Жизнь из Смерти

Наступил знаменательный день, который Филип ожидал месяцами. Этот прекрасный бутон готов был раскрыться и озарить проклятый мир своим невинным ликом. Белос верил — с ним придут ветра перемен, и разрушительно-спасительные планы наконец-то воплотятся. Творение человека, игравшего в Бога, не осмелится предать своего создателя. Настоящее чудо, превосходящее всю ядовитую и пагубную магию ведьм и демонов. Его гримуокер. Стена, скрывающая вход в пещеру-лабораторию, была отодвинута магией глифов. Тайное убежище, истинный дом, кладезь воспоминаний и терзаний — все было тут и не было ничего, ибо призраки есть ничто. Они все смотрели пристально и с пылающей ненавистью, что не прошла за века, но даже их колющее осуждение не стало препятствием для Филипа, воодушевленного и полного надежд. Цокот невысоких каблуков разорвал тишину гробницы Калеба. Филип более не медлил и направлялся вперед, гонимый собственными ожиданиями, словно волк — злыми псами. Когда они маленькие, они самые преданные, а когда вырастают, меняются, и любое искажение, любое отклонение от ортета вызывает в Филипе текучую ярость. Они все имели право на жизнь, и единственным условием была верность. Теперь же они — узники без могилы. Все — пустое. Пусть страдают вечность, а у него, Филипа, грандиозные планы. У него было крошечное создание, которое необходимо обучить и воспитать, сделать совершенным. Это тонкая работа, сравнимая с трудами хирургов, но Белос желал властвовать не только над телом, но и над душой. Он подошел к бассейну и опустился на колени, предвкушая. Сегодня Белос был без привычных мантии и маски, делающих его вид грозным и устрашающим. На нем был темно-бордовый халат без излишеств — без золота, без рисунка, однако о его величестве кричала дорогостоящая, пропитанная магией ткань. Грудь была несколько открыта и по левую сторону едва виднелось проклятие, исходящее от шеи вниз. Гримуокерам не было дела до уродств, оставленных палисманами, особенно маленькие никогда не чурались физических недостатков. Они — беззащитные существа, способные на искреннюю, безусловную любовь. Филип водрузил тонкие руки в болотно-зеленую жижу — источник жизни, рожденной из смерти. Вязкая, склизкая, но питательная для гримуокеров, у Белоса она не вызывала ни отвращения, ни неприязни. Кто в здравом уме, пройдя через ад, останется брезглив? Но память мечом пронзила явственная картина о прошлом. Будучи ребенком, Филип изо всех сил старался выловить увертливую рыбу из реки. Он пробовал раз за разом, но никогда у него не выходило — всякий раз живность ускользала из ладоней, проплывая между пальцев. Калеб тогда подошел и, положив крепкую, грубоватую руку на плечо, произнес: «Давай попробуем с удочкой?». Это было решением всех проблем. Старший брат — звездное небо, указывающее путь заблудшим душам. Солнце, что согревало и даровало жизнь всему миру. Но отчего же ты ушел, Калеб? Ведьма поманила тебя за собой, и все окутал кромешный мрак. Лишь нащупав существо, Филип вырвался из воспоминаний с тяжелым выдохом, прикрыв глаза. Оно было крупное, как и планировалось, но еще не взрослое — ребенок трех-четырех лет, не больше. Белос потянул его на себя, вырывая из плена искусственной матки, позволяя увидеть новый мир, темный и мрачный, полный костей и крови, но с бесконечно любящим человеком. Маленький клон открыл глаза, но не заплакал, как это бывало практически каждый раз. Он не оглушил Белоса высоким визгом и не нарушил покой гробницы. Филип создал его не способным к магии, хрупким инвалидом в ведьминском мире, самым слабым звеном, которое должно было в будущем доказать право на существование. Но пока что дитя прижали к себе, бережно покачивая. Это существо было правильнее неизменного времени, режущих небес дикого мира над головой и магических символов, что ведьмы вырисовывали в воздухе. Оно было человечнее и понятнее. Филип говорил с ним, называя его нежными прозвищами и рассказывая о его предназначении. Дитя не было способно понять весь смысл слов, но он обязан был запомнить голос своего дяди, что был подобен музыке одухотворенной и воодушевляющей. Внезапно гримуокер подал голос. Он тихо засопел и начал всхлипывать, борясь с врагом собственного тела — голодом. Для только что рожденного это была непосильная ноша, и он плакал, но тихо, смотря в глаза Филипу. Белос ненавидел слезы всем своим нутром и презирал слабость, но мир выстроен так, что дети есть паразиты своих родителей, не способные к самообслуживанию. Но