Стереть память в домашних условиях

      В комнате было темно, даже очень, невзирая на то, что за окном ясный полдень: шторы были плотно задернуты, а подоконник завален всяким хламом до самого верха, из-за чего лучи и не могли пробраться внутрь. Лампочка была предусмотрительно выкручена из патрона, а настольная лампа выдернута из розетки, чтобы полностью погрузить помещение во мрак и никакой случайный незваный гость не развеял его щелчком выключателя. Застоявшийся плотный воздух, образовавшийся из-за отсутствия проветривания, приобрел не самые приятные ароматы. Было чувство, будто где-то среди гор разбросанных по полу одежды, обуви, художественных принадлежностей, книг, какого-то мусора захоронен чей-то труп, который с истечением времени начал разлагаться. Мори бы даже не удивился, если бы там и вправду был труп, причем не чей иной, а именно препода, по чьей инициативе его сына исключили из университета.       Собственно, с этого и началась вся история…       Дазай весь последний год обучения в школе усердно готовился к поступлению на факультет искусств в престижном учебном заведении их города. Чтобы попасть туда он пожертвовал буквально всем: здоровым сном, свободным временем, общением с друзьями и близкими, кучей денег на репетиторов, множеством нервных клеток и зрением, которое упало до минус двух, и теперь приходится носить контактные линзы либо очки. Но все же, это принесло свои плоды. После выпуска, окрыленный радостью и энтузиазмом, с красным аттестатом и золотой медалью в руках, он тут же побежал подавать документы и сдавать входной экзамен. Он был на седьмом небе от счастья, когда узнал, что его приняли, и всю оставшуюся до начала нового учебного года неделю не появлялся дома, зависая в барах, клубах, отрываясь с друзьями по полной — он заслужил, ему можно, — как в последний раз. В принципе, он и был последним: большинство ребят разъехались по стране, и видиться теперь предоставится шанс разве что раз в пятилетку.       Первые трудности начались в начале второго семестра. Осаму готов был головой о мольберт биться. Сменился препод по истории искусств: тот, что был до этого, решил, пока не поздно, смотаться на пенсию от проблемной молодежи — давно было пора. Этот же был молодой и энергичный, вот только энергию свою он тратил на раздачу дополнительных проектов, проведение ежедневных проверочных работ и наказания за малейший промах, во время отбывания которых пинками гонял студентов до изнеможения по территории университета, прикрикивая: «Не думайте, что физо вам не грозит, раз пришли учиться кисточками махать!» С такими замашками ему бы в армии руководить, а не лекции читать. Зверь, готовый рвать и метать, валить и уничтожать всех и каждого за малейшее неусвоение материала. И Дазая он почему-то невзлюбил больше всех с первого же дня. Возможно, дело было в том, что парень не стеснялся показывать свой характер, высказывать и отстаивать собственное мнение, а на одно слова препода у него находилось что ответить в десятикратном размере. Однокурсники и другие преподаватели не раз предупреждали, что лучше держать язык за зубами, иначе ничем хорошим это не кончится. Но разве Осаму умеет сдерживаться, когда ситуация так и требует какого-нибудь неуместного комментария.       Так все и случилось. Под конец марта Дазай уже не справлялся с нагрузкой. Он не успевал выполнять проекты, во время очередных забегов на выносливость, которые переросли в ежедневные марафоны, едва не отбрасывал коньки, вновь обзавелся бессонницей, синяками под глазами и желанием откинуться. В комнате постепенно скопились банки из-под энергетиков и холодного кофе, бардак, царствующий здесь и до этого, перешел на уровень городской свалки — не хватало только каркающих воронов и енотов-потрошителей, — а долги все копились и копились. Даже когда удавалось завершить и сдать работу вовремя, препод все равно находил к чему придраться и зачастую заставлял переделывать. Но одно радовало — Осаму теперь был не единственным, кого жестко прессовали и не давали продохнуть — половина группы готова была свернуть тирану шею.       