Dark Red

      За немытым окном мир продолжал свое существование. Близилась зима, деревья уже давно сбросили листву, которая кучами забилась под забором на заднем дворе. Блеклые пятна света рисовались на стене и полу кухни – холодные и неприветливые, совсем не грели, создавали ощущение отстраненной больничной палаты. Выцветшие короткие занавески покачивались, сдвинутые направо, открывая вид на удручающий забытый задний двор, а дальше – лесополоса, которую разрезало шоссе, пойдя которое можно было броситься уже в лес. Тихий, чистый, без городского шума, где слышно лишь шорохи, днем – щебетание птиц, ночью – ничего, кроме собственного дыхания.        Пальцы поочередно постучали по поверхности кухонного стола – все еще плохо сгибались, раны на них заживали плохо. Тобиас привык не обращать на такие вещи внимания. Странно, что об этом не беспокоилась Джейн – она носилась с ним из-за раны на боку еще пару недель назад, но о ранах на пальцах, которые существовали отныне лишь в одном единственном разговоре, она не вспоминала. Как и сам Тоби. Потому что для него – это мелочь, это не стоит внимания, это ничего не стоит. Для него ранения существуют только тогда, когда они начинают угрожать его жизни, мелкие царапины – будто порезанные пальцы были «мелкой царапиной» – не имели для него значения. Рано или поздно все заживает, а на Тоби тем более – на нем всегда все заживало как на собаке.        Он окинул кухню взглядом. В раковине валялась какая-то заморозка, которую он достал из морозилки – просто потому, что в холодильнике кончилась еда, лежала там среди грязной посуды, которую никто не мыл. Ни он, ни Джейн. Тонкий слой пыли на кухонных тумбах, на холодильнике, везде, куда дотянется рука – куда ни прикоснись, везде остается четкий след пальца. Тоби это игнорировал – он пытался игнорировать опустевший холодильник, рыскал по шкафчикам, доедая остатки всего того, что мог найти, когда как Джейн, как казалось, ничего не ела. Она говорила, что ела. Тоби никогда этого не видел, но в ее рабочие дни, с трудом, мог поверить в то, что она могла перекусить чем-то на работе. Он научил себя игнорировать странности, которые окружали его всегда и везде, куда бы он ни пошел. Он и сам был ходячей странностью, которая приносит проблемы одним своим существованием.       Тяжелая вонь продолжала наполнять дом, она ощущалась над его головой дамокловым мечом. Каждый раз ему приходилось идти с собой на компромисс, когда он делал вдох через нос. Открытые окна не спасали, эта вонь никуда не пропадала, и теория с мертвой крысой трескалась на глазах. Мертвые крысы так не воняют. Они просто лежат подполом, под приколоченными досками, как в небольших саркофагах, гниют пару дней, воняют так, что глаза начинают слезиться, а потом вонь уходит и о трупе под полом больше никогда не вспоминают.       Если это не крыса, то что? Подумай, Тоби. Крысы так не воняют.       Действительно. Крысы так не воняют. Трупная вонь – букет запахов, учуяв который, ты уже никогда его не забудешь. Пахнет сладковато, но не так, чтобы это было приятно – это не яблоки в карамели, ни ваниль, ни попкорн. Попкорном пахнет в цирке – с яркими гогочущими клоунами, которые показывают свои идиотские шоу, жонглируют предметами. Точно не попкорн. Скорее просто сахаром – нейтральной сладостью, которая свойственна только сахару. Пахнет тухлыми яйцами – теми, которыми обиженные подростки забрасывают дома других обиженных подростков – Тоби так никогда не делал, но видел в фильмах, ассоциация пришла на ум сама по себе. Воняет мертвой тушей, килограммами гниющего мяса, которое шевелится так, словно дышит – из-за опарышей, которые роются в сплетениях мышц.       К корню языка подступает желчь, и он ее сглатывает, кадык дергается, а потом он прикрывает глаза. В голове тихо и пусто, настолько, что слышать звон тишины непривычно. Обычно в его голове всегда много мыслей, он постоянно думает и тишины внутри его черепа не существует. Сталкиваясь с идеальным «ничто» Тоби не может не ощутить дискомфорт – что-то не так. Так не должно быть. Обычно мысли бьют фонтаном, он постоянно находится во внутреннем диалоге – говорит сам с собой, говорит с тем, что ему там отвечает, даже когда он перестает быть уверен в том, что в своей голове он сейчас один. А сейчас там тихо. А тишина обычно не означает что-то хорошее. Что-то не так и это, как гвоздь, вбитый в его затылок.       Тобиас делает еще один глубокий вдох через нос – вонь ударяет его по глотке и желчь снова начинает ползти вверх по пищеводу, желудок неприятно скручивает, и он ощущает, что до того, как его вырвет, остаются считанные секунды. Стул с омерзительным скрипом отодвигается от стола – ему хотелось быть быстрее и броситься к двери, чтобы успеть до ванной, но движения получаются слишком медлительными, нарочито неторопливыми, тело его совсем не слушается. Каждый шаг дается с трудом, ноги ощущаются набитыми песком, рука сначала беспомощно цепляется за холодильник, а затем одним неумелым шагом он приближается к раковине. Ладони впиваются в ее край, и он опускается над заморозкой, глотку в секунду обжигает кислятина и его рвет прямо на то, что должно было стать сегодняшним ужином.       Терпеть эту вонь было невозможно уже на физическом уровне. Как идиот Эрин уставился на свою же рвоту – кусочками и желудочным соком она стекала вниз по пакету, в котором лежала, вроде как, курица. Секунды ощутились долгими и мучительными – что-то напоминающее едва переварившуюся массу хлеба медленно стекало по полупрозрачному пакету, пока не упало в грязную тарелку, которая лежала под замороженной курицей. Ему бы хотелось, чтобы Джейн прямо сейчас была бы здесь – она наверняка бы погладила бы его по спине и дала бы стакан воды, сказала бы что-то глупое про то, что ему нужно отдохнуть, а он бы согласился. Но она была на работе, а он оказался предоставлен сам себе, что в последнее время, было не самым лучшим событием.       Он делает еще несколько глубоких вдохов и выдохов, не спешит отходить от раковины, потому что уверен, что сейчас его еще раз стошнит, но этого тоже не происходит. Тоби стоял у раковины, по ощущениям, целую вечность, все ожидая, когда тошнота вновь начнет скрести его горло, но все, что с ним осталось – омерзительное ощущение тяжести в желудке. Будто там, глубоко внутри, посреди желудочного сока и кислоты, лежало нечто тяжелое и огромное, совершенно гнилое, будто оно продолжало разлагаться на дне его желудка. Возможно, лучшим решением сейчас было бы разрезать свой собственный живот и достать это нечто из своего желудка. Сделать все, что угодно, чтобы избавиться от ощущения тяжести. От ощущения, что внутри него что-то разлагается.       Тоби отталкивается от раковины руками и вытирает ладони о футболку – бредовая мысль быстро испаряется, будто ее никогда и ни было. Вонь, однако, никуда не исчезла, наоборот, она пропитала собой стены и пол, мебель, все до чего можно было дотянуться, сидела здесь как паразит и не скрывала своего существования. Он понимал, что не может больше откладывать проверку подвала, как делал это обычно, надеясь, что трупная вонь испарится сама по себе. Последнее, чего ему хотелось, это проснуться позже в луже собственной рвоты, даже если он и считал, что запах рвоты был куда лучше той вони, что стояла в доме прямо сейчас.       Движения продолжали быть неуклюжими. Ноги едва шевелились и ему оставалось только гадать почему – когда он вошел на кухню, то ему было заметно лучше. Он не тащился по коридору как придурок, чьи ноги неожиданно начали отказывать. Ему пришлось опереться рукой на холодильник, а затем в два шага он преодолел расстояние между холодильником и дверью на задний двор. Ручка щелкнула под напором его руки и дверь открылась – в лицо ударил свежий воздух и выйдя на крыльцо дверь за собой он тут же закрыл. Тяжесть на дне желудка не улетучилась, но в голове прояснилось. Ладонями Тоби провел по лицу, простояв на крыльце еще несколько мгновений, пока с шумом вдыхал воздух через нос. Утешала мысль о том, что сейчас он просто избавиться от трупа в подвале и все снова станет нормальным. Нормальным настолько, насколько это могло быть возможным со всеми теми странностями, что продолжали окружать его последние дни.       