Жизнь из Смерти

Непроглядная тьма и непрерывный звон в ушах стали временными спутниками Хантера. На задворках сознания он понимал, что нужно лишь открыть глаза усилием воли, но желание вновь погрузиться в глубокий сон перевешивало. В императорском ковене учили, что никогда нельзя сдаваться, но что теперь есть императорский ковен? Что есть все эти уроки, если не пустой звук? В сознании всплыли моменты — совместная игра в летное дерби, дом семьи Носеда, прогулки по вечернему Грейвсфилду, гребля на каноэ, первая работа со швейной машинкой и, конечно же, лица всех друзей. Где они были сейчас? И где был сам Хантер? Негромко, но тяжело простонав, он все же раскрыл глаза. Яркий свет от волшебной лампы причинил боль и мгновенно ослепил Хантера. Вакханалия красок в этом закрытом, таинственном месте вынудила его вновь зажмуриться. Однако кое-что он все-таки понял, предостерегая самого себя — он в пещере. Нужно оставаться смелым и внимательным. Вторая попытка окончательно очнуться увенчалась успехом. Глаза практически полностью привыкли к свету, и даже более — помещение показалось мрачным и тусклым по сравнению с миром снаружи. Звон прекратился, и Хантер понадеялся услышать гробовую тишину, но вместо нее было пронизывающее разум хлюпанье. Хантер помнил этот звук, но надеялся, что никогда больше с ним не столкнется. Что ж, не всем надеждам суждено сбыться. Хлюпанье заполнило все существо Хантера, словно кипящие воды обволакивали вещи из человеческого мира, постепенно разъедая их. Обоняние обострилось, и Хантер почуял трупный запах. Смерть сложно было перепутать с чем-либо еще. Хантер вытянулся стрункой, его первая мысль — бежать без оглядки, подобно мистическому животному из человеческого мира — волку, но, дернувшись, он осознал, что прикован к стулу. Паника охватила его, сдавливая горло тугим ошейником, перекрывая кислород. Перед глазами плыло. — Здравствуй, Хантер. Вижу, ты уже проснулся, — сладким нектаром до боли знакомый голос проник в голову и нежно окутал комок из спутавшихся мыслей. Это был Белос. Он все-таки нашел Хантера и загнал его в ловушку. Но во всей этой какофонии именно его голос оказался спасением, способнным подарить кратковременное забвение. — Я рад, что ты пришел в себя. Я столько для тебя подготовил. Надеюсь, ты оценишь мои старания по достоинству. Не пещера, но эшафот, а Белос — судья и палач. Хантер знал, что это не доброе представление, поставленное по сказке детского автора, а спектакль-гиньоль. Так было прежде и так будет во веки веков, покуда Филип Уиттебейн был жив и ступал по околдованной земле. В его фантазиях она была выжженной и затопленной в крови. Фигура, окутанная магическим светом, блистательная, словно святой из человеческой религии, повернулась и одарила Хантера добродушной и мягкой, словно лепестки роз, но жгучей, подобно крапиве, улыбкой. Бывший император Белос пришел забрать свое по праву — душу гримуокера, суррогата Калеба. Что высшая справедливость для одного, для другого — бесчестье и погибель. Таков закон для всех обретших мышление. Не веря в происходящее, пытаясь зацепиться за реальность остатками воли, Хантер перевел взгляд на самый выделяющийся элемент пещеры — голое и изувеченное тело ведьмы. Перед глазами вновь поплыло, а к горлу подступил ком от поражающего сознание вида. Когда-то живой житель Кипящих Островов, а теперь что сломанная кукла без стремлений и грез. Очередное неоправданное злодеяние. Хантер попытался вымолвить хоть слово, но он был слаб настолько, что из его уст вырвались лишь нечленораздельные звуки и мычание. Он всей душой желал остановить Белоса, что доставал сердце ведьмы, ломая ребра-прутья, пачкая руки в свежей крови, разрезая ткани когтистыми перчатками. Не человек, а хищник, и цель этого хищника — выкормить подрастающее поколение. У Хантера появлялась смутная мысль, будто раньше он где-то видел подобное, но он старательно отбрасывал эту назойливую идею. Она продолжала комаром жужжать, пытаясь погрузить всего Хантера в себя, чтобы не было больше ничего, кроме разрушительного осознания своей чудовищной природы. Держащий сердце в руках, окутанный светом, окровавленный и в белоснежных одеждах, Филип возвышался над всем миром, словно шагнул с человеческой иконы в ореоле добродетели. Его лицо озаряла добрейшая улыбка. Он выглядел так, будто готов был мягко читать напутствия и заветы. В благоговейном трепете Хантер приоткрыл рот, и этого оказалось достаточно, чтобы Белос ткнул в его губы орган, вынуждая испробовать вкус смерти. Кровь таяла на языке, даруя силы и наслаждение. Хантер пытался сопротивляться этому наваждению, своему чревоугодию, однако дух его был изнеможен беспрерывной борьбой с собственными демонами, а голод взял верх. Как давно он ел? Кажется, в последний раз вчера утром. Хантер, не выдержав порывов тела, исходящих из желудка, вцепился зубами в сердце с остервенелой жадностью, будто не ел веками. Теперь запах, витающий в воздухе, не вызывал страх, а притягивал и манил. Один раз Хантер укусил Филипа за палец, но тут же разжал челюсти. Здравомыслие подсказывало ему: «Нельзя есть живых». Белос ничего на это не сказал, но вздрогнул. Хантер оказался хищником, которого опасно было приручать, но Филип мужественно взялся за это дело, чтобы укрепить их связь — связь Творца и Творения. Создавать нового гримуокера — затратно и долго, и они оба это понимали. Но довести Хантера до идеала — это своего рода резьба по камню, создание скульптуры, коррекция черт. Филип Уиттебейн — ученый и художник, которому подвластен божественный промысел. Стук украденного у тела сердца отчетливо пронесся в голове Хантера. Его взгляд, обращенный к органу, запечатлел биение. Этого просто не могло быть. «Любезная тьма, забери меня с собой, не оставляй тут, во власти совести и вины, дай мне долгожданное забвение!» — то была концепция, вышедшая из прошлого Филипа в настоящее Хантера. Их союз был крепче кости Титана, а их отношения выходили за рамки понимания. Мрак погреб Хантера, и он на несколько минут лишился рассудка, впав в небытие. Не осталось ничего, кроме рук дяди, подающих вкуснейшее и запретное лакомство. Деликатесы обоих миров не способны даровать такого удовольствия, словно вхождение в теплую, приятно ласкающую кожу воду после утомительного дня. Эта лавина вкуса раздавила Хантера, и он не заметил, как сердца не стало — только красные от крови пальцы. Взгляд дикой кошки был направлен на Филипа, и все в глазах Хантера твердило: «Еще!». В легком изумлении, растроганный, Филип провел рукой по щеке Хантера, и было в этом жесте нежности столько, сколько Кипящие Острова прежде не видали. Белос испарился в свете, чтобы вернуться с кусками свежей плоти, нежной и сочной — то была филейная часть. Он кормил Хантера, проявляя родительскую заботу, которой Хантер был лишен уже долгие годы. Они вновь стали настоящей семьей. Не было императора и Золотого Стража, создателя и гримуокера — были они, Белос и Хантер, дядя и племянник. Эти мгновения были ценнее всех благ мира демонов. Все прежнее существование Хантера — бутафория. Истина, едкая и ранящая, открылась ему сейчас. Он нуждался в покровителе. В Филипе. Это был настолько естественный ход вещей, что уловить всю его значимость получилось только сейчас. Это великое прозрение — смесь природы и воспитания определили судьбу Хантера задолго