Как бывало с большинством учеников и студентов, про задания, на выполнение которых изначально было отведено довольно много времени, они вспоминали лишь тогда, когда сроки поджимали прям в упор. Основным заданием для первокурсников было написать картину маслом на среднем холсте. Тема, вид, стиль, жанр — все было на усмотрение будущих художников, им дали полную свободу действий, пиши не хочу, а за отведенное время — весь учебный год, — можно было хоть десять таких написать, было бы только вдохновение. И именно с этой проблемой столкнулся Дазай. Перед ним пустой, белый холст, кисти, краски, целое ведро воды, мастихин, тряпка для рук и фартук на теле — в полной экипировке, как говорится. Вот только сидел он так уже четвертый час, даже не двигаясь с места, а не единого мазка так и не сделал. В голове лишь ветер, заставляющий перекати-поле бегать по задворкам воображения. Он бы мог изобразить этот самый куст и несколько раз порывался сделать это, раз в голове ничего другого не было, но каждый раз отдергивал руку, как только та намеревалась внести первый штрих: то цвет вышел не такой как хотелось бы, то не то место он выбрал для расположения главного объекта, то идея начинала казаться неинтересной. Ничего не изменилось и с истечением двух недель — холст чист, в учебе завал, добавился разве что нервный тик, от чего при взгляде на препода по истории искусств правый глаз начинал активно дергаться. Так активно, что пришлось его перевязывать, а на все вопросы отмахиваться, что выскочил ячмень.       Осаму стал больше походить на вампира, изголодавшегося по крови девственниц, чем на человека: такой же бледный, можно даже сказать болезненно-серый, хмурый и с красными глазами. Поправочка: глазом. Повязку он теперь носил на постоянной основе, потому что заметил, что зрение правого глаза упало еще на пол отметки, в то время как левый видел по-старому, и, глядя на предмет обоими глазами, он видел немного искажённое изображение. Следовало как можно скорее проверить зрение и купить линзы с новыми диоптриями, а заодно сменить одну линзу в очках, но он все отговаривался, что сейчас не до этого, и по утрам старательно наматывал бинты на лицо.       Он настолько часто пропадал в своих мыслях, что однажды даже не заметил, как оказался в кабинете ректора на воспитательной беседе. Он будто очнулся от сна после слов об исключении, благополучно прослушав все, что было сказано до этого. Ему дали шанс исправить положение и не вылететь из заведения, как пробка из бутылки шампанского, но, когда к концу мая его успеваемость снизилась до невозможности, с ним даже говорить не стали — подписали приказ об исключении и отдали документы, указав на выход. А ведь многие преподаватели возлагали на него большие надежды, видя в нем талант… Дазай с позором был лишен мечты, к которой стремился с детства. Он даже не завершил обучение первого курса — до окончания учебы оставалось чуть меньше месяца — не успел написать картину к зачету, однако все равно не закончил бы ее, и вновь почувствовал себя школьником, ведь те, в отличие от студентов, что учились до июля, выходили на каникулы с первым днем лета. Прямо как он, вот только радости от этого не было.       Мори узнал об этом из телефонного разговора, когда обеспокоенный и, чего греха таить, напуганный Хироцу набрал его, сообщив, что его сын пребывает не в самом лучшем распоряжении духа. На заднем фоне в тот момент отчетливо слышались звуки погрома, гневные крики с часто проскальзывающими в них матами и обещаниями спалить шарагу к чертовой матери. Проблему следовало решить быстро, но Огай в лучшем случае смог вернуться из командировки только спустя два дня. К тому времени буйство Осаму сменилось жестким бойкотом, нежеланием с кем-либо контактировать и высовывать нос из возведенной им баррикады.       Мори вздохнул, понимая, что будет крайне непросто вытащить его из этого состояния, и неуверенно шагнул во тьму комнаты, пытаясь не запнуться обо что-нибудь на полу, где черт ногу сломит. Когда окно было освобождено от плена штор и, как оказалось, наклеенных на стекла старых постеров, а заставленный чистыми и исписанными давними работами холстами подоконник был расчищен, позволяя добраться до ручки, в помещение, наконец, проник солнечный свет и свежий летний воздух. Большая куча из одеял, пледов и подушек, образовавшаяся на широкой кровати в ходе эмоционального буйства, издала приглушенный звук, схожий с мычанием, и угрожающе пошатнулась, но быстро стихла, впредь отказываясь подавать признаки жизни. Откопать в ее недрах собственного сына оказалось задачей не из легких, но стоило в буквальном смысле разворошить кровать, как тот сам кубарем полетел на пол. Весь лохматый, заспанный, помятый, с прищуренными от света глазами и недовольным выражением лица он напоминал обиженного на весь мир ребенка. Вот только этому ребенку в этом месяце должно исполниться девятнадцать лет, и он сам виноват в том, что оказался выпнутым смачным подсрачником из универа. Винить в этом кого-то еще было бы глупо — парень сам нарвался на неприятности и теперь винил себя за все: за свой характер, который всегда и для всех казался непростым, даже для членов семьи; за свою недальновидность, хоть подобный исход событий и следовало ожидать; за длинный язык, который зачастую сбалтывал лишнего; за обостренное чувство справедливости, из-за которого парень спорил всегда и со всеми, в частности с преподами, пытаясь доказать, что те незаслуженно занижали оценки не только ему, но и другим студентам.       Огай не злился на сына. В конце концов жизнь на этом не заканчивается, можно подать документы в другой университет, пусть и не такой престижный — ведь не в этом суть, верно? — начать все заново, избегая прежних ошибок, однако Дазай считал иначе. Он натянул на голову капюшон и затянул его за шнурки, оставляя торчать снаружи лишь кончик носа. В попытке спрятаться от всех, особенно от Хироцу, что все это время до приезда отца ломился к нему в комнату с просьбами хотя бы поесть, но каждый раз был послан, пусть не слишком грубо и исключительно на «Вы», но послан, Осаму бы просидел безвылазно в своем убежище еще как минимум дней шесть, питаясь запасами из мини-холодильника и беспрестанно прокручивая на записи в смартфоне одну и ту же песню. Он мог бы довести себя до такого состояния, когда уже не можешь горевать — все, лимит исчерпан! — и становишься просто пофигистом до того момента, пока в жизни вновь не произойдет переломный момент (непременно хороший, ведь не может все быть постоянно плохо) и не вернёт его в норму. Такое было, когда его мать, оставив отца и сына, ушла из дома. Огай прекрасно помнил переживания Дазая, помнил свою собственную боль по этому поводу, поэтому не собирался допустить подобного вновь.       — Я уже предчувствую, как ты пошлешь меня далеко и надолго, но давай поговорим, Дазай?       В ответ, как и ожидалось — молчание. Мори аккуратно присел рядом, прямо на грязный пол, не боясь за сохранность дорогого костюма — он даже переодеться не успел, едва ступил за порог дома и сразу сюда, — перекинул одну руку через плечо сына и притянул к себе, приобнимая. Он начал рассказывать о своей поездке, делиться впечатлениями, зная, что сын его внимательно слушает, озвучивать свои мысли по поводу фееричного провала Осаму, из-за чего тот лишь громко всхлипнул, сильнее прижимаясь к отцу. А потом Мори предложил вместе провести неделю выходных, которую он с трудом выбил себе в плотном графике, развеяться, ведь они довольно редко виделись в последнее время.       Тогда в жизни мужчины начались одни из самых мучительных семи дней в его жизни. Даже недавняя месячная командировка в сравнении с ними казалась отдыхом на Кипре. Пытаясь вытянуть сына из депрессии, он потратил целый день на то, чтобы вытащить его из комнаты, еще два дня на то, чтобы тот, наконец, вышел на улицу, а в оставшееся время он таскал его по всем развлекательным центрам города, будь то боулинг, сауна, парк аттракционов, которые парень так любил, кино, организовывал ему встречи с его друзьями, которые, вообще-то, сильно о нем беспокоились, и многое другое, лишь бы отвлечь его и выразить свою поддержку. Но даже после этого Осаму оставался как в воду опущенный. Тогда Огай подумал, что следовало бы полностью сменить обстановку вокруг него, и позвонил своему старому приятелю, Фукузаве Юкичи, с которым он учился и работал в прошлом, с просьбой забрать его сына к себе на недельку-две. Тот как раз жил в небольшом поселке недалеко от города, занимался сельским хозяйством со своим племянником Ацуши Накаджимой, который приезжал к нему на лето, знал окрестности леса, где можно было прогуляться, и он уж точно помог бы Дазаю развеяться, окунуться в новую атмосферу и новые впечатления. Тот с радостью согласился принять парня хоть на весь сезон, обещая, что по возвращении в город тот даже и не вспомнит о своей проблеме.       