Однако, когда он спустился с каменной ступеньки и проследил взглядом вдоль стены, то понял, что никакой двери там нет и в помине. Тоби не поверил. Он прошел вдоль стены, как идиот, прижавшись ладонью к облицовке стены, проводя по ней ладонью, будто если он пройдет взад-вперед, то дверь неожиданно вырастет из стены. Этого не произошло. Он с силой прикусил губу и осмотрелся по сторонам – захламленный двор ответил ему ничем, тогда он задумался о том, видел ли он хотя бы когда-нибудь эту самую таинственную дверь в подвал. Не видел – к такому выводу Тоби пришел быстро. Те единственные разы, когда он выходил в задний двор, на улице стояла ночь – в первый раз он вышел, чтобы утащить в лес труп Тома в мусорном пакете, во второй раз он был на заднем дворе как раз когда вернулся из леса, оба раза темнота стояла такая, что разглядеть что-то дальше собственного носа было как минимум проблематично.        Эрин покрутил головой по сторонам, словно дурная птица, а затем пошел в противоположную от двери сторону, завернув за угол – впереди виднелась только калитка, которая и вела с улицы на задний двор, а в стене виднелись только окна коридора, но никакой двери в подвал. Тогда он попытался вспомнить – точно ли Джейн говорила, что дверь в подвал была во дворе. Теперь он не был уверен даже в своих воспоминаниях – на память полагаться было плохой идеей, потому что теперь он не мог даже вспомнить о том, говорила ли она про подвал в принципе. Но она ведь должна была говорить про него, разве нет? Обычно в домах есть подвал – по крайней мере зачастую. Например, у Тоби дома точно был подвал – потому что он до усрачки боялся заходить туда в детстве. Сколько бы раз Лира и Конни ни пытались его убедить в том, что в подвале нет ничего страшного, заставить его туда зайти им не удавалось. Он был там всего один раз – когда отец сказал ему отнести туда какой-то хлам. После этого Тоби перестал бояться подвала, потому что находиться в подвале было безопаснее, чем находиться рядом с собственным отцом. Дверь у этого самого подвала тоже была на заднем дворе, прямо за гаражом.       Тоби рвано вдохнул и его плечо дернулось вверх, он издал щелкающий звук, когда его зубы резко ударились друг о друга, заставив его до крови прикусить язык. Ладонь, прижимавшаяся к стене, сжалась в кулак и с мычанием он ударил по стене кулаком. Будто бы его Туретта только и ждала момента, когда он снова вспомнит какое-то дерьмо из своего прошлого. Он со свистом вдохнул и выдохнул, во рту ощутился привкус крови и ему казалось, что еще немного и он откусит свой язык. Приступ прошел быстрее, чем кусок языка упал ему под ноги, а затем он сухо выругался себе под нос, еще раз ударив по стене кулаком. — Еб-б-баный подв-вал… — Эрин зажмурился, снова пытаясь скомпоновать мысли в голове.       Джейн точно что-то говорила про подвал. Не могла не говорить. Он помнил, что она говорила и этого факта было достаточно, даже если он был не в состоянии вспомнить, что конкретно. Тогда он отдернул руку от стены и развернулся, возвращаться в дом ему не хотелось, но дверь в подвал было нужно найти. Даже если он знал, что внутри дома не было еще одной двери. Дверь. Дверь. Дверь. Ему просто нужна была всего одна дверь – и больше ничего.       Ручка двери снова щелкнула, когда он ввалился внутрь. Тоби проглотил скопившуюся во рту слюну, которая теперь отдавала привкусом крови, а затем сделал несколько шагов вперед, захлопывая за собой дверь. Он отказывался верить в то, что двери в подвал не было – она была, она абсолютно точно была. Тоби это точно знал, хоть и уверенности в этом на самом деле не было. Глаза очертили помещение кухни снова – все осталось без изменений, таким, каким оно было, когда пару минут назад он вышел во двор. Тогда он метнулся к коридору, шаги сделались тяжелыми и твердыми – будто он шел к цели, которая, как он был уверен, была.       Сначала взглядом он столкнулся с обоями коридора, а затем вышел из кухни. Привычные полосатые обои выглядели такими же, какими были и всегда – потертыми, со старыми пятнами, которые появились здесь еще до Тоби. Его взгляд медленно проскользил вдоль стены, сначала он уткнулся взглядом в декоративный столик, на котором все еще лежали осколки лампы, которую он так и не удосужился выбросить – лампу, которую, вроде как, Джейн выбросила – а затем он замер. На обоях, прямо там, где виднелось старое пятно крови, которое теперь служило единственным напоминанием о существовании Томаса, он мог рассмотреть объемные черты. Как если бы кто-то был достаточно упрямым, чтобы поклеить обои прямо поверх двери, стараясь стереть помещение по ту сторону из своей памяти. Дверь была здесь, перед ним, самая настоящая и покрытая слоем старых обоев в толстую полоску, а он не замечал ее в упор, до этого самого момента.       Ничего логичного в нем не пошевелилось       Он даже не попытался подумать о том, что двери там быть не может.       Тоби буквально подлетел к обоям и уставился на них. В висках неприятно застучало, пальцы сжались в кулак, а затем силой он заставил их расслабиться. Там была дверь, он видел эту самую дверь прямо сейчас, сквозь слой обоев и ничего не могло его в этом переубедить. Еще около секунды он медлил, уставившись, а затем поднял руку. Ладонь замерла напротив выступающей сквозь бумагу дверной арки, по началу он не решился прикоснуться. В висках снова застучало, голова потяжелела, и звенящая тишина снова раздалась в его ушах, звенящая до такой степени, что начинала оглушать.       Разве не этого он искал? Зачем теперь медлить?       Ты снова начал бояться подвала? Тогда ты действительно ссыкливый трус.       Пальцы впились в обои, и он резко их дернул – обои порвались с треском и пыль штукатурки посыпалась на пол белыми точками. Затем он вцепился в них снова, продолжая срывать со стены, словно в слепой ярости, к этому моменту стучало не только в висках – сердце гудело в груди, желудок снова скрутило, грозясь опорожниться в очередной раз. Тоби это намеренно проигнорировал, он видел темную дверь перед собой, пока его пальцы сминали куски обоев, которые он уже успел отодрать. Даже не пытаясь их смять, он швырнул их на пол, его плечи напряглись, поднялись и опустились, когда Тоби заставил себя выдохнуть через нос.       Дверь, которую он искал, сейчас восстала перед ним во всей своей красе. Старая, немного подгнившая, из темного тяжелого дерева – совсем такая же, как дверь за гаражом, ведущая в подвал его собственного дома. Как далекий «привет» из прошлого, которое не хотело его отпускать и как что-то, что перестало его пугать в один момент – что-то на грани детского страха и раннего взросления, о котором он никого не просил. Даже ручка такая же – ржавая, и он знал, что когда дотронется до нее, то на его руке останется оранжевый цвет и труха от отслаивающейся кусками ржавчины. И тогда он протянул руку, уверенности в этом движении не было никакой – пальцы обхватили дверную ручку, и он замер. Ладонь обдало несвойственным температуре дома холодом.       Что-то внутри него замерло. Это не было предвкушением. Это не было томительным ожиданием. Что-то совершенно детское, что-то, из-за чего в его голове каждый раз возникала тишина. Когда в детстве он пытался перебороть свой страх перед подвалом, то точно также мог долгими минутами стоять перед дверью – схватившись за дверную ручку и ожидающий, что он либо сейчас откроет дверь, либо что Лира сейчас выйдет из дома и заведет его обратно внутрь. Что-то между ужасом и отчаянием, когда ты дергаешь дверь и ждешь, что оттуда сейчас вывалиться монстр, который схватит тебя, проглотит и будет долго-долго пережевывать. Что ты будешь вынужден слышать, как ломаются твои кости, рыдать как девчонка и звать на помощь, но никто не придет. Или что сейчас ты откроешь дверь, а там не будет ничего.       Просто подвал.       И ничего страшного там никогда не было.       Он резко выдохнул через нос, потом снова вдохнул и зажмурился, но ручку не дернул. Ему нужно было еще несколько секунд, чтобы уговорить самого себя. Это выглядело жалко – он убил кучу народа, ему в затылок дышит тварь без лица, которой ему приходится скармливать человеческие трупы, но он боится открыть одну единственную дверь. Боится столкнуться со своим детским страхом, который уже однажды он смог перебороть. Боится, что сейчас он откроет дверь и там окажется монстр, который сожрет его живьем, пережует, проглотит и не подавится. Он уже давно не был ребенком. Он не был мальчиком, которого нужно гладить по голове и успокаивать, которому нужно как мантру повторять, что все будет хорошо. Но в его руках все равно ощущалась дрожь, глаза неприятно закололо, и он сглотнул – по глотке прошел неприятный спазм, из-за которого он не смог снова вдохнуть.       