до попытки сбежать от самого себя. Он ощутил экстаз первого мазка в будущем шедевре и продолжил поглощать мясо, не сводя взгляда с Белоса. А в этих глазах, зеркалах души Калеба, появился блеск. Белос знал о Хантере и его предназначении все, и сейчас гордость воспряла в его сердце. Хантер — Охотник, предвестник великого будущего, в котором все цели Филипа будут исполнены. Их долг перед человечеством — охота на ведьм, и дорогой племянник, озлобленно и жадно пожирая ведьму, выполнял их общую миссию. Насытившись плотью и напившись кровью, Хантер поднял голову, чтобы взглянуть в глаза Белосу. Глубокие, как воды океана, и чистые, как безоблачное небо в человеческом мире. Голод отступил, действие яда сходило на нет, и Хантер начал осмысливать происходящее, слишком неправильное и злое, чтобы в него можно было поверить. Реальность оказалась извращена. — Нет... — прошептал Хантер и выдохнул, словно пытаясь со вздохом откинуть груз вины и ненависти к себе. Слишком наивно было полагать, что у него получится. К горлу подступило ледяное отчаяние. Еще вчера он играл со своими друзьями в летное дерби, а сегодня стал... зверем. Монстром. Боль не утихала, словно грудь пронзило копье из мерзости, но не позволило испустить дух. Эта мука — не тела, но разума — поглощала не меньше, чем заботливый и любящий взгляд дяди. Белос достал из кармана белый кружевной платок и бережно вытер губы племянника. Этот жест имел единственный смысл — создание близости и доверия между ними. Филип показывал, что он способен на заботу. По-настоящему никому из них не мог помочь кусок ткани. Хантер продолжал чувствовать себя грязным и виновным. Движения руки дяди были медленными и плавными, но даже такой проникновенный жест не смог избавить от сомнений и тревог. Однако последующее действие вывело Хантера из колеи и несколько смутило: Белос освободил его руки от оков, не видя в нем никакой угрозы. — Так лучше, — голос Белоса убаюкивал. Хантер невольно потянулся вперед корпусом, но остановил себя. Он принялся сжимать и разжимать кулаки, оценивая свою моторику. В конце концов, он пришел к выводу, что не сможет дать отпор в случае необходимости. — Попробуй встать, — это была не просьба и даже не предложение, а приказ. Хантер повиновался и поднялся. Он сделал несколько неуклюжих шагов, прежде чем смог вернуться к обычной для себя походке. Бежать, скрываясь в зарослях кустарников, питаясь ягодами, скрывая себя от мира. Обустроиться глубоко в лесу, оставаясь каждый день сосредоточенным и осторожным, защищаясь от чудищ и хищных зверей. Отказаться ото всех благ и одичать, не смея никому и никогда выдавать свое местоположение. Быть одиноким. Одиночество — удел монстров, коими и являлись гримуокеры. Хантер случайно взглянул на тело и оцепенел. Грудная клетка была искусно вскрыта, внутри отсутствовало сердце, а желчный мешочек был поврежден. На бедрах отсутствовали крупные куски мяса. Было несколько броских порезов, напоминающих не работу хирурга, а акт ненависти к ведьмам. Лицо было изуродовано настолько, что Хантер при всем желании не смог бы опознать жертву, даже если был с ней знаком в прошлом: нос отрезан, глаза выколоты, щеки продырявлены, на лбу начертан огненный глиф — весь калейдоскоп гнева Филипа за сорванный День Единства в одной ведьме. И, наконец, рана на шее от уха до уха — вероятная причина смерти. На службе императора Хантер уже сталкивался с убийствами, но к этому невозможно привыкнуть. — Кто это? Как его звали? Кем он работал? Где ты его убил? — Хантеру необходима была хотя бы крупица знаний о жертве, чтобы навечно запечатлеть этот ужасающий образ. Хантер был рожден чудовищем, но Белос стал им по