The attack of the dead men

Вокруг горит зеленью листва, сверкая на солнце. Цвета яркие, режущие глаз, но доставляющие душе удовольствие. В такие моменты ей только петь и греться в теплых майских лучах. И во всём этом буйстве красок идёт он, преследуемый деревенскими мальчишками. Высокий, статный, с кожанным саквояжем в длинной руке. Новенький черный пиджак, пшеничные волосы - всё кажется ещё сильнее любимым в этом обрамлении зеленью. Он смотрит из-под светлых ресниц лениво-спокойным взглядом, обычно, даже буднично замечая семейство, стоящее на крыльце. Павел Петрович, не слишком радостный гостю, облокотился на колонну, искоса глядя на мир, Николай Петрович, стоя прямо посередине крыльца, выглядывал стройную фигуру, перебирая пальцы и то и дело смотря на сына, на Аркашу, который вышел уже на тропинку, и с придыханием подавшись вперёд, опираясь всем весом на трость, встречал. С каждым шагом Евгения внутри у него что-то трепетало и билось сильней и сильней. Он держал себя изо всех сил, чтобы не броситься ему на шею, чтобы не заплакать от горечи такой долгой разлуки. Базаров подошёл как всегда - серьёзно и настойчиво. Он остановился, посмотрел Аркадию в глаза и вдруг по-дружески обнял, похлопывая по плечу, и шепча на ухо: - Мы поговорим. В ближайшие минуты. Кирсанов младший не мог раскрыть глаза ещё шире, чем сделал это уже. Он с неподдельным восхищением наблюдал, как Евгений отошёл от него, поздаровался с его роднёй и обернулся. Обернулся, чтобы пригласить его, Аркадия, зайти в прохладный родной дом. Вокруг Евгения уже суетился Пётр, забирая из рук саквояж и унося в подготовленную комнату. Николай Петрович расспрашивал про дорогу, Павел Петрович про фронт и политику, а Аркадий так и стоял, смотря на крыльцо, не шелохнувшись. Никто не проронил ни слова про внезапный глубокий грубый шрам поперек базаровского правого глаза. ... В дверь постучали. Аркадий поднял голову и пригласил войти. Это оказался Евгений. Он зашёл, прикрыл за собой дверь и остановился, глядя на сгорбившуюся фигурку Кирсанова. Он просидел так уже с десяток минут, на краю софы, оперевшись на трость. - Твой отец сказал, что ты часто так пропадаешь. - Я не могу с ними долго беседовать, у меня болит голова. - спокойно, словно и не осталось того трепета более, произнёс молодой человек. Базаров сделал странное движение руками: слегка провёл ими по брюкам, будто ладони у него вспотели от нервов, и прошёл в комнату, по приглашению Аркадия присаживаясь рядом. - Я так и не сказал спасибо за то, что вытащил из Осовца. Кирсанов повернулся к нему, чтобы пожать другу руку, но замер, разглядывая лицо, которое слишком давно не видел. Теперь оно точно такое же, уставшее, носящее маску войны. Это все ещё были те же два метра роста, восемьдесят с лишним килограмм веса и то же мироустройство в его голове. Только со складочкой между бровями, сединой на висках и в бакенбардах, с потускневшими глазами. А шрам чёрным пятном зиял на светлом лике и заставлял смотреть на себя. Через что ему пришлось пройти, Аркадий только догадывался. Он слышал от дяди, что госпитали теперь ставили совсем рядом с фронтом, прямо на передовой. Возможно, он попал под обстрел, возможно, он под пулями спасал жизни. Евгений никогда не признается. Только если глубокой ночью, под страхом смерти. Отметина, которую он старался спрятать под прядями волос, все равно рассказывала каждому трагичную историю, ставшую частью его жизни, рассказывала все о войне. - И часто у тебя болит голова? - задал вопрос Базаров. Снова только по делу. Будто не было этих двух лет разлуки и кратких сухих писем. Будто он его лечащий врач, а Аркадий больной старик-аристократ при смерти. - Каждый день. По несколько раз. Ты же и сам это прекрасно знаешь из давних писем моего папаши... Как ты? Последние полгода о тебе ничего не было слышно.. Евгений замер на секунды и потом встал, отходя к окну. Не хочется ему говорить, тяжело и неприятно. - В порядке. Я в порядке. Не было времени писать, извини. Аркадий так и остался сидеть на софе, повернув голову в сторону солнечного света. Он смотрел на широкую напряжённую спину, задерживал взгляд на руках, уперевшихся в подоконник, обводил глазами силуэт, очерченный