С усилием Тоби открывает глаза. Дверь подвала никуда не исчезла, и его рука с остервенением сжимала ржавую ручку, а затем он ее дернул.       И его обдало вонью.       Тяжелое дыхание окатило его гнилью. В желудке снова что-то зашевелилось, и ноги, казалось, приросли к земле. Его затрясло, потому что за дверью его ожидал не детский страх, но что-то намного хуже. Рука сильнее впилась в дверную ручку, и он не смог заставить себя отвести взгляда – что-то, напоминавшее толи глотку, то ли утробу, смотрело на него в ответ. Смотрело ли? Тоби не понимал, да и при всем желании точно бы не смог – думать не получалось, звон в ушах его оглушал. У живой массы, прятавшейся за дверью, глаз не было. Оно просто дышало, обдавало его гнилой вонью. И бесформенной сладостью. Это не конфеты, не чертов попкорн или что-либо еще. Просто сахар. Но это ведь даже звучало глупо – если оно может пахнуть сахаром, то почему бы ему не пахнуть сахарной ватой? Что еще пахнет сахарной ватой? Какая-нибудь ярмарка, может быть… цирк? Буйство красок и запахов, фокусы и трюки, танцующие и гогочущие клоуны, а еще… нет, соберись. Чем еще пахнет труп, Тоби? Помимо сахарной ваты.       Стена пошевелилась, будто делала вдох – ровная поверхность медленно округлилась, а затем также медленно выпрямилась. А потом это повторилось, но теперь это делала каждая стена в этом доме. Дом был живым. Он дышал. И выдыхал вонь – ту самую вонь, которая впиталась в его стены, которая пропитала собой каждый сантиметр и проникла в каждый угол. Дом дышал, как труп, из которого выходят трупные газы. Пол под его ногами застонал, протяжно и хрипло, доски заскрипели. — То-о-о-оби-и-и… — живая масса за дверью простонала его имя. Розовые мясистые стенки с хлюпаньем сократились, будто произношение его имени давалось дому болезненно, со страданиями. Тоби трясло, но он не мог заставить себя сдвинуться с места – только и мог, что смотреть на то, как оживший труп пытался говорить с ним коридором плоти. — Ты же зна-а-аешь, То-о-оби-и-и…       Тоби не знал. Он ничего не знал. Он не мог ничего понять, только стоять там, в полнейшем ужасе. Будто он снова был ребенком, который боялся открыть дверь подвала. Будто он был ребенком, который открыл дверь и понял, что на свете могут быть вещи намного хуже монстров, которые будут глотать тебя заживо, будто есть на свете вещи намного хуже ссорящихся родителей и старшей сестры, которая улыбается ему разбитыми губами. — Ты всегда-а-а знал, То-о-оби-и-и… — очередной вздох полный гнили ударился ему в спину и только тогда он смог резко обернуться.       Дверь спальни со скрипом покачивалась, при каждом вдохе она открывалась, при выдохе же закрывалась, но никогда полностью. Гнилостное дыхание обдавало его со всех сторон, его затрясло только сильнее и колени затряслись. Уши начинало закладывать, что-то резало глубоко в желудке, отдаваясь еще большей тяжестью глубоко внизу. Очень медленно, внизу, дверной проем обхватили пальцы – раздутые, зеленые, склизкие. Что-то по ту сторону издало тяжелый стон, пытаясь подтащить себя ближе к двери и тогда он сделал шаг назад, его нога оказалась балансирующей на пороге и в его спину ударился еще один вздох. Не ожидавший этого, Эрин вскрикнул, но вместо вскрика раздалось лишь шипение сквозь зубы. Он снова зажмурился, боясь открыть глаза. Боясь столкнуться с тем зеленым нечто, что стонало по ту сторону, чьи пальцы сжимали дверную арку.       А потом, сквозь звон в ушах, он услышал стук. Сначала аккуратный, почти робкий, но затем уже более уверенный. И когда он открыл глаза, то ничего не увидел. Только содранные обои, лежавшие на полу и белую пыль от штукатурки.       Будто бы ничего прямо сейчас и не произошло. Будто бы никогда не происходило.

***

      Когда Софи Кэтчпол услышала, как во дворе Джейн Доу хлопнула дверь, ее голова дернулась вверх и она уставилась в свое окно на кухне. Оно выходило на вид дома Джейн, и говоря откровенно, Софи не испытывала к ней ничего, кроме жалости – той жалости, которую люди обычно испытывают к бедняку, протягивающему руку, в надежде, что кто-то бросит в раскрытую ладонь мелочь. Софи вообще не имела привычки лезть в чужую жизнь, просто с Джейн это получалось так, что ее жизнь была сериалом, на который выходили окна ее дома. Она могла видеть, как медленно и апатично протекает жизнь Джейн – как ближе к вечеру она уходит на работу в вечернюю смену, как к ней снова заваливается ее парень наркоман, и многое другое, что с ней происходило. Жизнь Джейн была на ладони Софи и сама Софи не прикладывала никаких усилий, чтобы на это повлиять, хоть и на ее собственном месте другой человек наверняка бы поступил иначе.       Джейн сразу показалась Софи странной, как только сюда переехала. Ей потребовалось некоторое время, чтобы с ней подружиться, а когда она услышала ее историю про Томаса, то поняла, что Джейн была просто сказочной дурой, живущей в своем манямирке. Она не просто носила розовые очки, она прикрепила их к себе скотчем и для большей надежности закрепила суперклеем, иначе для Софи это и не выглядело. Она видела Джейн разной – видела ее веселой, когда она сидела на пороге своего дома и трещала по телефону со своей сестрой; видела ее уставшей, когда заходила к ней на работу, чтобы взять кофе на вынос; видела ее едва передвигающей ногами после долгих изнурительных рабочих смен; видела ее покрытой сливовыми синяками после того, как к ней заявлялся ее, так называемый, парень.       Самой Софи жаловаться было не на что – жизнь у нее складывалась наилучшим образом. В отличие от Джейн, которая едва сводила концы с концами бегая от столика к столику, Софи сидела в офисе бухгалтерии и считала чужие деньги. А через пару месяцев она и вовсе собиралась выйти замуж за парня, с которым она встречалась со времен старшей школы, и к которому должна будет переехать окончательно уже на следующей неделе. Если кто и проживал свою лучшую жизнь, то это была как раз таки Софи Кэтчпол. Будто бы это к ней в детстве пришла добрая фея-крестная, которая поцеловала ее в лоб и благословила удачей до конца жизни.       Она всегда считала себя лучше других, и активно это старалась доказать окружающим. Она осторожно намекала на то, что ее повысили на работе, осторожно сообщала о том, что ее жених уже планировал для них медовый месяц в условной Италии, о том, что свадьбу они планируют тоже с размахом. Правда такими вещами с Джейн делиться было совестно даже ей – будто бы это все равно, что помахать крупной купюрой перед лицом бездомного, а потом положить ее обратно к себе в карман. Жалость Софи никогда не считала хорошей чертой – жалость, как ей казалось, мешала. Мешала вообще во многих аспектах жизни, на самом деле – когда ты не можешь пройти мимо кота на улице, потому что тебе жаль этот лишайный комок шерсти; когда ты не можешь позволить себе кого-то уволить из чувства жалости, и так далее и тому подобное. Перечислять, на самом деле, не было никакого смысла.       Когда Софи недавно заходила в кафе, где работает Джейн, чтобы купить себе кофе во время своего перерыва, то она невзначай поинтересовалась, когда будет следующая смена Доу. Тогда коллеги Джейн странно на нее посмотрели, а стоявший за кассой парень тяжело вздохнул, пока вышкребывал со дна последние центы на сдачу. — Сегодня ее смена. — его голос прозвучал до ужаса утомленно, в нем также слышалась занудная скука, но взгляд его был прикован к последним монетам на дне лотка. — Но она не пришла. Опять. Наверное, опять киснет после Томаса. Даже трубки не берет.       Тогда в это ей слабо верилось. Потому что, даже зная то, насколько дерьмовой на самом деле была ситуация в жизни Джейн и то, каким иногда проходным двором был ее дом, она от чего-то не могла поверить в то, что она просто так взяла и не явилась на работу. Ее коллеги и сами не знали, где она пропадает, но по тому равнодушию, с которым они обсуждали ее отсутствие, становилось очевидно, что на самом деле это не слишком сильно их беспокоило. Будто бы они говорили о погоде. Будто бы ничего особенного не произошло. Просто Джейн в очередной раз избил ее парень, у которого вместо мозгов в голове гулял ветер и шипели подмоченные таблетки. Просто очередной дерьмовый день.       