И вот, Осаму уже стоял напротив светлого деревянного дома с мансардой, расписными ставнями на окнах и дымоходом в крыше. Где-то на фоне слышался поросячий визг и плескание уток да гусей в ближайшем водоеме, над ухом пищала мошкара, а в воздухе стоял отчётливый запах свежескошенной травы и сырой земли после недавнего дождя. Парень даже вдохнул полной грудью, мысленно отмечая, что идея отправиться в село была не такой уж и плохой, и он зря сопротивлялся — ему здесь уже нравилось, учитывая, что в подобной местности он пребывал впервые. Все вокруг казалось непривычным: небольшие домики с палисадниками под окнами, грунтовые укатанные дороги, ямы в которых засыпаны битым шифером, колотым кирпичом и жухлой ботвой сорняков, все кругом зеленое, много света и свободного пространства. Дазай ходил вокруг машины и с любопытством и неким детским восторгом на лице рассматривал улицу, деревья, сады, пока Мори обнимался с вышедшим встречать гостей Фукузавой, а Хироцу разгружал вещи из багажника. Из-за высокой железной калитки выглядывал беловолосый парнишка, чувствуя себя немного неловко перед незнакомыми людьми и не решаясь подойти. Инициативу проявил Осаму. Он заметил парнишку и тут же чем-то воодушевился, направляясь в его сторону едва не бегом, на мгновение останавливаясь около Юкичи, чтобы поклониться ему в приветствии. Он схватил парнишку за руку и вытянул из двора, не обращая внимания на его крайнее замешательство и удивление, потащил к дороге и вприпрыжку поскакал вдоль улицы, пока парень, спотыкаясь, пытался поспеть за ним.       — Ты ведь Ацуши, так? Я — Осаму. Прошу, покажи мне деревню!       Мори, Фукузава и Хироцу проводили их довольными взглядами, крикнув вдогонку, чтобы к ужину возвращались домой. Огай не ожидал, что его сын так воодушевится приездом сюда, но его реакцией он был более чем доволен. Аж у самого по лицу расползлась улыбка.       Парни, не переставая о чем-то воодушевленно рассказывать друг другу и смеяться, вернулись лишь к одиннадцати часам вечера, когда солнце уже скрылось за горизонтом, и только на западе осталась светлая полоса. За то время, что прогуливались, они успели найти общий язык и сдружиться, невзирая на разницу в возрасте в два года. Они обошли всю округу: прошли каждую улицу в деревне, каждый переулок и тропинку, вышли в поле, спустились к реке, у которой Дазаю понравилось больше всего, прошлись по опушке леса и даже забрались в домик на дереве на краю поселения, откуда все было видно как на ладони — яркий, огненный закат на фоне голубого неба, деревня, утопающая в зелени и последних лучах солнца. За ужином Дазай все никак не мог замолчать, делился впечатлениями и просто выплескивал эмоции, переполняющие его в данный момент, активно жестикулировал руками при рассказе и заливисто смеялся вместе со всеми. Огай с облегчением вздохнул, наблюдая за сыном, уже не боясь оставить его здесь одного, в месте, которое, как он считал, может прийтись ему не по вкусу. Перевозбужденный мозг Осаму не позволил ему уснуть, поэтому, расположившись у окна мансарды, которую выделили подросткам в качестве личной комнаты, парень достал мольберт, краски, кисти и в свете яркой луны собрался творить. Вдохновение, казалось, переполняло его, но, стоило только прикрыть глаза и набросать в голове неясные очертания будущей картины, как усталость все же взяла верх. Проснувшийся спозаранку Накаджима застал его спящим головой на подоконнике с вымазанным в краске лицом.       