Сезон размножения

      — Это непозволительно. Так больше продолжаться не может.       — Ну я-то что могу сделать?       — Стать ответственнее! — дед встряхнул его за грудки. — Очнись, Эйгон! Ты наследник. Лицо короля и королевства! А у тебя по подбородку течёт вино, и родные дети имени твоего не знают. Как так можно?       Потеряв опору, Эйгон обмяк, распластавшись в кресле.       День ото дня Отто Хайтауэр становился всё свирепее и свирепее. Он, будто предвестник, предчувствовал надвигающийся шторм — и томился, бранился, ерепенился. Всё реже он по-семейному трепал Эйгона по макушке, как это было в детстве, и всё чаще отчитывал, но уже не как любящий дедушка, а как строгий десница, притязательный и претенциозный.       Эйгону же всё это осточертело.       — Наследник не я. А дети… Может, тоже и не мои.       Он отвернулся. В конце концов, у него были все основания иметь подозрения. Дед не мог обвинять его в скептицизме…       Но всё же обвинил.       — Ещё раз услышу от тебя подобный вздор — выпорю, как шпану, — тот дёрнул его ещё раз, вновь ставя на ноги. Эйгон покачнулся, но устоял. — Наша Хелейна никогда бы так не поступила. Даже думать о том не смей! А брату лучше спасибо скажи: он заменил близнецам мужскую фигуру, пока ты невесть где шлялся.       — Дедушка…       — Замолчи! — скривившись от отвращения, Отто вскинул кисть и, указывая на дверь, настоял: — Иди к своей семье. Ты слышишь меня? Иди! Немедленно. И извинись перед Хелейной, пока не поздно. Она родила тебе двоих прекрасных детей и родит ещё столько же, если возьмёшься за голову. Ну же!..       И Эйгон ушёл. Едва плетясь, едва перебирая ногами. В мозгу он держал вздох о том, что не нужна ему была ни эта Хелейна, ни её отпрыски. Вероятно, он им тоже не больно-то был нужен…       Что ж… Чего ещё он ожидал? Получалось вполне равноценно.       Втайне надеясь, что по дороге к покоям он споткнётся на одной из крутых лестниц и сломает уже, наконец, шею, Эйгон преодолел путь быстрее и успешнее, чем хотелось бы. Не встретив ни единой кочки, он, к несчастью, скоро встретил дверь — и даже не убился. Зато происходящее за дверью явно имело намерения добить его вместо любых других напастей.       Звонкие голоса, раздающиеся из-за стен, ужалили его, словно осиный рой. Детский хохот летней трелью разлился от одного конца опочивальни к другому и, проникая под кожу, запустил жало под каждый нерв и в каждую вену.       Он там, догадался Эйгон. И малыши тотчас подтвердили его паранойю:       — Эймонд, Эймонд! — забалаболили они наперебой. — Играть, Эймонд!       — Дядя Эймонд, — поправлял их тот, и его тон лился настолько непривычно и ласково, что Эйгон не верил своим ушам.       Неужто его брат потерял рассудок? Неужто заразился? Был ли то семейный недуг? Или же проделки безумной сестрицы? Неужто она свела с ума и его?..       Холодный и яростный, Эймонд не знал пощады. Сир Кристон всегда тренировал их одинаково, но Эйгон был выше и крепче, а Эймонд ловчее и сноровистее — так они сцеплялись в схватке, а когда расцеплялись, то Эйгон либо довольствовался ничьёй, либо оказывался победителем. Наверное, всё переменилось в тот день, когда Эйгон внезапно обнаружил, что младший брат, чудак и неудачник, каким-то образом перерос его аж на целую фалангу… и в ту же неделю заставил его, старшего, впервые вкусить горечь поражения.       Со временем разница в росте и вовсе бесповоротно стёрлась. С ней же стёрлось и превосходство Эйгона. А с превосходством — ощущение безопасности.       «Можете раздавать друг другу тумаков дома, но на людях вы должны быть заодно», — твердила мать. И твердила не зря: воевать с братом было опасно. Тем более с таким братом, как Эймонд, — импульсивным, напористым и не ведающим о мере.       Кто же знал, что такой человек не побрезгует нянчиться с мелюзгой.       Когда стража расчистила перед ним проход, Эйгон ступил внутрь. Скрип петель и лязг латов остался позади.       Ослеплённый расшторенными окнами, он прищурился, чуть не спотыкаясь на пороге. Всё здесь было не так: не так, как прежде, не так, как он представлял, — не так, как должно было быть. Странноватый аромат душил его, острые звуки ездили по голове, всё подгоняло его: прочь, пора было бежать прочь!.. Но и после этого он не отступил.       Брат с сестрой обратили на него внимание не сразу. Детское ойканье постепенно разрушило их идиллию.       Лупоглазые и любопытные, малыши приметили его первыми — и, позабыв игру, замерли, не двигаясь с места. С младенческой пытливостью они вытаращились на него, как шаловливые совята, — не крутясь и не ёрзая, смотрели теперь на него протяжно, бесцеремонно, почему-то не решаясь подойти. Их большие глазёнки бегали из угла в угол, от матери к дяди, и не натыкались на важный для них ответ: что делать? Как поступать?       Эйгон неожиданно поймал себя на мысли: он не хотел бы, чтоб они забыли его… Как не хотел, чтоб они его боялись.       Уповая на то, что они просто застеснялись, он перевёл взгляд на жену. Та сидела рядом с братом и, доселе не прерываясь, мирно вышивала. Поймав на себе его взгляд, она вздрогнула и опустила пяльцы.       Эйгон был уверен, что с полотна на него вот-вот снова воззрится паук. Но этого не случилось.       На белой ткани, нитка к нитке, блик к блику, пестрел знакомый алмаз глубинного синего оттенка.

* * *

      Запах камыша, втёртого в нотки мяты и лаванды, расползался по комнате, точно туман, — необъятный, неуловимый, поглощающий на своём пути каждый выступ и каждую чёрточку. Густая и плотная, как молоко, дымка вздымалась вверх, прочь от курильницы, новой игрушки, которую один из восточных послов недавно передал принцессе в дар. Эймонд терпеть не мог эту бесовщину — марево застилало его единственный глаз, — но Хелейна заметно расслаблялась при ней, а потому он насильно сдерживал свой гонор. Гонор и крайне навязчивое желание разбить драный аппарат о стену.       — Тебе не нравится? — с печалью в голосе спрашивала сестра, укладывая голову ему на плечо.       На что он, фыркая, отвечал:       — Главное, чтоб тебе нравилось.       — Да… Мне нравится. Мне нравится, что так я ничего не вижу и не слышу.       Она прикрывала веки и, шевеля губами, дремала. Спала и бодрствовала одновременно.       В народе молвили, будто она была не в себе — будто боги наказали её, драконье дитя, за грехи её рода, за грехи её крови.… Но Эймонд лучше кого-либо знал, что боги не существовали, а если и существовали, то абсолютно не были заинтересованы в людях. Хелейна же, в свою очередь, жила разумнее многих. В складках одежд она читала своё прошлое, в отражении зеркал — будущее; в пыли, летящей от топота копыт, ей грезились образы того, что никогда не происходило, а в паркe, исходящем от горячего обеда, — то, что однажды обязательно произойдёт. Осведомлённая и никогда не страшащаяся изумления, она была готова ко всему и ни к чему одновременно. Из узнанного она выцепляла корень — и давилась им, давилась до тех пор, пока ногтями не расцарапывала себе горло, пока кто-нибудь не принимал её предостережения к сведению. Эймонд хотел быть тем, кто примет их, но не мог. