Погибший эхинопсис

      Совсем неухоженный, с пожелтевшим цветком и тупыми иглами, на которые цепляется квартирная пыль. Что такое следить за важными вещами и не дать им погибнуть? Эхинопсис у Хисына ассоциируется только с ним, красиво цветущим и увядающим из-за отсутствия внимания. Небольшой горшочек с кактусом юноше подарил младший брат на двенадцатилетие; копил долго-долго с несчастных монет после столовой. Рики тогда было семь лет, первоклассник и вечно улыбающийся мальчишка, душка душкой.       Как же быстро он вырос, хотя Хисын помнит его солнечным комочком, который они с отцом вместе забирали с роддома. Глазки-щёлочки и губы пухлые-пухлые — весь в мать, невообразимо красивый и весь себе идеальный. Даже внешность родителя — японская, но схожие просветы ощутимы, тот же отцовский серьёзный прищур, который достался и Хисыну. А вот родинка его, обжиг солнца — одна себе неповторимая. Вообще он весь усыпан ими, его спина словно редкий далматинец; семь чётких пятнышек.       Шестнадцать — совсем недавно ему ударило это число. А когда-то и семь было, он держал красивый цветочек в своих маленьких ручках и широко улыбался. И глаза блестели ночной неповторимой галактикой. Но сейчас он подросток, чересчур хмурый и импульсивный, с волосами цвета угля и ростом, превосходящем ему. Ещё в пятнадцать он обошёл Хисына, вытягиваясь под сто девяносто. Просто удивительный.       Хисын давно потерял счёт времени, ведь он уже как второй год живёт один в двухкомнатной квартире и ждёт чуда, что навещает его раз или два в месяц. Разница их в пять с половиной лет, хорошая, чтобы считать себя ответственным за содеянное. Виновен.       Чувство вины гложет около года, а раньше оно теснилось в горле, как мерзкий комок. Когда он так оступился? Когда дал цветку завянуть прямо на глазах? Пора бы выкинуть, но желания нет. Честно, он всасывает в себя большую часть одиночества. Ещё чуть-чуть, и Хисын начнет исповедоваться облезлым стенам в коридоре. Ему нужно просить прощение, стоя на коленях перед ним и глотая слёзы, но всё, что в его силах, каждый раз натянуто улыбаться и изображать братскую любовь. Безусловно, она существует, но её поглощает отчаяние.       И вот опять мать звонит, разрывая вечную тишину, только чтобы сообщить о том, что они уезжают и Рики не хочет с ними. Есть выход! Отправить его к старшему сыну на неделю, ведь мальчишка сойдёт с ума, убиваясь о стены их частного дома. А Хисын добрый и любящий брат, всегда готов забрать своё детство. Он готов принимать его, но не убивать в нём личность.       Рики точно такой же, падкий на собственные чувства, хоть и строит из себя крутого подростка, которому поклоняются сверстники из-за безмерной красоты вкупе с холодом. Растёт весь в Хисына, абсолютно такой же, мерзлый и равнодушный к окружающему миру, зациклен только на себе и близких. Позиция, что вытягивает, но не придаёт росту.       Ночью Хисын не в силах уснуть, вертится на большой кровати, изучая простой потолок. Он в ожидании, каждый приезд — новые ощущения и подарки. В прошлый раз они, например, занялись сексом в ванной от переизбытка эмоций. И всегда у Хисына в голове «он подросток, твой брат, а его желания импульсивные и не обдуманные», но это, к сожалению, не мешает принимать крупный член в себя и стонать от него.       Насколько он угробил себя и продолжал ломать его? Хисын свято надеется, что Рики забудет его, как страшный сон, или, например, как тот фрагмент, когда они играли в кубики в гостиной. Хотя возраст у младшего был сознательным — четыре года.       Интересно, сколько раз за шестнадцать лет Хисын произнёс это «я тебя люблю, Рики»? Ни разу. Даже не посмел, а в детстве — простое юношеское отрицание. Мальчики ведь не любят мальчиков, так мама твердила!       