Мори и Хироцу вернулись в город сразу после завтрака, передав «оболтуса-тунеядца», как выразился о сыне Огай, под попечение Фукузавы и пообещав приехать ко дню рождения Дазая. Осаму только и ждал, когда черный внедорожник скроется за поворотом в конце улицы, махая рукой на прощание, и, как только тот пропал из поля зрения, принялся радостно носиться по ограде, пугая своими воплями кур, а насторожившийся петух уже готов был броситься на него, но парень быстро все просек и заскочил на крыльцо, скрываясь на веранде. Таким счастливым Дазай себя не ощущал еще никогда, и он даже не смог бы дать нормального ответа, спроси его кто-нибудь о причинах такого небывалого энтузиазма и энергичности. Возможно, ему и вправду давно стоило сменить обстановку, выбраться куда-нибудь за пределы города, потому что от нахлынувшего чувства полной свободы ему начало казаться, что все то время, до приезда сюда, его держали в заточении, как цепного пса. Ни то, чтобы отец контролировал каждый его шаг и не давал продохнуть, нет, он и в городе был свободен, но здесь, в деревне, свобода приобретала более масштабное значение.       На второе утро своего пребывания в сельской местности Осаму неожиданно для самого себя обнаружил, что просыпаться по зову петухов не так уж и ужасно. Открытое настежь окно пропускало в комнату свежий, еще влажный с ночи воздух, солнце только виднелось над макушкой леса, а из сада доносилось птичье пение и копошение куриц в земле. На часах только пять утра. Жизнь в деревне просыпается значительно раньше, чем в городе, поэтому парень поставил перед собой задачу на время своего «отпуска» сменить режим, подстраивая его под местную природу. Пока Ацуши мирно посапывал на своей койке, сбросив на пол простынь, которой укрывался, Дазай тихо прокрался к двери и шмыгнул на лестницу, спускаясь на первый этаж. На кухне он встретил Юкичи.       — Не спится? — поинтересовался мужчина, перекладывая яйца из корзины в холодильник.       Для своих лет он выглядел слишком бодрым. Ни то чтобы сорок семь лет — старость, но если сравнивать его с Мори, который, к слову, был младше его на четыре года, то более оживленным и молодым казался бы именно Фукузава: Огай сам по себе сова, вечно заспанный, так еще и работа нагибает его как только вздумается.       — Да. Вот, решил пробежаться. В окрестностях поселка в такую рань на меня никакие волки не нападут?       Тот рассмеялся и сказал, что летом хищники не подходят к деревням, так как и без того в лесах полно пропитания, но все же посоветовал далеко не уходить, пусть он уже и выучил каждую тропинку. Еще порекомендовал пробежаться вдоль реки: с утра там просто прекрасный вид. С мыслью «Куда еще прекраснее?» Осаму покинул дом, разминочным шагом выходя на зады́ деревни. Отчего-то организм требовал нагрузки. Возможно, сказались почти регулярные забеги в университете, которые уже вошли в привычку. Легкий, неторопливый бег по влажной от росы траве, сопровождаемый звонкими перекриками птиц точно не сравним с тем, как его силой гоняли по территории университета. Встряхнув головой, дабы избавиться от ненужных мыслей, возвращающихся к его отчислению, Дазай прибавил шагу, сворачивая к реке. Вчера вечером они с Накаджимой даже искупались там, но вода показалась холодной, поэтому оба довольно быстро вылезли на берег.       Пробравшись сквозь густые заросли ивы, из-за которых реку не было видно с дороги, парень оказался у воды. Лучи восходящего солнца отражались в ней, слепя глаза, а журчание ласкало слух. Осаму, как ценитель прекрасного, точно не остался равнодушным от этого места: вода была родниковая, чистая, прозрачная, позволяющая разглядеть каждый камушек и песчинку на дне, холодная, и, самое главное, питьевая. Парень присел на корточки на небольшом деревянном вымостке, дающем доступ к источнику, и зачерпнул обеими ладонями немного воды, выпивая ее — к ней за пару дней он уже успел пристраститься и точно не уедет отсюда без запасов в канистрах. Деревья и кусты будто создавали собой широкий коридор, а сама река выступала в нем в качестве ковра, ведущего вдаль, а солнце поднималось именно там, где этот названный коридор сворачивал в сторону поля. Где-то у противоположного берега всплеснулась форель, блеснув чешуей на свету, а над камышами, торчащими прямо из воды, шебурша крыльями, летали темно-синие стрекозы, переливаясь радугой в первых лучах. Небо было чистым, светлым, в воздухе пахло сырой землей и деревом, а также илом, что собирался в корнях осоки. Красота!       