Белос был готов более, чем полководец перед битвой или мать перед вскармливанием грудью. Он улыбнулся, и от этой улыбки по телу ребенка разлилось спокойствие. — Ты голоден, не так ли? Ничего, мой свет, у меня есть лакомство для тебя, — с этими словами Филип опустил ребенка на стол, с которого предварительно убрал все инструменты, чертежи и дневники. Гримуокер встревоженно затрепыхался и принялся плакать громче, пытаясь подняться, одолев слабость. Потеря Белоса для него была равносильна потере кислорода. Напевая себе под нос, легкой поступью Белос подошел к каменной плите, холодной и твердой, как сердце самого императора. И каков символизм — на камне покоилась мертвая ведьма, убитая ради высшей цели, ради блага империи и по велению Титана — именно в это глупая поверила, отправляясь за Филипом в долгий путь своей собственной смерти. Испытывал ли Филип угрызения совести или вину? Хотя бы на миг подумал ли он, что оступился? Была ли в нем хоть капля жалости к отродью преисподней? Ответом послужила усмешка. Для Филипа она — ничто, как и все прочие. Разве горюет охотник после ловли добычи? Разве ненавидит себя человек, потушивший пожар? Разве плачет тот, кто кормит своих детей даже в ущерб другим? Не было смысла печалиться и оплакивать очередное безымянное исчадие ада. Белос был полон уверенности в праведности своих деяний, и он знал, что маленькое создание его не осудит. Оно обязано быть всегда на его стороне. Филип осмотрел тело ведьмы. Ее плоть была свежа, а отсутствие дыхания и сердцебиения придавало смертельного шарма, но это не то, о чем заботился Белос. Он рывком порвал платье, и ткань жалобно затрещала. Небольшая, аккуратная и красивая грудь была обнажена, но Белос ничего не испытывал. Не шелохнулось ни возбуждение, ни исследовательский интерес, с которым он убивал жителей Кипящих Островов прежде, не было и всплеска радости или садистского наслаждения. Нет, это превратилось в рутину и необходимость. Нужно было всего лишь покормить ребенка. Гримуокер продолжал рыдать, потерянный и напуганный. Его вопли действовали Филипу на нервы, но он не стал повышать голос в надежде, что творение вдруг замолчит. Белос не желал подрывать проросшее доверие у маленького существа, а потому смиренно терпел его выходки, успокаивая себя тем, что это не продлится долго. Дитя будет воспитано и обучено должным образом. Некогда прекрасное платье, а теперь ненужная тряпка отлетела в сторону. То же самое произошло с панталонами и чулками. Крики малыша вдруг стали отдаленными, словно гул селкидомуса в открытом кипящем океане. Теперь Филип был полностью сосредоточен на теле. Он взял заранее приготовленный скальпель и сделал абсолютно ровный надрез от шеи и до низа живота. Казалось, он совершал подобную процедуру в тысячный раз. Плоть оказалась раскрыта, а органы обнажены, словно пестрые цветы в огромном букете, принесенном в дар любви. Внутренний мир практически не отличался от человеческого — то же сердце, те же легкие, тот же желудок, но было одно омерзительное исключение — наличие желчного мешочка, что давал ведьмам магию. Белос хмыкнул и нахмурился, желая как можно скорее убрать этот досадный недостаток. Он делал один за другим надрезы, пачкая руки в крови, осторожно, не притрагиваясь к разъедающей желчи. Наконец-то Филип смог свободно снять мешочек и отложил его в сторону. Ту же самую процедуру он проделал с другими органами, отделяя их от мягких тканей. К смраду тела Белос за века успел привыкнуть, тем более этот труп был еще свежим, прошло около двух часов, не больше. Однажды он был вынужден пребывать в одном помещении с гнилой плотью, которой было больше недели. Это было не самое приятное воспоминание за всю его историю. Запах разложения преследовал Филипа в кошмарах, а за ним всегда следовали бесконечно длинные кости рук других жертв. Это была вереница из ярких вспышек и тошнотворных картин. Из-за кровавых и удушающих сцен во снах император бодрствовал большую часть времени, чтобы не возвращаться в свой персональный ад. Пока что гримуокер не натренировался жевать, хоть у него и были зубы, так что он нуждался лишь в самых нежных кусках мяса. Но сначала Филип достал бутылочку из стола и наполнил ее ведьминской кровью. Для творения она должна быть питательна и вкусна, как молоко матери для новорожденных. Сцедив достаточно крови, Филип подошел к существу и взял его на руки. Все смешалось — кровь и жижа, жизнь и смерть, молодость и старость. Дитя тут же перестало требовательно