Рики заслуживает целого мира, но не того, что готов подарить ему Хисын, ведь в нём чёрный на чёрном и серые полосы, а люди никак не выделяющиеся точки, почти крошки. О боги, как же он бы хотел, чтобы все тёплые чувства превратились в холодный осколок. Они не нужны никому, даже самому носителю.       Утро ощущается мучительнее преддверия смертной казни, в глотке мерзкий ком и сушняк от болезненной бессонницы, Хисын поднимается с помятой кровати, скидывая босые ноги на холодный пол. Как в тюрьме… Он сам себя загнал туда. Через пару часов должен приехать Рики; Хисын вновь проспал до обеда из-за того, что нет учёбы.       В холодильнике заставлено всё продуктами, на это он уж не скупится, только аппетита нет — наливает кружку кофе с молоком. Мать звонит вновь, чтобы предупредить, что они завезут Рики через полчаса; ему что теперь, краситься прихорашиваться? Ради него без проблем…       Но Хисын даже не двигается с места, ждёт, как верный пес. Настроение скачет из-за неопределённых чувств. Они же вновь завянут, как только глянут друг на друга. Рядом с Рики ему не хватает воздуха и воды, парень словно всасывает это всё в себя. И всё равно.       Эхинопсис красивый, когда цветёт и наполняется цветом, как прозрачный сосуд. Его иглы острые, но мягкие, потому что неприлично молодые. Но Хисын словно олицетворяет тот период, когда цветок вянет и просит воды. Предмет из прошлого остаётся для него осколком временного промежутка, о который легко порезаться и получить удовольствие.       Первой в квартиру заходит мать со шлейфом свежести позади себя и недовольным лицом. Это разочарование такое привычное и такое заслуженное. Она ставит свою сумочку на тумбу в прихожей и, сложив руки на груди, поворачивается к сыну. В ней есть огонёк любви, о которой Хисын забыл. Но так отчаянно хочет помнить. Следом дверь закрывает юноша и каждый раз он хочет забыть родное имя, ведь Рики цветет на зависть. В руках у мальчишки небольшая сумка и портфель на плечах; Хисын невольно задумывается, на долго ли это всё?       — Мне кажется, что ты скоро завянешь тут? Надеюсь, на это есть хоть какие-то причины. Потому что ты мне даже не звонишь, — мать подходит вплотную, даже когда Хисын заметно морщится, его вновь игнорируют и просто целуют в высохшую щёку, украшая живым дыханием. — Отец пошёл в ближайший магазин, так что у нас есть немного времени поговорить, — весело добавляет она и идёт на небольшую кухню, как хозяйка. — Ты как сессию сдал и хватает ли денег с подработки?       В материнских глазах переживания, она обвивает длинную руку своей нежной и тёплой, чтобы как в детстве оставить поцелуй на костяшки. На кухню входит Рики, облокачиваясь на дверной косяк и чуть ли не касаясь головы границ. Сколько он вновь прибавил?       — Всё хорошо, не переживай, будешь кофе или чай? — она качает головой и переводит взгляд на младшего сына. А вот Хисын на него не смотрит, боится погибнуть прямо тут.       — Нашёл себе кого-нибудь? Тебе бы не помешала хорошенькая девочка, что будет контролировать тебя, — он знает, что в матери только забота, но морщится от отвращения и ударяется затылком о прохладную стену.       — Я ещё не закончил учиться, — она изображает недовольство и хмурит тёмные брови.       — Ты можешь учиться всю жизнь, будешь морить себя голодом? — мать тянет к себе за запястье Рики, чтобы впутать в диалог. — Вы у меня так быстро выросли, но оба такие дураки, всё ещё живущие только в своём мире. Рики недавно призналась девочка, такая хорошая и милая, но он проигнорировал её. Я боюсь, что в будущем он за руку мне приведёт какого-нибудь миловидного паренька и скажет, что хочет замуж за него, — Рики, кажется, вовсе некомфортно, он с отвращением морщится и вырывает свою длинную руку из чужой. Она его обидела или задела за душу? — И что ты опять начинаешь?       — Я не хочу слушать твою тираду, отвали от меня, хотя бы тут. Если я даже чёртов гей, то это никак не касается тебя, — напоследок он смотрит прямо на Хисына и уходит в гостиную, где и проведёт остаток выходных от родителей.       — Рики! — Хисын мысленно делает её виноватой, отмалчиваясь. — Ладно, я пойду, надеюсь, хоть тебе он грубить не будет, звони сразу, — Рики здорово задел её, она, сдерживая слёзы, напоследок целует в щёку и выходит с квартиры.       Начинать ли отсчёт или немного подождать старта? Рики не высовывается, сидит на диване, прижимая к себе длинные ноги, и печатает что-то в телефоне. И Хисыну не нужно к нему лезть, но он изголодался по его присутствию, настолько, что по костям гуляет тяжёлая дрожь. В гостиной мёртвая тишина, смешиваемая с горячим дыханием и нервным состоянием. Он подросток, импульсивный и невидящий границ своим словам. Разве можно причитать за путь каждого?       Рики внезапно откидывает дорогой телефон и тот падает на пол — ему всё равно. Он прижимается к присевшему рядом Хисыну и утыкается влажным носом в тонкую шею, втягивая аромат шампуня, который ощущается родным. И Хисын позволяет себе обнять крепкое тело, поглаживая по вздымающейся от тяжёлого дыхания спину.       Они сидят в тишине, смакуя каждую мысль, но продолжая молчать. В голове вязкая каша, а на лице смиренная эмоция — они покорны друг другу. Ладони Рики тёплые и нежные, как у матери, он ими обхватывает впалые щёки и смотрит в большие стеклянные бусины глаз. Хисын похож на фарфоровую куклу, что можно разбить в щепки одним прикосновением.       Безмолвие убивает, в нём нельзя контролировать действия. Можно только подчиниться, даже поцелую, что служит вечной ошибкой. Хисын на поводу, он ощущает себя жалким псом, позволяя прикасаться к себе родному человеку, совсем неродными способами. Рики сильный и в силу своего возраста властный, но такой изголодавшийся… Как бы Хисыну сейчас свернуть и вновь не оступиться. Порой невозможно отказаться от того, что любишь.       Кажется вот, пару минут назад ушла мать, хлопнула дверью и оставила их наедине. Её самая главная ошибка — позволять сыновьям видеться, особенно тому, что является предателем.       Хисын чувствует влажный язык в своём рту и млеет от родного и любимого послевкусия. Он ощущает юношескую власть и прогибается под ней, где его моральные устои? Рики вытянул из него всё ещё тогда, но он не виноват. Хисын никогда не повесит на него этот ярлык, потому что он продолжает душить его, тягостно и неприятно.       — Мне так хочется сказать ей… — Рики шепчет в самые губы, обжигая их тяжёлым дыханием. Его ясные глаза режут бледную кожу. — Ведь я так люблю тебя, — а Хисын молчит, он не любит. Ему нельзя давать юноше надежду!       — Рики, никогда не думай об этом, — ладонь обхватывает мягкие щёки и ранятся об острые скулы. Хисын поднимает его лицо за подбородок. Опять эти слёзы… — Ты ещё только подросток, тебе шестнадцать, понимаешь? — он бережно сдвигает чёлку с глаз и целует в открытый лоб.       — Почему ты не можешь просто сказать, что любишь меня? Почему? Это ведь не так сложно, просто чёртово «я-т-е-б-я-л-ю-б-л-ю», — смотрит в самую глубину глаз и напрягает челюсть. Получается, его слова — камень об воду?       — Потому что я тебя не люблю, Рики, — пытается удержать спокойствие в своём голосе и тонет, вновь всё с самого начала. Почему он всегда даёт ему надежды и рушит их?       Не любит, так почему позволяет опрокинуть на диван и навалиться сверху, испачкав своими эмоциями? Хисын никогда не скажет «нет», он скажет «не люблю», но не это «нет», а лучше бы. Бесхребетный и мягкотелый, порочный и испорченный. Он не уйдёт далеко на своей покорности и привязанности. В груди ком, разрывающий лёгкие и не позволяющий воздуху проникать в организм. Рики выбивает всё, когда подминает брата под себя, чтобы вновь отчаянно коснуться его: тонкой шеи, пухлых губ и плоской высоко вздымающей груди. Бархат кожи обрастает шипами — мурашками. Тёплые руки пробираются под домашнюю футболку, нащупывая доступ к сердцу, чтобы дать себе ложную надежду.       