдохнет. Хочешь быть матерью — давай купим тебе хомяка. — Ниче не сдохнет. Хотел бы — уже бы сдох. — Отвлекает тебя, — Ройс поднимается, бьет по обогревателю кулаком. Потом подлезает под корпус, что-то там ковыряет. Батарея оживает — принимается тихо гудеть. — У нас тут нахуй не благотворительный фонд.  — Тебе-то какое дело? — Мне? Да никакого — но Брик тебя скоро взъебет.  — Он может работать.  — Да неужели. У него ноги нет. — Ну, — Дум-Дум снова подносит к лампе ладонь — и быстро убирает; система дает сигнал о температурной нагрузке. — Это дело поправимое. У тебя вон мозгов нет — и ничего. Отлично продвигаешься по службе. — А мне не ноль лет.  — Так и ему не ноль.  — А сколько? — Хер знает. Я в них не шарю. Рик сказал, что лет десять-то есть.  — А сам он че говорит? — А он не говорит. Почти не говорит, ну да — это Дум-Думу в Курте всегда нравилось больше всего. Не то что ебучие Когти. Не то что — девка в шапке. Ну или — в большом носке. Он не может сказать наверняка, что у нее на голове за предмет. Все это кажется ему таким — муторным. Кажется, что Хикару, в общем, прав: пойти не так в этой теме с терминалом может — примерно все. Когда он сказал об этом Ройсу, тот ответил что-то про политику, про точки роста — и еще, что мышлением у них в коллективе занимается, так уж исторически сложилось, Ройс. А вот Дум-Думу сильно много размышлять — как-то вообще не пришей пизде рукав. Выражаясь языком официальных документов — это не его зона ответственности.  Так что он держится в своей зоне — делает, что ему сказано, занимается подготовкой, да. Отработкой схемы. А еще — присматривает за девкой. Это ведь ему сказано делать тоже. Хотя по поводу девки у него тоже случается — мышление. И он сам — этому не рад. В грозу в гараже она проходит вдоль тачек, постукивает пальцами по спойлеру знакомой Квадры, останавливается ненадолго — у одного из Арчеров. Такую машину она тоже знает, ну да. — Ты ее поднял? — Немного. У них вечно с подвеской какая-нибудь хуйня. — И не говори, — она плюхается Арчу на капот, подтягивается повыше — и подтягивает следом сетчатые ноги. Складывает в лотос. — Тебе нравятся машины? — Ну, я и сам в некотором роде… — Ты здесь живешь? — На «Олл Фудс»? Мы здесь базируемся, да. — Нет, в смысле в гараже. С машинами. С ее кед сыплется — он слышит, как скрипит и катится песок. — С Куртом еще.  — А он где? — Без понятия. Не могла бы ты… Он отодвигает ее от заднего стекла, аккуратно распутывает скрещенные ноги. По одному убирает кеды с капота. — Не с ногами. Поцарапаешь.  — Ну я же не настолько беспомощная.  Она заглядывает ему в лицо, и выглядит это — жутко. Ему часто смотрят в центральный мод — не двигают глазами, как это положено при нормальных человеческих гляделках. Или еще хуже — принимаются смотреть во все моды по очереди. Тогда наоборот — бегают зрачками так быстро, что это наводит на мысли об эпилепсии. Девка из тех, кто смотрит по центру. — Да я не про тебя. Я про машину. Поцарапаешь краску. Будет ржаветь. — А, — она отрывает от капота обе руки, поднимает перед собой. — Поняла. Без ног, без рук — обещаю.  По ладоням бегут тонкие серебристые прожилки, предназначение которых — остается для него загадкой. Мечтала быть медсестричкой — совать пальцы в анализы? Или — работала где-нибудь у Хикару в лабах, проверяла там разное дерьмо — на чистоту? Или — он не знает, на самом деле. У него нет идей, что она за хрень.  Она спрыгивает с капота, стоит прямо перед ним — ну как перед, скорее на нем — они немного слипаются текстурами, в смысле, соприкасаются бедрами.  Ее руки — подняты. Ее органы — работают, очень громко. Он бы ее поцеловал, наверное, если бы мог; момент так-то подходящий — по крыше стегает дождь, и в гараже темно — настолько, что на ее лице лежат красноватые блики, потому что он на нее смотрит. Но он не может — у него-то лица нет, а из того, что на месте лица — торчат гвозди.  Ну, а она все стоит. Достаточно долго, и целовать ее больше не хочется — хочется провалиться куда-нибудь под гараж и навсегда затеряться в фундаменте. Она все время вроде как задает ему задачку — а если я сделаю вот так, что ты сделаешь мне? И он бы сделал с ней много разных вещей, да — в каких-нибудь других обстоятельствах. Он так-то и в гараж ее тащил — чтобы делать вещи; но тогда же в гараже вдруг понял — ничего. Такое актуальное решение вопроса — ничего он ей не сделает.  