Почему-то это ее задело и когда она вернулась тем же днем в офис, это не давало ей покоя. На самом деле ей просто казалось, что у Джейн появился кто-то другой. Она видела пару раз какого-то странного парня, который шнырял около ее дома – выходил и входил туда, как к себе домой. Тогда Софи просто думала, что у Джейн наконец-то встали мозги на место и она наконец-то нашла себе парня, который не вытирает об нее ноги. Хотя Софи старалась не думать о худшем – ее это вообще не должно было волновать, говоря откровенно. Она была на работе, должна была делать свою работу и это должен был быть такой же обыденный и спокойный день, как и любой другой день ее пятидневной рабочей недели.       Но когда она пришла домой, то мысли не успокоились и она снова начала думать. Софи никогда не считала Джейн своей подругой – они были сделаны из разного теста и находились на принципиально разных ступеньках общественной иерархии. Софи просто иногда занимала ей денег, из жалости, по-соседски и знала, что Джейн всегда вернет их хотя бы недели через две – это в худшем случае. Джейн старалась возвращать свои долги как можно скорее. Софи всегда видела, как Джейн стыдно просить помощи, будто и сама Доу, понимая плачевность своего положения, ненавидела ту жалость, с которой на нее обычно смотрела ее соседка. Отец Софи всегда ее учил тому, что ей нужно помогать тем, кто слабее. Всегда говорил, что хорошее дело красит человека. В случае Джейн Софи не знала, было ли это дело по-настоящему хорошим или ей нужно было просто посадить Доу за стол и прямым текстом сказать ей прийти наконец-то в себя. Оглянуться вокруг и посмотреть на то, в каком дерьме она живет на самом деле. Сказать, что нет ничего хорошего в ее разбитой губе и фингалом под глазом, что она-то займет ей денег, но только если Джейн пообещает ей послать Томаса к чертовой матери и натравит на него копов. А потом, желательно, научится использовать свои мозги по прямому назначению и станет взрослее.       Когда Софи позвонила ей, то Джейн не взяла трубку. Потом она позвонила ей ближе к двенадцати часам ночи – даже когда понимала, что это было как минимум глупо – и снова столкнулась с ничем. Если бы у Софи был номер телефон сестры Джейн, то она бы позвонила и ей, руководствуясь своим неожиданным чрезмерным чувством обеспокоенности, которое, как правило, было ей совсем не свойственно. Но у Софи не было телефона сестры Джейн, поэтому ей оставалось только сидеть и мучительно ждать. Не бежать сломя голову как идиотка к ее двери, а сидеть и ожидать, что со временем это как-то само решится. Потому что Кэтчпол не была идиоткой – она прекрасно понимала, что соваться в логово зверя затея глупая. Может быть, не было у Джейн никакого нового парня, может быть Томас опять закончил свои хождения по пустыни и просто остановился у Доу на пару дней, из-за чего она и не выходила на работу. И тогда ее беспокойство, быть может, не будет безосновательным, но тогда уже будет нести опасность для нее самой.       Когда же сегодня, в свой первый выходной день, она услышала, как хлопнула дверь дома Джейн, то тупое беспокойство снова заскребло где-то под ложечкой. Она несколько секунд стояла напротив своего окна и щурилась, всматриваясь в задний двор Доу, словно это могло что-то прояснить, но, по правде, не прояснило ничего. Идти туда, по правде говоря, идеей было совсем глупой, безумно авантюрной и совсем того не стоило. Да и Софи не держала в своем календаре принципиально крайнюю дату, когда Джейн должна была вернуть ей деньги – будто бы теперь Софи действительно волновали те деньги, которые у нее заняли. Там не стояло красного кресла и не было подписано красным маркером «КРАЙНИЙ СРОК». Деньги Софи сейчас меньше всего волновали. Она просто ощущала, что это все было полным дерьмом, так еще и странным.       Когда она вообще в последний раз видела Джейн?       Вдруг Джейн на самом деле просто уже стала одним из тех сотен безымянных Джейн Доу, про которых иногда сообщали по телевизору или писали в газетных вырезках? Той, о которой уже скоро все просто забудут и последними людьми, которыми о ней будут помнить, будет ее семья. Потому что Софи, будучи предельно честной самой с собой, знала, что тоже о ней однажды забудет. Просто сотрет ее лицо из своей памяти, забудет ее голос и тот стыдливый вид, с которым Джейн просила у нее еще пару десяток долларов, чтобы просто дожить до своей следующей получки.       От этой мысли ей почему-то сделалось совсем не по себе. Будто бы забытая глубоко внутри совесть наконец-то напомнила о себе. Будто бы Джейн должна была быть не просто соседкой а, хотя бы, приятельницей. Словно Софи действительно должна была быть менее равнодушной и все же должна была вбить в голову Джейн идею о том, что ей нужно было бы послать Томаса к чертовой матери и взяться за голову. Может быть Софи стоило хотя бы немного сблизиться с Джейн и даже позвать ее на свою свадьбу, а не делить их обеих на ступеньку повыше и ступеньку по ниже. В конце концов, с таким раскладом, кто-то в любом случае вытирает об них ноги. Насколько бы горделивой ни была Кэтчпол, она обладала достаточным уровнем понимания, чтобы знать, что даже она не была примером для подражания и не была хороша во многих вещах.       Джейн была дурочкой. Не поспоришь. Но Софи ведь была умнее. И может быть ее отец правильно вдалбливал ей всю жизнь, что слабым нужно помогать. Может быть, в этом и была суть – не просто давать ей денег, как какой-то бездомной, а буквально протянуть руку помощи. Они могли бы стать подругами. Софи могла бы ее вытащить.       Какие глупые мысли посещают ее в последнее время. Она саму себя уже не узнает. Ей даже начинало казаться, что она перестает узнавать себя в зеркале – такое было с ее мамой. Софи стала ощущать ее внешне немного чужой, когда ее лицо немного округлилось и ее она начинала жаловаться, что у нее ломит спину, а одежда ей становится мала. За то она стала, как казалось, более сочувственной и нервничала по любому поводу. Софи отдернула себя от этой мысли и снова взглянула в окно, рассматривая задний двор Джейн в очередной раз – и снова там ничего не изменилось. Никого не было видно, а человека, вошедшего в дом, она рассмотреть не успела. Возможно, это была Джейн. Возможно, это был Томас. А возможно это был тот парень, который ошивался возле дома Джейн в последнее время.       Она протерла руки кухонным полотенцем, которое после этого бездумно бросила на спинку стула. В конце концов, дома у Джейн кто-то был, следовало логически поразмыслить, чтобы понять, что Джейн наверняка находится там же. Софи замерла возле стула, сжимая и разжимая свои кулаки. Совесть от нее не отступала и Кэтчпол тихо проклинала себя за то, что вообще начала обо всем этом думать. Ей было проще, когда она существовала в своем спокойном мирке и ее единственным поводом для беспокойство было то, сколько картонных коробок ей нужно, чтобы сложить туда свои вещи, чтобы потом перевести это все в дом своего жениха. Она сразу же начала убеждать саму себя в том, что на самом деле ей просто стоит нанести простой соседский визит – как минимум на прощание, потому что на следующей неделе она будет слишком занята, чтобы попрощаться с Джейн лично.       Как же глупо все это было. Софи это действительно ненавидела.       Она вышла из кухни и прошла вдоль коридора, схватив свое пальто с вешалки и стряхивая с ног тапочки, чтобы натянуть кроссовки – в голове все еще крутилась назойливой мухой мысль о том, какую в действительности глупую вещь она делает. Она может прикрыть это тем, что пришла просто уточнить, когда Джейн будет возвращать долг. Или действительно просто хотела по-человечески попрощаться, прежде чем окончательно переедет и не будет видеть с Джейн так часто, как это было раньше. Если частоту их встреч вообще можно было охарактеризовать как «часто». Софи не стала запирать дверь, когда вышла из своего дома, она отдернула рукав пальто, спускаясь по скрипучей деревянной лестнице веранды, а потом завернула вдоль дорожки к дому Джейн. У нее была еще целая минута, чтобы отговорить себя от глупой идеи, однако она этого не сделала. Вместо этого она обнаружила себя стоящей напротив двери дома Джейн, помедлила, но в итоге ее сжатая в кулак рука приподнялась, чтобы постучать.