Вдохнув полной грудью, Дазай закатал штанины до бедер и избавился от кроссовок, опуская ноги в воду и нащупывая ступнями каменистое дно. Тело пробрало от холода, а кожа покрылась мурашками, но парень все равно пошел вдоль берега, где было более-менее мелко в сравнении с серединой реки, где глубина достигала трех метров. Среди камушек под ногами можно было разглядеть небольших рачков, что спешили попрятаться в норки, а вблизи то и дело можно было заметить проплывающие мимо косяки мальков. Осаму заметил на дне интересную гладкую гальку, которую не так то просто было разглядеть: она была полупрозрачной с синим оттенком. Нагнувшись и опустив за ней руку, вследствие чего намочив чёлку, парень достал ее из воды и принялся рассматривать со всех сторон. В руках она стала более светлой, голубой, а на солнце и вовсе казалась бирюзовой. Направив камушек в небо, дабы сравнить цвета, он почти не обнаружил разницы.       Вдалеке, с противоположной стороны реки послышалось ржание лошади и цокот копыт, вырывая Дазая из глубоких раздумий и увлеченного разглядывания найденного предмета. Повинуясь необъяснимому порыву он тут же выскочил на берег, взбаламутив воду, из-за чего та приобрела мутный оттенок, и спрятался в камышах, прихватив кроссовки, стоящие на вымостке. Зачем-то притаившись, как хищник на охоте, он принялся наблюдать. Вскоре, среди кустов, показался вороной конь с длинной кудрявой гривой и таким же хвостом. Верхом сидел юноша, управляя поводьями, направляя скакуна к воде. За полями широкой тёмной шляпы его лица не было видно, но во всем остальном он казался не старше самого Осаму, возможно даже младше.       В отличие от этого берега, на котором находился шатен, противоположный не имел вымостка, но к воде вела вытоптанная в траве тропинка, на которой всадник и спрыгнул на землю. Жеребец тут же принялся жадно хлебать ледяную воду — сразу видно, что он хорошо побегал недавно, — а юноша стянул с себя жилетку, повесив её на ветку куста позади себя, туда же отправилась шляпа. Лучи солнца заиграли в рыжих локонах, рассыпавшихся по плечам, а из-под длинной челки показалась пара выразительных глаз. Жаль, что с такого расстояния и с таким зрением Дазай не мог разглядеть их цвет, но что-то заставило его бросить короткий взгляд на гальку в руке, а после примерить ее к глазницам юноши, представляя именно этот оттенок.       Тот парень встал выше по течению и тоже утолил жажду, попутно ополоснув лицо и смочив волосы, укладывая их обеими руками назад, затем встал и блаженно потянулся, осматривая красоту здешних мест. А у Осаму глаза заблестели, где-то на затворках разума послышался ангельский хор. Не хватало только яркого белого свечения за спиной незнакомца, чтобы Дазай, минуя реку, тут же бросился ему в ноги, словно к божеству, сошедшему прямиком с небес, и, скорее всего, именно его отсутствие было единственным, что сдержало его от внезапного порыва. Возможно, он слегка преувеличивал, и парень был вполне себе обычным, но обрушившееся на голову вдохновение едва не приплющило Осаму к земле при виде его. Кажется, он нашел свою музу.       За своими размышлениями, вплоть забитыми мыслями о том, где живет этот парень и получится ли с ним познакомиться, он пропустил момент, когда и конь, и сам юноша исчезли с берега, а он сам переместился домой и сейчас сидел, глупо пялясь на содержимое тарелки, при этом совершенно не двигаясь и глупо улыбаясь. Рядом сидящие Фукузава и Накаджима косо на него поглядывали, но единогласно сошлись на том, что Дазай просто не выспался, и докапываться не стали, вместо этого предложив поспать часок-другой прямо в саду, в гамаке. Время уже перевалило за полдень, когда он проснулся, пытаясь сообразить, а не приснился ли ему этот дивный образ? Было бы обидно, окажись все это сном, но ощутимый вес гальки в кармане свободных летних шорт развеял все сомнения по этому поводу — все было взаправду. Несмотря на переполняющие эмоции и вдохновение, он все никак не мог приступить к написанию картины, по часу, а то и больше, бездумно втыкая в мольберт, вновь не решаясь наносить первые штрихи. А всему проблемой стал один единственный, безумно мучающий его вопрос: «Какого же цвета у него глаза?». Проклевав носом до часу ночи, он решил все же не мучить себя и лег спать.       