собственной воле. Кто же из них хуже? — Это неважно, Хантер. Тебе не нужно знать ничего об этом отбросе. Он послужил благой цели — насытил тебя, и его жизнь — ничто по сравнению с нашей миссией. Ты неповинен в своем естестве. Ты лишь несешь бремя долга, и у тебя нет причин для самобичевания и сомнений, — в речи Белоса прозвучали нотки веселья и задора, словно он находил произошедшее игрой. Но также можно было расслышать гордость и увлеченность человека, посвятившего всего себя чему-то большему, чем он сам. Белос не привык давать гримуокерам второй шанс, избавляясь от них, как от сломанных вещей после первого предательства, сбрасывая с обрыва в Черепе, но из соображений сентиментальности и садистского удовольствия привязывая их души к себе, вынуждая призраками слоняться по лаборатории вечность. Эта забава была бесчеловечна по всем меркам, и она превратилась в традицию. Гримукеры не могли идти против сущности Калеба, генетически заложенной в них, но отчего-то Филип видел в Хантере нечто большее, словно вот он, идеальный Калеб, который сможет понять и закончит начатое, а не привычный эрзац-клон. Надежды, возложенные на Хантера, неописуемо глобальные и поистине жестокие. Никто другой не выживал, встав против Белоса. Хантер мог стать достойным наследником фамилии Уиттебейн, если бы принял идеалы их семьи, от которых отрекся Калеб. Нахлынули воспоминания. Хантер бережно хранил образ Флепджека в своей душе, но сейчас это обернулось для него боком. Верный друг и соратник, спасая своего хозяина, пожертвовал собой. Хантер его поглотил, пускай и не по собственному желанию, пускай он не мог возразить, ибо был мертв. Теперь он съел части разумной ведьмы, хоть и убитой не им. Взгляд Хантера стал мутным, и голова его закружилась. Белос видел мельчайшие изменения в своих творениях, а потому с нескрываемой лаской, с давно забытой нежностью, захороненной в земле его идеалов о силе и спасении, со снисходительной улыбкой, словно он смотрел на совсем еще юнца, покровительственно положил руку на плечо Хантера, придерживая его. Филип смилостивился и ответил: — Мелкий воришка. Имени я не знаю, но он попытался украсть улитки у благочестивой леди, и его схватили за руку. Если бы я не вмешался, то его бы посадили в темницу. Я заступился за него, и он мне доверился. Опережая твои вопросы: разумеется, я использовал камень иллюзии, чтобы скрыть свою настоящую личность. Если бы Белос не вмешался, эта ведьма до сих пор была бы жива. Может быть, он бы не сгнил в тюрьме, а вскоре вышел на свободу. Но там, где побывал Филип, царили погибель и разруха. Его помыслы — это пустырь да кладбище. — Ты можешь выбрать, Хантер, остаться ли со мной или уйти. Я открою тебе выход. Ты волен словно птица. Решать тебе. Хантер понимал, что, если он сейчас сбежит, Белос его убьет безжалостно, как любого другого гримуокера, всецело разочаровавшись. Булыжник, являющийся маскировкой и преградой для непрошенных гостей, был отодвинут в сторону магией. Свобода так близка, лишь сорвись с места и беги-беги-беги, как загнанный зверек от хищника, как мученик пустыни, увидавший оазис, как стрелка механических часов, каждодневно повторяющая путь по кругу. Неустанно, задыхаясь, не смея падать и молить о пощаде. Не ты ли возжелал свободу? Так заплати же за нее жизнью, рассудком и душой! — Ты особенный, Хантер, — больше не было речей о воле Титана, их заменяли иные искусные манипуляции, воздействующие подобно ударам тока. — Я знаю, что ты не подведешь. Хантер продолжал стоять, не шелохнувшись, не поддаваясь вперед. Улыбка Белоса стала более теплой и впервые за долгое время искренней. Его мальчик больше не посмеет его предать.