***

      Тоби быстро затолкал содранные со стены обои под столик, будто это как-то могло скрыть то, что он только что разодрал стену. Шум в ушах постепенно затихал, но сердце все еще бешено стучало. Его снова передернуло – он закинул голову назад и из его глотки раздался щелкающий звук, пальцы сжали воздух и на секунду его глотка сжалась слишком сильно. Собственное тело в одно мгновение решило его придушить – у него не получилось сделать вдох, но через секунду это прошло, он издал сдавленный стон, когда резко отдернул голову вниз. Ладонь расслабилась, снова сжалась, а затем снова расслабилась. В голове была каша – только что произошло очередное странное дерьмо, а теперь он был вынужден тащиться к входной двери, чтобы посмотреть, кого принесло на этот раз.       На самом деле это было плохой идеей. В его голове все перемешалось – ему сейчас было не до того, какая идея была плохой, а какая напротив, хорошей. Сейчас, на самом деле, вообще очень многие вещи не имели никакого значения. Он слишком сильно расслабился. Его ноги кое-как тащились по полу, обувь обтирала половицы, оставляя за собой полоски, когда он подошел к двери и обхватил пальцами дверную ручку. Несколько секунд он просто стоял, прислушиваясь к шуму за дверью, а потом медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. Ручка медленно повернулась и с щелчком дверь приоткрылась, он выглянул в образовавшуюся щелку и прищурился, когда его на секунду ослепил дневной свет. — Эй, я, э-э-э… — блондинка по ту сторону двери замялась. На ее лице читалось удивление, в конце концов, она в лучшем случае ожидала увидеть Джейн, а не взъерошенного придурка, который выглядит так, будто не спал последние недели две. — …Я Софи. Софи Кэтчпол, живу тут по соседству. — она махнула головой в сторону соседнего дома. Ее имя показалось ему знакомым – наверное Джейн ее упоминала, и как минимум была с ней знакома, раз уж была соседкой. Софи, в свою очередь, привстала на носочки, пытаясь заглянуть за Тоби, но его рост ей этого не позволил. Он уставился на нее. — Я просто хотела, м-м-м… поговорить с Джейн. Вот. Просто я скоро переезжаю и-и-и… — Д-Джейн на ра-работ-те. — Тоби отрезал это сухо и без энтузиазма, на лице Софи отразилось удивление, и он мог заметить проблеск недоверия в ее взгляде. Она смотрела на него с подозрением. Будто бы на самом деле он лично прикончил бедняжку Джейн и припрятал ее труп где-то глубоко в доме. — И все же, может я могу, ну… — она сцепила свои пальцы в замок, перекатываясь с носков на пятки ног, выражая этим свое нетерпение. Тоби склонил голову набок, не сводя с нее взгляда и она, кажется, начала нервничать сильнее, но отступать не собиралась. — …зайти? Мне просто нужно было кое-что забрать и, ну, знаешь… как я сказала, я скоро переезжаю и у меня не будет много времени, чтобы уделить этому минутку в обозримом будущем.       Она приподняла брови. Нервничала. Тоби тоже нервничал, но стоявшая перед ним Софи Кэтчпол не была этому виной. Он нервничал по совершенно иной причине. Немая пауза между ними затянулась, а потом Эрин выдохнул через нос и растерянно кивнул. — Да… д-да, мо-мож-жешь зай-зайти. — он отошел, открывая дверь. Свободная рука потерла затылок шеи, и он почти стыдливо уронил взгляд в пол, а затем прокашлялся, будто это как-то могло помочь ему от заиканий, и продолжил. — Правда у нас т-тут проб-блема, — он замялся, пытаясь придумать оправдание этой вони. Раз уж подвала на самом деле не существовало. — Тр-трубы прорвало. Вонь жу-жуткая. — Ничего-ничего, и не такое случалось. — Софи покивала, однако, когда дверь приоткрылась достаточно, ее лицо скривилось, давая понять, что на самом деле это не было таким уж «ничего», как она попыталась его заверить.       Софи подняла руку и прижала рукав пальто к своему носу, Тоби проследил за ней взглядом. Она двигалась осторожно – сначала сделала пару неловких шагов внутрь, осматриваясь по сторонам, а затем посмотрела и на него – окинула его взглядом, и он отвернул голову в сторону, еще раз убеждаясь, что опять сделал глупое дерьмо, о котором потом определенно точно пожалеет. Однако он также знал, что все еще был сильнее худенькой блондинки, которая шла по дому крадучись, словно олень. Свернуть ей шею не будет проблемой. Приложить ее головой о столик не будет проблемой. Задушить ее не будет проблемой. Просто прикончить ее не будет проблемой. Даже если это в итоге создаст только больше проблем. Но он будет решать эти самые проблемы постепенно.       Когда Софи скрылась в гостиной, Тоби выдохнул и прижался лбом к двери, прикрывать которую он не спешил. Свежий воздух позволил ему ощутить себя лучше, хоть и не избавил от тяжести в животе, но мысли в голове постепенно приходили в порядок. Он хотел, чтобы все это просто закончилось – галлюцинации начинали приобретать какую-то ужасающую интенсивность. Ему и до этого было не лучше, сейчас же, казалось, его крыша ехала с завидной скоростью, чему он не был рад. Такое всегда происходило, когда близились холода. Как птицы мигрируют на юг, так и симптомы шизофрении дают о себе знать все сильнее. Он всегда думал, что был в состоянии с этим справиться, но сейчас понимал, что усталость берет над ним верх и с каждым днем все становится только хуже. Не далеко было до дня, когда он начнет вредить себе – даже если боли он не ощущал, это не значило, что его подсознание не захочет с ним разобраться поскорее.       Скрип половиц снова послышался за его спиной, он не обернулся. А потом они удалились вдоль по коридору, в сторону спальни. В этот момент он схватился за дверную ручку сильнее и ударился лбом о лаковую поверхность двери, выдохнув, постоял так еще секунду и закрыл входную дверь. На тот случай, если Софи увидит то, что не должна видит. На тот случай, если ее взгляд зацепится за ошметки Томаса, засохшие на лампе, если ее взгляд упадет на обои, измазанные запекшейся кровью, которые он затолкал ногой под столик. Он зажмурился, словно сейчас должно было что-то произойти – он ожидал, что сейчас, возможно, он снова что-то увидит. Может быть Софи окажется не настоящей и сейчас, когда он откроет глаза, то увидит не Софи, а кого-то другого. Изуродонного. Ковыляющего к нему, как зомби из дерьмового фильма. Булькающего растерзанной глоткой. Что угодно.       