Только девку оно как будто не очень устраивает. На мусорной базе она как-то передает Анне-Анджеле визор — почти ложится сиськами ему на лицо, повыше шиповки. Он делает свое ничего — то есть буквально ничего не делает, ждет, пока она не уберется. А Анна-Анджела смотрит на них так, как будто посреди дороги ей попались две склеенные жабы — или еще какая абсолютно тошнотворная хрень. Потом между делом интересуется:  — Вы делаете секс? И сама себе отвечает:  — Фу, блять.  Ну, и ладно. На Дум-Дума вот фу, блять часто находит в связи с тем, что мусорная королева называет солдатами. Когда она строит их перед ним и говорит: «Здороваемся, ребята» — ему хочется, ну, какой-нибудь другой жизни.  Зато ребятам нравится, у ребят — приключение. Они даже улыбаются ему, дружно. Зубов у них — через одного нету. А в остальных случаях, когда что-то есть — нету через один. Ребята ни на что не годятся — их нужно тренировать. Вроде как Ви — в части стрельбы. Как-то, до Анны-Анджелы, или после, или с Анной вместе — он точно не помнит, потому что в последнее время — плохо сосредоточен; они останавливаются у эстакады — пострелять немного по баннеру с рекламой купальников, которые никому в Найт-Сити не нужны нахуй, потому что вода в заливе — отравлена, заминирована; и еще — чтобы в нее все-таки залезть, надо платить. «Это сексизм», — говорит девка и целит модели, представляющей купальник, по левой, загорелой, старательно выпяченной в камеру — булке. Он тогда облокачивается о невысокое заграждение и смотрит в противоположную от булок сторону. Туда, где опускается в настоящую, не рекламную воду маленькое солнце — становится ненадолго солнцем большим.  Когда Ви надоедает бороться с сексизмом, она ныряет ему под локоть, забирается по ограде на самый верх. Опасно наклоняется закату навстречу — и для профилактики кувырка он поддерживает ее под живот. Самый горячий орган — это печень, и он ее там чувствует, у нее в животе. Девка говорит ему: «Красиво, да?» А он ничего ей не говорит.   Потому что ему без разницы — пусть изводит его сколько хочет, он — металлическая конструкция. Характер его интереса до девок — остаточный. Его ответ на ее «А что ты мне сделаешь?» — ничего, ничего, ничего.  А когда в силу остаточного интереса он обнаруживает свой палец у нее во рту — ловит себя на чем-нибудь, что не является ничем — ему здорово помогает подумать о гадостях.  Например, о том, что его тело — то, что у него вместо тела — способно прижечь ее током, или разрезать — от плеча к кишками, вроде как острые ножницы — хуевую, размоченную в красителе синтетику, которую она носит. Или о пальцах, ну да — о ее пальцах. Снаружи каждого пальца у нее есть — ноготь, своего цвета, ни один не повторяется. А внутри — кость, связки и жидкость. Отложения солей — когда ее пальцы приходят в движение, раздается щелчок. Однажды он получит все это в пакетах. В качестве аргумента. В каком-нибудь споре. Споры ведь случаются. Много споров. Когда он считает отрезанные пальцы, у него начинает болеть голова. Он даже ходил к Отмару Брази — но тот сказал, что головной боли не существует. — Это невозможно, — вот так и сказал, да; и смотрел на Дум-Дума — как будто ему пять, и он втирает, что за ним увязалось прикроватное чудовище. — Все, что там может болеть, тебе уже удалили. — А мозги? — Мозги не болят.  — Да ты издеваешься. — Это ты надо мной издеваешься. У Брази с больных голов всегда подгорает — он считает, это что-то вроде коллективного психоза. Которым Мальстрем страдают исключительно, чтобы его бесить. Не найдя у дока никакого сочувствия, Дум-Дум также посетил Рика — и поделился соображениями о пальцах с ним.    