хныкать, подзывая к себе, оно встрепенулось и посмеялось, схватив Белоса за светлую прядь. На это император коротко и доброжелательно усмехнулся и сунул бутылочку в губы своего потенциально идеального творения. — Пей. Тебе это нужно, чтобы выжить, — заботливо произнес Белос и открыл рот, показывая. Гримуокер, решив повторить за взрослым, сильным и заботливым, также раскрыл свой рот, в котором тут же оказалась соска. Филип умилялся этому очаровательному созданию, считаю его высшим благом в нелегком пути. — Молодец. Ты очень быстро учишься. Я горжусь тобой, мое солнце. Существо сосало жадно, причмокивая, широко раскрыв темно-розовые глаза. Два сверкающих рубина, полные восторженного блеска. Это было первое в жизни гримуокера блюдо, и оно было до головокружения вкусным. У всего есть цена, и Белос готов был заплатить сколь высокую за ребенка с лицом Калеба. Кровь — это молоко. Плоть — смеси и детское питание. Его творение должно выжить и окрепнуть. Говоря откровенно, Филип даже не считал эту цену достаточно высокой. Взяв в руки тесак, уже не внимательный ювелир, а опасный мясник, Филип принялся разрезать самую нежную часть — филейную, отделяя крупные куски от костей. Затем он измельчил плоть, чтобы гримуокеру было удобнее ее жевать. Свежее, оно вызывало яростный аппетит даже у Белоса, однако тот не пробовал. Никогда он не был брезглив к любым нелицеприятным вещам, однако сама мысль о поглощении ведьмы вызывало в нем отторжение, идущее из самых недр души. Проклятая тварь была всего лишь вещью, ступенькой для достижения возвышенных целей. Она была всего лишь питанием для его, Филипа, маленького монстра. Нельзя было терять ни капли алой жидкости, ибо она первостепенная и первородная. Даже этот мир состоял из вен-рек. Если тело — это земля, то глубокие воды — это кровеносная система, без которой не было жизни, как без титана не было бы невиданных чудес. Дрожащими руками, утопая в алчности, Филип собирал кровь в банки, как последнюю в его жизни драгоценность. Его халат был пропитан, его руки испачканы, но он продолжал с неистовством безумца, сохраняя ледяной взгляд. Лед. Нужен был глиф льда, чтобы пропитание для ребенка не испортилось. Всего несколько месяцев необходимо поддерживать холод, пока организм гримуокера не наберется сил и перестанет нуждаться в плоти. Филип тут же начертил символы на нескольких листах, из которых вверх взмыли глыбы. Это — морозильник для пищи, самая лучшая находка за все время путешествий по Кипящим Островам. Настало время вернуться к трапезе, так как бутылочка почти полностью опустела. Филип каждый раз поражался изначальному голоду гримуокеров, но каждый раз принимал это за данность и особенности монструозной физиологии. Первый прием пищи всегда был обширным, но с каждым днем созданиям требовалось все меньше. Это хорошо, это Белосу на руку, иначе бы его заподозрили, а он не имел права на оплошность. Его великая цель будет исполнена во что бы то ни стало, и человечество будет спасено. — Ты чудовище, — раздалось гулко и пронеслось эхом по темной, закрытой пещере. Калеб никогда не оставлял Филипа надолго. Каждый раз он возвращался, чтобы осудить, будто бы что-то понимал. Он не видел картину полно, приглядываясь лишь к размытым деталям, созерцая жестокость там, где таилась бесконечная милость. Слепой призрак, лишивший сам себя смысла. — Подумай еще раз, Калеб, — скрывая раздражение, беря на руки гримуокера, молвил Филип и продолжил с прикрытыми глазами и слабой улыбкой, — Чудовище бы стало выкармливать твоего сына, спасая ему жизнь? Чудовище бы могло творить и любить свое творение? Дитя бы тянулось к чудовищу, как к родной матери? Филип повернулся лицом к призраку, демонстрируя создание, что пока еще не умело ничего и было абсолютно беззащитным. Калеб застыл и улыбнулся, протягивая руки. Он бы все отдал за возможность просто прикоснуться к своему сыну! Любимый, как и остальные полсотни, он не должен пройти то испытание, которое всем назначал Белос. Он обязан был выжить. Для Филипа смерть — это игра, в которой он выстраивал тактику, чтобы победить, в которой он шел по головам и отправлял в небытие всех, кто вставал у него на пути. Сейчас, когда творение было полно магической энергии, оно способно было постичь больше, чем любая ведьма. И оно видело Калеба. Не зная ни слов, ни жестов, ни письма, оно смогло только звучно посмеяться и замахать руками. Неразумное, но Филип это исправит. Однажды оно станет идеальным и, покуда ведьминская буря не настигнет