Он прислушался и сначала не услышал ничего, а потом осмелел и открыл глаза. Во рту пересохло и почему-то в висках снова застучало. Что-то было не так, но понимание до него не доходило, он повернул голову и услышал, как скрипят позвонки в его шее, а из груди на мгновение у него выбило дыхание. Софи стояла в дверях спальни, ее рука цеплялась за дверной проем и ему показалось, что она сейчас потеряет сознание, колени у нее подкашивались, а ногти сильнее впивались в дерево. Беспокойство зароилось внутри и ощущая, как его ноги снова стали ватными, он неуверенно подошел ближе. Пол под ногами протяжно заскрипел, но Софи даже не обратила на него внимания, ее взгляд впился в одну точку на полу, но пока что он не мог понять, куда она смотрит. — Эй, ты в п-п-по-порядк-ке? — Тоби дотронулся до ее плеча, когда подошел ближе и Софи ожила.       Она вскрикнула, оттолкнувшись от дверного косяка, запуталась в своих же ногах и споткнувшись упала, приложившись спиной о стоящий позади столик. Осколки лампы упали на пол вместе со столиком, Кэтчпол мигом захныкала, отползая и трясясь, не сводя взгляда на него. Теперь она смотрела на него как на дикого зверя. Она попыталась что-то сказать, но из ее глотки вырвался булькающий звук, и она отползла дальше по коридору, от неожиданности Тоби замер, смотря на нее. Он был готов к чему угодно – к вопросам про вазу, к ободранным обоям, к пыли, которая тонкой пленкой покрывала весь дом, но не к неожиданной истерике. Софи рвано вздохнула и на секунду ее взгляд метнулся к спальне, а затем к Тоби, который не мигая уставился на нее.       Взгляд Софи метался от спальни к Тоби и обратно, а потом она снова закричала. Ее ноги заскользили по полу, когда она нелепо вскочила и бросилась к входной двери, но Тоби за ней не последовал, хоть ее убийство и было первой мыслью, которая посетила его голову, стоило Кэтчпол только объявиться на пороге. Он уставился на пол спальни и понял, почему Софи замерла. Почему она закричала и почему уставилась на него так, будто его неожиданно вывернуло наизнанку. Он понял это в одну секунду, потому что сейчас, когда кто-то другой стал свидетелем неприглядной правды, его сознание уже больше не могло игнорировать слона в комнате.       Потому что он не мог придумать там паука. Он не мог придумать там сороконожку. Ничего такого, что могло бы так сильно испугать Софи, которая к этому моменту с визгом вылетела из входной двери. Он не мог вообразить там ничего логичного, потому что реакция Софи на него была не логичной. Если бы там было насекомое или что-то другое, она бы не смотрела на него так. Она бы не бросилась к двери и не кричала бы, словно ее вот-вот собирались прикончить – что, в прочем, Тобиас изначально и планировал.       На полу лежала Джейн. Или то, что должно было ее напоминать.       Мясная масса, скорее. Вздутая, опухшая, налитая отеками и надутая как шар, в ней уже не узнавались знакомые черты. Ее кожа приняла зеленый оттенок, болотный, если так можно было это назвать, в некоторых местах она уже начала постепенно чернеть. Черные волосы поредели, прядями и единичными волосками они раскидались по полу, некоторые липли к ее склизкой, блестящей коже, которая мало по малу начинала отслаиваться. Он видел шевеление в ее животе, и был уверен, что там наверняка длинными белыми рядками сережек распределились опарыши, которые неторопливо поглощали кашу из гноя и тухлятины, которая некогда была ее внутренними органами. Вывалившиеся из водянистых век глаза уставились в никуда – то ли в точку в стене, то ли насквозь, сказать уже было невозможно, вместе с этим раздувшийся до невероятных размеров язык торчал из ее рта. Под трупом образовалась темная масса – то ли трупный гной, который вытекал из ее тела, то ли остатки того, что когда-то было содержимым ее кишечника и мочевого пузыря.       Сначала Тоби ее не узнал. Это была просто распухшая туша, признать в которой человека было уже невозможно. Он даже уже не мог сказать, точно ли это было правдой или его воображение снова играло с ним в злую игру. Тоби даже не понимал, была ли она действительно мертва или все еще жива – все из-за шевеления в ее распухшем животе. В темной массе под трупом что-то шевелилось, белые и совсем крохотные черви, которые своими жадными ртами глотали то ли гной, то ли фекалии. Это не было похоже на Джейн. Он не мог представить себе, как лежащая на полу масса еще пару дней назад брала его за руки – теперь, когда мысль об этом возникла в его голове, он мог представить только то, как эти надутые пальцы обхватывают его ладони, и как с позеленевших рук слезает кожа вместе с ногтями.       В голове пронеслись картинки. Вот его руки трогают поредевшие черные волосы, которые вываливаются клочьями из водянистого скальпа, вот набухшие зеленые губы прижимаются к его собственным, когда она его целует. Тяжесть в желудке, существовавшая там с самого утра, нашла свой выход, он обхватил пальцами дверной косяк и больше не стал уходить, его снова стошнило, себе же под ноги. Он снова увидел ядрено-желтую желчь, будто та только и ждала момента, чтобы напомнить о себе спустя долгие недели, с того самого вечера в лесу, когда его бок вздулся.       Он открыл рот, хватая воздух, а потом зажмурился, чтобы не смотреть на мясную массу, покрытую черной сеток гнилозных вен, кровь в которых свернулась и больше не текла, просто стояла там, как вода в забродившем озере. Труп, лежащий в спальне, не должен был быть телом Джейн, но кроме нее это тело не могло принадлежат никому другому. Это даже нельзя было назвать телом. Просто туша, куча гнилого мяса, как те, что висели на крюках и гнили под летним солнцепеком, или как те, которые часами могли висеть в морозильных камерах мясных магазинов, просто ждать своего часа и ждать своих опарышей.       Правда лежала на поверхности все это время и то, как долго его сознание умудрялось поддерживать образ Джейн живым, было почти чудом. В конце концов, кто вообще в состоянии уснуть после того, как твоего гребаного парня прикончили на твоих глазах. Кто вообще будет в состоянии просто взять и позволить себе уснуть. Ответ напрашивался сам собой.       Джейн просто закрыла глаза в тот вечер. И больше никогда не проснулась.