С утра, ни свет ни заря, парень уже был на ногах, разминался за огородами для забега до реки, надеясь на повторную встречу с тем юношей. Юкичи проводил его из дома одобряющим взглядом и подбадривающей репликой: «Физкультура и спорт — здоровье», — а Ацуши, тоже с чего-то проснувшийся в полшестого, сонно кивнул на пожелание доброго утра и окунул голову в бочку с остывшей за ночь водой, чтобы взбодриться. Для него было необычно видеть столь бодрых людей по утрам, учитывая, что Осаму не был приучен к подобному режиму дня, а ему самому каждое лето требовалось не меньше двух недель, чтобы привыкнуть к ранним подъемам, ведь в отличие все от того же Дазая, ему приходилось вставать в такую рань не просто так, а для помощи Юкичи с домашним хозяйством. Нет, Осаму тоже им помогал, но его к этому никогда не принуждали, ведь его отправили сюда на «реабилитацию», поэтому тяжкий труд обходил его стороной, а самыми тяжелыми задачами считались полив грядок вечером и прополка огорода днем. Первое было тяжелым, потому что под вечер мошкара жрала как прокаженная, второе — потому что солнце шпарило, мама не горюй!       Свежие следы от копыт на влажной от утреннего тумана тропинке — это все, что Дазай увидел, прибыв на место. Сегодня либо он, видимо, пришел слишком поздно, либо парень на коне вышел на прогулку слишком рано, но пересечься им не удалось. А на что Осаму, собственно, надеялся? Он не знал этого юношу, и может, тот вообще был не местный, просто мимо проезжал, учитывая, что практически всех местных он уже знал в лицо и этого парня среди них не было, может они спустились на водопой выше или ниже по течению, и отсюда их просто не было видно, а следы могла оставить и любая другая лошадь, но надежда в груди не угасала. Не увидел он юношу и на следующий день, и на последующий — тоже.       Июнь тем временем перевалил за пятнадцатое число. Прошла ровна неделя с приезда Дазая в село. Все это время он упрямо продолжал бегать по утрам на реку, ждать на берегу по часу, а то и больше, каждый раз возвращаясь ни с чем. На его подавленный вид Ацуши и Фукузава вновь решили, что тот просто не успевал пополнять энергию, ложась спать глубоко за полночь, а просыпаясь — едва забрезжит рассвет.       Осаму дни напролет шатался по деревне и окрестностям, иногда один, но чаще с Накаджимой, практически не появляясь дома. На его телефоне собралась целая куча снимков и коротких видео. Изредка он звонил отцу, когда удавалось поймать связь на макушке какой-нибудь колючей пихты у электрополосы — он специально ради этого научился взбираться на деревья, первое время набивая синяки, срываясь с веток, — а Мори, хоть и не говорил этого, но безумно радовался, что об учебе его сын даже и не вспоминает, обещал приехать к концу недели на все выходные, на что Дазай попросил привезти ему побольше сменной одежды: все, что у него было с собой, он успел изодрать, вечно лазая по непроходимым дебрям у реки, в поисках других подступей к воде, и активно контактируя с живностью, которая нередка желала попробовать его рубашку или штанины на вкус, в частности козы, — а еще прихватить с собой его старый скетчбук и карандаши, ведь масляные краски и кисти пока не ложились в руки, а творит хотелось, благо у Ацуши нашлись блокнот без линовки и черная гелиевая ручка, а то Юкичи уже начинал ворчать, что поля и некоторые статьи в газетах были вечно чем-нибудь да изрисованы, а он даже прочесть их не успевал.       Ночью с пятнадцатого на шестнадцатое число была сильная гроза, впервые с начала лета. Деревья гнулись под порывами ветра, стучали ветками по стеклам и стенам, гремели раскаты грома, сопровождаемые яркими вспышками в небе. В ту ночь парни впервые спали под одеялами, а не под тонкими простынями, и с закрытым окном: было действительно холодно. По утру было свежо как никогда — это чувствовалось во всем: в земле, в воздухе, в сырых постройках и промокших стогах сена на зада́х огородов, ведь за две недели беспрестанной жары даже трава успела пожухнуть, а теперь — как новенькая, свеженькая и блестящая, а с дороги больше не несло ветром пыль и мелкий мусор. Казалось, все вокруг начало новую жизнь.       