их общий дом, оно останется верным до самого конца. Осталось решить, что делать с мозгом. Для некоторых гримуокеров это было главное лакомство, от которого они не могли отказаться, однако сейчас Филип не был настроен пилить черепную коробку и доставать один из самых главных органов. Он видел это раньше: неважно, сколько было нейронных связей, делающих ведьму умнее, насколько развит был неокортекс, отличающий адских тварей от простых животных, были ли какие-нибудь отличия от мозговых структур других жертв — в конечном итоге все превращалось в кашицу и шло на съедение творениям. Но не сейчас, может, позже. Филип сохранил в своем списке дел на сегодня исключительно уборку и заморозку остального мяса. — Развлеки его. Я закончу работу, — не попросил, но потребовал Филип у Калеба, смерив призрака пронзительным взглядом. Затем он вернулся к мясу. Большую часть он спрятал в пронумерованные пакетики — он и помыслить не мог об отсутствии систематизации, — оставив про запас, однако несколько нарезанных неровных кубиков он уверенно взял в ладонь и, словно спелые дольки апельсинов, начал подносить ко рту гримуокера, наблюдая, как тот свирепо пожирал плоть. Что-то колыхнулось в самом нутре Филипа, болезненное, разрывающее на части, окутывающее шею и проникающее в легкие шипастыми стеблями. Это была любовь. Филип умиротворенно наблюдал за тем, как Калеб играл с гримуокером, разговаривал с ним, корчил ему забавные мордашки и учил повторять за собой различные жесты, пока в двух шагах покоилось распотрошенное тело ведьмы и ее рассортированные внутренности и кровь. Первое, что познало дитя, — это смрад смерти и нежные, добрые взгляды любящих родственников. Белос обернулся и увидел, как призраки остальных гримуокеров с любопытством наблюдали за происходящим. У создания была поистине большая семья, но он никогда об этом не узнает, если иного не решит сам Филип. Ручной монстр, драгоценная вещь, полезный инструмент и желанный племянник — всем было творение. Филип гордился собой. Филип был богоподобен, но он более не верил в милосердного и справедливого бога, присматривающего за каждым. Он знал лик истинного божества — сумасшедшего ребенка с безжалостными играми, который ютился, запертый, в зеркале в Черепе. Нет, Филип не желал быть богом, он — человек и навсегда им останется, и все сотворенное им есть суть человеческая. Созерцать и стремиться к благу. Никакие боги не повлияют на человеческое бытие. Оторвавшись от размышлений о сути людей и богов, Филип взял на руки полное радости и веселья существо. Под впечатлением от игр оно схватило Белоса за прядь и с силой дернуло, а затем залилось беспечным смехом. Филип фыркнул и усмехнулся, не стал ругаться и наказывать. Пока не время. Однажды момент наказания наступит, и гримуокер вкусит плоды своих шалостей сполна. — Ты так общаешься со своим дядей, хулиган? — в глазах Белоса плескалась доброта. — Я дядя Белос. Тебе нужно будет это запомнить. Сможешь повторить? — предложил Филип, но в голосе звучали нотки требовательности. Ребенок произнес нечто нечленораздельное, но он попытался. Еще слишком мал, чтобы ждать от него величайших успехов. — Меня зовут Белос. Дядя Белос. Но как же мне назвать тебя? Основные дела в пещере были закончены. Существу более не нужно было находиться здесь, его ждали императорские покои. Никаких нянек и гувернанток, ибо Белос должен был управиться сам — воспитать, обучить, взрастить нерушимую преданность. Он взваливал на себя не одну ношу прежде, и он был подобен Атланту, державшему на своих плечах целый небосвод. Не было для Филипа непосильных задач, от которых он бы трусливо сбегал. Держа новорожденное чудовище на руках, захватив один из пакетиков для него на завтрак, Филип отправился к выходу из пещеры. Покинув свою обитель научных изысканий и оправданных жертв, Белос ощутил приятное касание прохладного ветра к своему лицу. Он укутал творение в плотную ткань и направился к земле, на которой был начертан глиф перемещения, ведущий прямо в комнату императору. Но прежде он замешкался и взглянул в глаза ребенку, улыбаясь с такой теплотой, словно смотрел на свое главное достижение. — Хантер. Я назову тебя Хантер. Символично, не так ли? Я предрекаю, что сутью твоей будет охота на ведьм, ибо вся твоя природа нацелена на их уничтожение. Филип замолк, дожидаясь ответа. Хантер восторженно выдохнул и открыл рот, показывая зубы с щербинкой. Это определенно был хороший знак, сулящий успех и исполнение всех планов в будущем.