Рик посмотрел на него как на дебила и сообщил: — Ди, да всем насрать. — Враги, — Дум-Дум чертит линию по барной стойке, которая отделяет его от Рика. — Везде, понимаешь? — Ага, понимаю. Че у тебя в штанах творится, все записывают. Отдельный доклад потом еще президенту шлют, наверное, — Рик недовольно разглядывает свежую царапину — наверное, жать на стойку так сильно не стоило. — Имущество мне не ковыряй, будь добр. Дум-Дум послушно убирает руку в карман. В целом, Рик прав — никому никакого дела быть не должно. Но заглядывая в лица вокруг, он не может отделаться от ощущения, что дело всем — все-таки есть. Поэтому время от времени — ебучие пальцы возвращаются. По причине пальцев, несуществующей головной боли, собственной кошмарности — по ряду причин — как бы девка его не изводила, он предпочитает — заниматься с ней ничем. Ну или — заниматься исключительно делом. К счастью, у них как раз такое есть — они укрепляют поставки. С помощью мусорщиков. В тандеме с Когтями — еще и самыми блядскими из возможных. Под руководством — Саймона Рэндалла. Ебанутый микс — замок на песке; который держится на железках, загнанных девке в почки. Модификация «Омега», она же T-Z 308 limited ed — экспериментальный нейроимплант для мягкой коррекции стресса и пограничных состояний, не прошедший тесты и запрещенный к производству два года назад.  Штука для переговоров, как говорит Ройс. Дуга с острым штырем посередине — омега, ну да. Устанавливается опытным хирургом — и не подлежит извлечению без критического повреждения органа.  У девки их две — и предложение, на которое она пока не ответила: с учетом благоприятной реакции ее организма, загнать еще парочку таких — прямо в гиппокамп. Это он узнал из ее профайла. Прочитал по диагонали, исключительно кусок про мозгоебку — и тут же закрыл. Но все равно — почувствовал себя извращенцем, который капается у нее в мусоре. Заглядывает ночью — в ее огромное, уродское окно. Когда он смотрит через него на город, ему становится трудно дышать. К ней домой он так-то попадает тоже по делу; только уже не по общему. У нее ведь есть и другие дела, да, личного характера — например, ее киберпсихи. Ну, киберпсихи — и ладно. Он согласен и на киберпсихов — потому что они интересуют ее явно больше, чем Дум-Дум, и когда она ими занята, с ней почти приятно иметь дело. Чтобы помочь с киберпсихами, он настраивает умный поиск на камеры в Тотене — ищет совпадения с ее подружкой; вот только за последний месяц — ничего не находит. А потом — едет к ней домой, да, и они разбирают психозные данные. Она отдает ему щепку, диктует координаты — строку и страницу. Сама садится читать что-то по холо; ее глаза становятся как два стекла — останавливаются у Дум-Дума повыше правого плеча. С мокрых, ни во что в этот раз не собранных волос падают крупные капли, и по футболке расползаются два кривых пятна — сливаются над лопатками. Пахнет синтетической сливой — и вином из порошка.   С радио, брошенного на столе, тогда еще играет — он даже не знает, что это — вроде Us Cracks, какая-то кисло-сладкая хрень. С радио рядом, высоко задрав треугольную морду — облучается под лампой мусорный кот.  Чтобы быть к лампе поближе, костлявой жопой кот упирается в сочинения Бебеля — привет от мусорной королевы, они с девкой уже организовались в книжный клуб. Дум-Дум не знает, как именно она это делает — но уверен: если Ви посадить в пустой комнате на табурет, она от нехуй делать со временем подружится и с табуретом.  На нее даже Ройс — почти не орет. Когда она приезжает на «Олл Фудс», заходит на нее посмотреть. Девка косится на него подозрительно — как-то раз он ее совсем заеб стоять над душой, и она протянула ему пакет чипсов, в которых тогда ковырялась, и спросила: «Хочешь?» Ройс взял пакет целиком, сказал: «Сырные? Говно» — и удалился. Круто — на памяти Дум-Дума, еще никому не удавалось избавиться от него таким способом.  — Данные, — напоминает ему Ви. — Ты смотришь? — Смотрю, ага, — не то чтобы, на самом деле — он не может сосредоточиться на нудятине, которая перед ним резвернута. Сквозь строчки рассматривает — девку, радио и кота. — Это медицинское, я не очень понимаю.  — Отмотай пониже. Где протоколы с имплантов.  — Ну так я вроде и не рипер. — Я тоже. Ты просто зацени код. Сейчас поймешь. Мусорный кот медленно поворачивает к нему морду — глаза у него один в один как у Нобуру. Код, импланты, ну да — он читает. И до него понемногу доходит. — Это наше оборудование.  — Похоже, ага. — Если у тебя наш человек, — он внимательно смотрит на нее — смахивает строчки в угол, чтобы не мешались. — Тебе придется его отдать. — Это не ваш человек.  — Но оборудование…  — Ваше, наверное, да. Жуть — я такого раньше не видела.  Он ненадолго возвращается к данным. Ну да — оборудование необычное.  — Все равно придется отдавать, принцесса. Если это не наш человек — ну, он нас значит грабанул. —Я бы так не сказала.  — А что ты сказала бы?  — Не знаю, — она подпирает щеку кулаком — смотрит ему в лоб; то есть, с ее точки зрения, конечно, в глаз. — Меня там не было. Говорят, он поехал к вам нормальным, а вернулся — уже оборудованным. И еще, знаешь — вернулся не весь. Без башки, в смысле. Не буквально — ну, ты понял. Теперь его исследуют. — А когда это было? — Не знаю, недели три назад. Месяц, может. — Он как-то связан с Бриком? — Вроде того.  — А. Тогда это метафора.  — Че? — Ну бля, типа такая загадка. Брик любил метафоры. Как-то ведро кишок мне принес.  — И что это значило?  — Не знаю, я не понял. Но что-то значило наверняка. — Вот и я не поняла. С оборудованием. Похоже на трактор или вроде того, знаешь. — Знаю, да. Оно просто старое, поэтому стремное. Типа от предков. — Что-то военное? — теперь она наклоняет голову в другую сторону — от спинки. — Ну, не совсем. Они по всякому говну больше работали — предки, в смысле. CBRN и все такое. — Спасатели, серьезно?  — Ага. Аварии на реакторах. Бомбы. Ну и в космос летали немного. Если это какая-нибудь тоже жопа — на шахты на Марс.  — На Марсе есть шахты? — Да уже нету. Раньше были. — У вас поэтому такая оптика, да? Для Марса? — она все время об этом спрашивает — как будто это блять загадка века, куда у Мальстрем деваются глаза. — Да мы в целом — для Марса. Такой сначала был смысл — чтобы работать в условиях, не подходящих для тела — можно, типа, ну. Ты поняла. — Есть же роботы.  — Они туповатые. А которые нет — у них быстро развивается этот. Сепаратизм.  — А у людей не развивается? — Ну как, бывает. Иначе Мальстрем бы не получился. — То есть вы когда-то были хорошими? До сепаратизма. — Да не, ты че. На такую тему зэчье шло, в основном. Особенно смертники. С такими штуками, как на твоем пацане, долго-то не протянешь — зато на Марсе веселее, чем на электрическом стуле. Она ничего ему не говорит — обрабатывает информацию. — Мы их храним, поняла? Штуки. Историческая память.  — Предлагаешь отпилить ему руки?  — Я ничего тебе не предлагаю. Я говорю, как мы это дело с тобой разрулим. Ну, когда отъедет — на живую-то не надо, ладно, очереди на них нету. Приятной ему носки.  Все равно это ненадолго — это он ей хочет сказать. И то ли тот факт, что ее подопытный укомплектован древними обрезками, которые его неизбежно доконают, то ли его бессвязные исторические справки, указывающие на то, что хороших людей нет и никогда не было на свете, делают ее — грустной. Кроме волос, у нее теперь течет левая ноздря. —  Я тебе не нравлюсь? — внезапно спрашивает Ви.   — Почему?    — Не знаю. Тебе вроде нравятся машины. А у меня с машинами, — она касается до своего лица, у глаз, потом — до его. — Ничего общего нету. Я бы знаешь, скорее выбрала электрический стул. Лишь бы не иметь ничего общего, видимо — с занимательной историей Мальстрем, и лично с ним. И ему это — почему-то приятно. Приятно представлять, что она пытается сейчас с ним поссориться или что-то в таком духе. Что у нее есть что-то вроде чувств, а у него — что-то вроде способа их задеть.   — Ну, машины мне нравятся в другом смысле, принцесса. Мы с ними типа — просто друзья.   Он ловит ее руку, аккуратно отводит от морды, пристраивает — на ее голое колено. И на всякий случай сразу отодвигается подальше — потому что ее мокрая башка, и скорбное лицо, и кот, и радио, и разговоры о Марсе — вся эта хуйня в совокупности размывает его решимость ничего с ней не делать. И если она продолжит его хватать, даже мысли об отрезанных пальцах, наверное, уже никак ему не помогут. Она фыркает — в смысле, немного смеется; потом вытирает нос — краем футболки, прямо сморкается, оставляет там — все разногласия и печали. А потом говорит — как ни в чем не бывало: — Когда ты смотрел данные — тебе не показалось странным… Ну, как сказать. Ему так-то кажется странным все — ровно с того момента, как она приперлась к ним на завод.