Его губы мягкие и сладкие, он ухаживает за собой, на лице даже ощущается тональный крем, когда Хисын мажет по подбородку, касаясь излюбленной родинки. Но юноша быстро забирает у него самовольность и, сжав тонкие запястья в своих ладонях, спускается к шее, присасываясь к ней, словно голодно вгрызаясь от чувства живой плоти. У Хисына пульсирует жилка, которую Рики обходит губами, оставляя на коже грубый укус, перерастающий в синеву засоса.       На диване неудобно, но они не сдвинутся, пока не докажут друг другу свою покорность. Рики рывком стягивает домашнюю футболку через голову и впивается в плоскую грудь мягкими губами — они режут похлеще ножа, особенно в районе быстро бьющегося сердца. Влага остаётся, осушает кожу и стягивает её от тепла. Обычно они срываются через пару часов, но не как только мать покидает квартиру. Чем думает Хисын, давно вышедший из возраста позволения…       Он раздевает его быстро, восхищаясь тонким и точёным телом, подтянутым и накаченным животом. Кожа фарфоровая и холодная, но только на взгляд, не касаясь. Когда Рики беспрепятственно целует напряжённый живот, он млеет от тепла родной кожи, пока Хисын сжимает его угольные волосы. Они никогда не останавливаются на прелюдиях, заходят дальше, чем многие взрослые люди — Хисын вычеркнул себя из этой категории ещё давно. Его поступки на уровне подростковой импульсивности.       Устоять перед Рики невозможно, особенно когда внутри всё отмирает от простого присутствия. Хисын просто отключает мозг, как ненужную вещь и закидывает голову назад, ловя звездочки глазами. Рики покидает его только на время, спрашивает осталось ли что и идёт к нагому брату с небольшой баночкой смазки.       Надо же, ему шестнадцать, но его ошибки на уровне взрослых. Отчего-то Хисын уверен, что Рики со временем пожалеет, когда обдумает каждую мелочь приходя к осознанию. Но сейчас мозг отключен, он насильно вырублен. Длинные пальцы проникают в узкое нутро, проталкиваясь как можно дальше с бережностью. Из уст вырывается протяжный и жалкий стон. Почему он так хорошо знает все его слабые места? Сейчас Рики беспрепятственно вдалбливается в его простату своими длинными пальцами и целует разведённые колени. Хисыну давно не больно, его поглощают другие чувства.       Юноша наклоняется совсем впритык, чтобы сорвать с губ стон и вновь прильнуть к ногам. Кажется, уже три пальца в нём, растягивают и подготавливают. Рики заботливый, тянет долго, насколько можно, но возбуждение уже идёт болью. Джинса натирает набухшую головку до хрипотцы в горле. Сам он не раздевается, лишь с вожделением смотрит на нагое тело брата, расстёгивая ширинку джинсов и доставая член, весь изнывшийся и напряжённый.       Хисын цепляется за его плечи, подталкиваясь самостоятельно и получая в ответ твердый член с мнимой болью проникающий в его горящее нутро. Смазки достаточно, что его заполнило до предела. Они поддаются толчкам оба, Рики двигает бёдрами, цепляясь за мягкие губы, а Хисын навстречу. Голодный и жалкий, чтобы выдавать стоны, налегающие медом на уши.       Для них никогда, похоже, не будет конечной, только если внезапный обрыв, принимающий в свою неизвестность. Рики к концу валится сверху, своей тяжёлой и уставшей тушей на мокрое тело и обнимает, а его нос впечатывается в шею. На чёрных джинсах следы вязкой спермы, как и на расслабленном животе. С последним толчком выбило и дыхание.       — Почему ты вновь дал ему завять? — шёпотом и по самой ушной раковине. И Хисын лениво поворачивает голову к нему, смотря в лаковые глаза. — Выкинь его и не мучай.       — Не хочу, пусть выживает сам, он в силах когда-то прорасти вновь, но без моей помощи, — эхинопсис поникший на подоконнике, даже не в способности улыбнуться, в нём почти нет жизни.       Ему нужна забота, любовь и внимание, которые Хисын не в силах дать. Растение жило вплоть до пятнадцатилетия Рики, но утерялось. Подарок питающийся воспоминаниями. Ведь эхинопсис точно такой же, как и он.