яркой полоской солнца. Вот - Евгений - рядом, живой. Но никакого контакта, ничего. Аркадий поник головой. Сам виноват, что сбежал. Сам разрушил всё, что могло быть между ними. Он задумчиво посмотрел вперёд и вдруг произнес, обращаясь будто вовсе не к Базарову: - Знаешь, мне иногда кажется, что жить осталось недолго. Лежу и жду смерти ночами. Но я просыпаюсь снова и снова. Снова встаёт солнце, снова папаша моим здоровьем интересуется, снова скучные дни в одиночестве... Я так ждал этой встречи с тобой, думал, ты спасёшь меня от этой муки. Почему мы так холодны? Я знаю, что виноват, но... Евгений резко обернулся с очень удивлённым лицом, словно так не считал нисколько. Но быстро снова обратился к окну, пока его не заметил Аркадий, не зная, что краем глаза его неосторожное движение всё же увидели. Что-то тяжелое металось внутри него, сковывало сердце, выворачивало желудок, и так уже несколько недель, месяцев, лет. Он глубоко и ровно задышал, прислоняясь к прохладному стеклу лбом с выступившей испариной. - Мне сложно говорить. - тихо начал, еле сглатывая ком в горле, - Я что-то чувствую, но не знаю что. Это... Это странно, п-пугающе... Я хотел забыть, отвлечься от этого ощущения, но не мог. И теперь не могу... Это не похоже на то, что я испытывал по отношению к Анне Сергеевне... О нет, нет. Это совсем на меня не похоже, я сам не свой... Он хотел посмотреть в эти уставшие спокойные глаза, но Аркадий опередил. Он уже стоял рядом, глядя куда-то вдаль, на зелень, садик, тут же переключаясь на Евгения, открытого перед ним, источающего электрические разряды от таких слов, от искреннего непонимания своей души. Аркадий смотрит тягостно, легко улыбаясь, изводя оттенком снисходительности в выражении глаз. Он осторожно потянулся к ладони на подоконнике, накрыл своей. В момент ему не хватило воздуха, но быстро собравшись, он произнёс ровно и честно: - Ты не понял? После всего что было? - Я.. Я не знаю, Аркадий. Евгений, впадающий в тихую истерику, вызывал лишь ту улыбку родителя, когда его ребенок впервые приглашает на балу даму и задыхается от волнения. Он жестикулировал, испуганно метался и заговорил повышенным, даже надрывным тоном, словно слезы стояли в его глазах: - Я не могу больше, мне надо знать. Мне надо проверить! Аркадий отошёл, схватился за края партеров и задернул их, погрузив комнату в темноту, лишь с одной неширокой полоской света. - Делай, что нужно. Проверяй. Он дышал ровно, но готовый броситься во все тяжкие, внутренним порывом вызывая Евгения к действию. Базаров немного постоял, смотря куда-то вниз, мимо Аркадия, и, вдохнув, поцеловал его. Осторожно положа руку на шею, охватывая широкой ладонью затылок и согревая большим пальцем висок. Внутри ничего не перевернулось. Но у Евгения упал камень с души. Аркадий же напрягся, чувствуя внутри себя силу, поднимающуюся от низа живота к груди. Огромную силу, желанную. Она будто хотела, но не могла вырваться наружу, яркими красками взлетая ввысь, как песок под водой от пинка. Она щекотала, резала, перехватывала дыхание. Но внешне не выдавала себя. Трость звонко упала на пол. Аркадий отзеркалил движение базаровской руки, только теперь прижимая к себе двумя и ближе. Он мечтал обнять его, нет, даже просто запрыгнуть, обхватить ногами, вцепиться, не отпускать никогда, но стоял и целовал спокойно, со стороны безразлично. В темноте комнаты разливалось что-то томное, интимное, кроткое и бесконечно долго желанное. Если бы Евгений сорвался... Если бы пошёл дальше, переходя на шею, на плечи, смущая Аркадия совершенно неприличными действиями, то Кирсанов бы не отказался. Он бы никогда не отказался, с ним. Но Евгений не стал. Тихо отстранился, всё ещё находясь рядом так, что горячее дыхание согревало осиротевшие розовые губы. Они смотрели друг другу в глаза, не зная, что делать дальше и что они сделали сейчас. Как продолжать жить, осознавая что это случилось. Что они бесстыдны, а так нужны. Хотелось дальше, больше, дольше. Но нельзя, иначе назад не вернуться. Аркадий улыбнулся всё той же родительской улыбкой, кладя обе руки на грудь Евгению. Он смотрел чисто, невинно в эти грустные глаза. - Приходи вечером. Поговорим. Придёт. Поговорит. А может, и не только.