***

      Кристиан Сик прижимает платок ко рту, когда его снова содрогает кашель. Дышать внутри все еще было невозможно, эта вонь ощущалась даже снаружи. Когда он только прибыл на место, то первое, что он увидел, это то, как одного из «зеленых» рвало возле забора, прямо в кучу листьев, стоявший рядом с ним коллега хлопал его по спине, Кристиан уже точно знал, что этого парня на деле они уже не увидят, его отстранят. Когда-то и с ним такое произошло – много лет назад, на самом деле. Когда ты впервые сталкиваешься с трупом, которому далеко не один день, то первое, что навсегда врезается тебе в память это отвратительный запах, который становится ни с чем не спутать в последствии. Чаще всего такие вот «подарочки» представляют из себя стариков, за которыми некому было ухаживать, людей с заболеваниями или самоубийц, которые в итоге были просто никому не нужны. О них всегда вспоминают, когда становится слишком поздно – то любимая бабушка не ответила на звонок, то в больнице давно не видели, то неожиданно перестал выходить на работу и не берет трубки. Либо по вони, которую со временем становится невозможно игнорировать.       Кристиан знал Джейн Доу, но не настолько близко и хорошо, чтобы открыто отказываться от неожиданно всплывшего дела. Это было неприятной находкой, как находить «подснежники», которые неожиданно напоминают о себе, стоит растаять зимним сугробам – и такие тоже на его долгой памяти встречались. Чаще всего такие дела закрывались и забывались – тело есть, убийцы нет. Это могли быть алкоголики, которые напившись просто падали замертво и замерзали насмерть, а могли быть бездомные, на последнем издыхании, которые встречали свой конец в середине января, когда в праздничной суматохе никому не было до них дела.       Джейн не относилась ни к чему из этого. У нее была работа, крыша над головой, были родственники, которым не было на нее плевать, а еще она была молодой здоровой девушкой и не страдала от суицидальных наклонностей. Они иногда болтали в кафе, где она работала, куда он забегал по средам и пятницам, чтобы дежурно позавтракать глазуньей с беконом и тостами, а потом обязательно брал что-нибудь с собой на работу, обычно их фирменные пироги с мясом, а еще стакан кофе. Последний раз он видел ее вечером пару недель назад, когда она чуть не опоздала на работу, его тогда обслуживал другой официант и пообщаться они не смогли. Он не расстроился – это было вполне себе обычным явлением, да и ему, мужчине в годах, ни к чему было расстраиваться из-за того, что молодая девушка не смогла составить ему компанию за их привычной короткой болтовней между делом.       Она всегда спрашивала, как его здоровье, иногда он рассказывал ей о том, как его беременная дочь носится как курица с яйцами, потому что не может определиться, какую мебель хочет для своего ребенка и как его назовет – сегодня ей нравилось имя «Джош», уже завтра она хотела назвать его в честь отца, то есть «Кристиан», а потом она и вовсе почему-то решила, что имя «Виктор» ей нравится намного больше. Джейн обычно посмеивалась и кивала, говоря, что ее сестра, Зои, которая недавно родила, тоже не могла успокоиться и постоянно носилась как юла, пока была беременна. Она была славной девушкой, а славные девушки, как правило, не должны умирать в таком раннем возрасте. Родители вообще не должны никогда хоронить своих детей. Кристиану было не в первые сообщать родителям о том, что им придется хоронить своего собственного ребенка, но от этого с каждым разом легче ему никогда не становилось. — Как думаете, — рядом возник Шон, с которым Кристиан работал последние два года, после того как его прошлый напарник слег с инсультом и больше не мог продолжать работу. В его руке блестела фотокарточка, на которой был запечатлен упавший столик, но большую часть занимали именно шмотки обоев, рядом с ними стоял желтый маркер, на котором черным было выведено «H-1», обозначавшее коридор как место и цифру как номер улики. — Он пытался замести следы или… — Вряд ли, — Кристиан буркнул, взглянув на фотографию ближе, а потом снова прокашлялся в платок, прищурив глаза. — Дурное решение. Хаотичное. Скорее нервный срыв. У психов голова другим забита, таких вот так просто не поймешь. — он выпрямился и оглянулся на дом, стоящий позади него. Прямо сейчас там группа экспертов пыталась упаковать раздутое зеленое тело в черный мешок так, чтобы оно не развалилось на составляющие на ровном месте. Он отвернулся и пальцем махнул на фотографию. — Уже занес в протокол? — Фотографии сделал, — Шон взглянул на фотографию в руке, а потом перевел взгляд на протокол, который был прикреплен к планшетке, которую он держал в другой руке. — В протокол еще не внес.       Кристиан кивнул. — Свидетель? — Пытались провести первичный опрос, но возможности нет. Она едва может говорить, медики пытаются привести ее в чувства. — проговорив это, Шон поправил очки, которые съехали ему на переносицу и оглянулся на соседний дом, ноги Софи Кэтчпол торчали из машины кареты скорой помощи, пока возле нее стояло два медика. Она все не успокаивалась, заикалась и плакала.       Это значило, что Софи Кэтчпол, скорее всего, увезут в больницу, пока она не придет в чувства – для Сика это значило, что он потеряет время, а также может потерять важные детали. С другой стороны, поделать с этим было ничего не возможно, по той простой причине, что шокированный свидетель им сейчас ничем не поможет. Тогда Кристиан тяжело выдохнул, почти прохрипел, а потом сложил платок и неспешно убрал его в карман своего пальто, на который потом положил ладонь, уже по привычке – ожидая, что платок может снова ему пригодиться в ближайший момент. — Оформляй протокол, — он выдохнул, кивая на планшетку в руках Шона. Дело было странным, но казалось, не выходящим за рамки привычных странностей, с которыми ему приходилось встречаться раньше. Просто очередной псих. Просто очередной труп. Просто очередное дело. Просто очередная оборвавшаяся жизнь. Со временем ты перестанешь придавать значение таким вещам, они просто существуют и все, что ты можешь делать – искать зацепки, пока что-то не приведет тебя красной ниточкой к ответу. Или пока не истечет время, после которого дело станет очередным «висяком». — Тело – в морг. Свидетель – в больницу.       Шон кивнул, тогда Кристиан снова окинул взглядом задний двор, в котором они стояли. Кристиан проследил взглядом виднеющуюся в дали лесополосу, а затем прочистил горло и слегка повернул голову в сторону Шона, не сводя взгляда с частокола деревьев. — Шон, — обратился Кристиан, его взгляд был прикован к высоким облезлым верхушкам. — Сколько, ты сказал, патрульные прошли в лес? — Он кивнул в сторону лесополосы, Шон проследил жест взглядом. — Триста метров. Лесополосу прочесали. Ничего не нашли. Дальше не пошли, решили дождаться вас. Шустрый для психа. — Последние слова помощник пробормотал себе под нос, заставив Сика поморщиться. — Шустрый. — он неохотно согласился. Что-то за деревьями, казалось, пялилось на него в ответ, покачивалось, словно чернота меж высоких стволов постепенно сгущалась, на затылке зашевелились волосы. Будто бы он смотрел на кого-то, или, скорее, что-то, чего не мог понять в полной мере – как когда, вглядываясь в темноту ты ощущаешь на себе чужой пристальный взгляд. — Сик? — Шон взглянул на детектива из-за планшетки и приподнял брови. — Увидели чего? — Нет, ничего. — Кристиан мотнул головой, а потом тяжело выдохнул через нос и его плечи опустились. Когда он вернул взгляд обратно на стену облысевших стволов, то там ничего не было. Только деревья. Всегда только деревья. Он привык к тому, что на старости лет ему начинало что-то мерещиться. Характер работы этому сопутствовал. — Сообщу родственникам. — он кратко подытожил, дернув лацканы своего пальто и отвернулся, Шон кивнул, а потом перевел взгляд на дом.       Ему и самому не хватало смелости, чтобы вернуться внутрь и снова столкнуться с группой криминалистов, которые пытаются уложить раздутое тело в черный мешок.