Не смея изменять своим традициям, Осаму выпросил у Фукузавы пару резиновых сапог, накинул кофту на плечи, хоть на улице вновь назревало пекло, и воздух уже становился теплым, и отправился на пробежку. Он не старался оббегать лужи — если был уверен в их допустимой высотой сапог глубине, смело пробегал прямо по ним, разбрызгивая мутную воду, — нарочно задевал руками ветви деревьев, пробегая под ними, чтобы оставшиеся на листьях капли дождя скатывались прямо на него, и в целом наслаждался погодой. На реке его ждал сюрприз — знакомый вороной конь стоял у воды и жевал траву, вот только юноши, что был с ним в прошлый раз, рядом не оказалось. Уже завидев жеребца издалека, Дазай воспрял духом, не веря своему счастью, пригнулся и подкрался к камышам, чтобы не выдать себя, принялся наблюдать. Не мог же запряженный конь с поводьями быть здесь один — всадник наверняка где-нибудь поблизости.       В воде что-то громко всплеснулось, явно крупнее обычной рыбы, напугав парня, что ощутимо вздрогнул, а вместе с ним, казалось, вздрогнул и весь камыш, от чего в воздух взметнулась туча стрекоз. Из воды сначала показалась чья-то округлая макушка, следом и остальная голова, а далее и все тело, по мере того, как человек выходил на берег, причем полностью обнаженный. Рыжие волосы потяжелели и стали значительно темнее из-за воды, которая стекала по плечам, лопаткам, бедрам и икрам, очерчивая изгибы. Осаму глупо моргнул, представляя себе, какая холодная вода на данный момент, непроизвольно покрываясь мурашками — как вообще можно купаться в источнике, где вода сама по себе ледяная, так еще и в утреннюю прохладу после грозы?! Он, не переставая пялиться, поймав себя на мысли, что едва не выдал себя, выглянув из кустов значительно дальше позволенного, разглядывая небольшое родимое пятнышко, расположенное чуть выше левой ягодицы. Появилось необъяснимое желание писать с натуры. Конкретно с этой натуры.       Юноша ступил босыми ногами на мокрую землю, марая ступни, стянул с седла небольшое полотенце, обтер им волосы, лицо, затем и тело, после чего принялся одеваться. Он погладил короткошерстный бок своего коня и широко улыбнулся, когда тот подставил морду, прося больше подобной ласки. Дазай, затаив дыхание, наблюдал, как незнакомец прижался своим мокрым лбом ко лбу жеребца, поглаживая его широкую шею и ласково выводя ладонью, облаченной в кожаную перчатку, линию челюсти. Чистый, заливистый смех донесся до его слуха, отражаясь от рябчатой поверхности воды и распространяясь по берегам, от чего Осаму сам невольно улыбнулся, слегка жмуря глаза из-за показавшегося среди верхушек деревьев солнца, в лучах которого чужие улыбка и смех казались ещё ярче. Понаблюдав за тем, как юноша грациозно забрался в седло, демонстрируя отточенные навыки езды верхом, о чем говорили уверенные, расслабленные движения и идеально ровная осанка, и проводив его взглядом, пока тот не исчез из поля зрения, затерявшись где-то в зарослях ивы, парень, переполненный радостью и трепетом в сердце, упорхал в сторону дома.       Ацуши в недоумении открыл рот, когда Дазай, войдя во двор, ни с того ни с сего закружил его в вальсе, напевая при этом подходящую мелодию. Куры попрятались под крыльцо, боясь быть раздавленными, петух точил клюв, но воспользоваться им так и не успел — Осаму, наклонив Накаджиму над землей в завершении танца, все же вернул его в прежнее положение и отпустил, после чего, по-прежнему продолжая плавно кружиться, скрылся в саду, где Юкичи накрывал на стол в беседке. «Странный он какой-то», — мысленно констатировал факт Ацуши, направляясь следом. За завтраком Дазай только и думал, как сейчас вытащит из дома холст, засядет вместе с ним где-нибудь под яблоней и на несколько часов погрузится в творчество, надеясь, что никто его не побеспокоит. Уже руки чесались коснуться мастихина, добиться в палитре нужного оттенка и вывести на холсте первые мазки. Даже вопрос о цвете глаз теперь не был преградой: он собирался запечатлеть юношу со спины, стоящим по бедра в воде в лучах восходящего солнца.       — Да он сам, как солнце, — улыбнулся парень своим мыслям, даже не заметив, что произнес это вслух.       — Ты о ком? — спросил Накаджима, косо поглядывая на явно находящегося сейчас вне этого мира Осаму.       — Яркий и загадочный, — тот лишь мечтательно вздохнул, даже не расслышав адресованного ему вопроса, но будто проснулся ото сна, когда голову посетила одна задумка. — А что находится по ту сторону реки?       Фукузава с племянником на это лишь недоумевающе переглянулись.