***

      Холода наступали. Лес преобразился, но по своей сути ничего не изменилось. Сегодня кто-то умер и мир не остановился, время продолжило свой естественный ход. Пробираться по лесной закиси было привычно легко, вытянутая фигура сливалась со старыми сморщенными кронами, вектора, как и всегда, мимикрировали под скрюченные ветки, для Него ничего не изменилось. Маленькие человеческие трагедии Его никогда не трогали, не задевали внутри ничего. Когда единственное, что тебя волнует – почти физическая внутренняя пустота и бесконечный голод, вещи не имеют для тебя никакого сакрального и глубокого значения. Ты думаешь голодом, не головой. Иногда ты следишь, как паук в патине, и просто ждешь. Сегодня мотылек попался в сеть, завтра сеть порвется, и ты просто подлатаешь ее, снова будешь сидеть и ждать, пока вытянутые кривые лапки будут перебирать паутину, ожидая натяжения.       Листва не стонала и не хрустела, когда Он передвигался. Лес не пытался выплюнуть Его как нечто чуждое, напротив, поглощал и делал частью себя, как любой другой лес в любом другом штате этой страны, как сотни других лесов, в которых Ему доводилось бывать раньше и в которых еще доведется. Человеческий век короток, люди слабые и хрупкие, умирают легко, сопротивляются мало, маленькие идеальные жертвы и что-то, что ненадолго заполнил сосущую черную дыру, которая образовывалась всякий раз, когда голод обострялся. Голод никогда не уходил полностью, лишь становился немного терпимее, и это при всем том терпении, на которое такое существо как Он вообще было способно.       Маленькая драма Тоби забавила. Хотя и полноценно испытывать какого-либо веселья Он способен не был – это скорее было как наблюдение за муравьями, которые бегают в стеклянной коробке, выстраиваются шеренгами и туда-сюда тащут мелочь, которую ты им подбросишь. Люди для него давно понятны, в отличие от их эмоций, но паттерн у них тоже был – когда испуганы, то бегут; когда очарованы, то подходят, а некоторые авантюристы и вовсе могут заявиться лично, наивно полагая, что смогут выстоять, когда темная фигура вытянется перед ними. Но суть всегда одна – они кричат во всю глотку, как только вектора до них дотягиваются.       Слендермену чужды человеческие эмоции, сентиментальность – тем более. К своим инструментам он, в лучшем случае, относится снисходительно, терпимо. Тоби не был исключением из этих правил, хоть и заинтриговал его этой попыткой игры в нормальность, которая была чужда Тикки с самого его появления на свет. Он давно его приметил, еще когда Тикки думал, что когда он плачет под пыльным столом, то никто этого не видит, когда никто не обращает внимания и не знает. Он не был особенным в понимании Безликого, хоть и по своей сути особенным был во многих смыслах. Он был как ходячий банкетный стол для твари, которая прибирает к свои рукам всех особенных, которых принято считать глубоко несчастными. Игры в человечность для Него чужды, хоть и для поддержания чужой иллюзии он и может позволить себе показать несвойственную Ему человечность.       Тикки был на лысеющей опушке, его фигуру было хорошо видно, несмотря на обволакивающую ночную тьму. Он привалился к повалившемуся стволу, поросшему мхом, закинув руки на свои колени и тупо уставившись в одну точку – в этом не было отчаяния, только отрешенность, которую Он уже видел на лице прокси, когда ему впервые пришлось сбегать из своего собственного дома. Это как очередная точка невозврата, после которой каждый раз все начиналось заново, очередной побег от себя, очередной побег от реальности. Глупо настолько же, насколько пытаться убежать от своей тени – бесполезно, с приходом ночи твоя тень везде и нигде одновременно.       Чья-то рыжая голова выглядывала по ту сторону ствола, когда Безликий подобрался ближе, но не обратил на нее внимания, уперев взгляд в Тикки. Его плечи подергивались, пальцы сжимались и разжимались, щека была вымазана в крови, как и одежда, на выступающем из ствола обломке ветки виднелась кровь, а череп рыжей головы был раскрошен в мелкие осколки – не нужно иметь много ума, чтобы догадаться, что тут произошло. Ему все равно в каком виде потреблять человеческие тела. С раздробленной головой, переломанными костями, живые, мертвые – не имеет значения. До тех пор, пока они свежие.       Из плеча Тикки торчала ручка складного ножа, но он, кажется, этого даже не заметил. Человеческие тела хрупкие – любое ранение легко может их свалить, что не так давно чуть и не произошло с Тоби. Люди слабые, эта хрупкость была постоянным напоминанием о их коротком веке, но совсем не трогала Тонкого Человека. Один из его векторов почти лениво протянулся, а затем, подобно щупальцу, обхватил ручку и резко выдернул нож. Тоби даже не поморщился, его плечо дернулось, на ткани быстро распространилось красное теплое пятно, пахнущее ржавчиной и солью, но реакции никакой не последовало. — П-рой-йдет. Всег-гд-да пр-прох-х-х-ходи-дит. — Тоби проговорил это заикаясь и Безликий склонил голову набок.       Ему было безразлично, что себе повторял Тикки, главное, что он снова делал свою работу. Уже скоро его след здесь простынет, возможно он окажется в Канзасе, а может быть и в Юте. Не так важно, как до туда добираться. Слендермен, как бы он ни относился к своим инструментам, предпочитает, чтобы они работали исправно, и пока они работают, так просто другим он их не отдаст, они вынуждены бродить по кругу и делать то, что он хочет. Пока не сломаются. И тогда они станут просто очередным телом, которое ненадолго облегчит сосущую внутри него пустоту.       Тоби был хорошим инструментом. Боли он не чувствовал, его чувство самосохранения было притуплено, и он был готов лезть на рожон, не ощущая при этом дискомфорта. Этим он Ему и нравился, конечно, по-своему. Тикки – одна из самых приятных вещей, которыми он обладал в последнее время, заменить такую будет далеко не просто. Не каждый день можно найти такой подарок – целый послужной список проблем с головой, которые просто позволяют легче его контролировать, еще и всякое отсутствие боязни боли, которую чувствовать он даже не способен. Это их самую малость роднило – Тонкий Человек тоже не чувствовал боли, а еще вряд ли мог бы умереть по-настоящему. Скорее уйти в другую плоскость, разуму человека совсем не понятную и невозможную для осознания, но никогда не умереть.       Сидящий перед ним мальчишка такой не единственный инструмент. Есть и другие. Но он, пока что, лидирующий фаворит, даже несмотря на то, что на какое-то время забылся. Обычно Он не прощает таких вещей, но в этот конкретный раз может спустить это с рук. В конце концов, это вызывало некоторое чувство мрачного удовлетворения, когда он продолжал существовать в одном доме с гниющим трупом, разговаривать с ним, делать вид, что все в порядке. Он наблюдал за ним. Всегда наблюдал, даже когда Тоби был не смышленым ребенком и прятался под пыльным столом, думая, что этого никто не видит и никто об этом не знает. Но Слендермен знал все, он наблюдал за ним еще задолго до того, как его сестру смяли подушки безопасности и ее изуродованный труп начал преследовать его в кошмарах.             Да, Тоби. Пройдет. Всегда проходит.       Тикки ничего не ответил. Он подбоченился, а потом поднял руку и дотронулся до своего плеча, следом взглянув на пальцы, перекрасившиеся в маслянистый красный. Его кадык дернулся, когда тот сглотнул, а потом он резко выдохнул через нос и снова свесил руки с колен. Полиция, как стая бродячих псов, прочесывала леса, надеясь наткнуться хотя бы на один единственный намек, который сказал бы им, что убийца Джейн Доу был где-то поблизости. Но здесь, прямо сейчас, его не было – его уже нигде не было, он давно пропал в скребущем изнутри голоде Тонкого Человека, перед которым сидел простой, в своем понимании, больной человек.       Раны рано или поздно снова затянутся. Тоби обо всем рано или поздно забудет. Джейн Доу станет просто еще одним голосом из глубин его черепной коробки, даже если Он видел, что сознание Тоби все еще играло с ним злую шутку – то, как он воровато косился в сторону, будто видел там кого-то, а затем с нарочитой небрежностью и упрямостью упирал взгляд в сырую землю, чтобы не сталкиваться с пустотой взглядом. Она просто станет еще одним образом и иллюзией, которую можно будет использовать, чтобы им манипулировать. И так будет до тех пор, пока ее образом окончательно не смоется из его головы, в итоге превратившись в гниющий труп, пожираемым опарышами.       Как девочка с торчащим куском стекла из головы, которая время от времени напоминала ему о себе.       Это все пройдет. Всегда проходит.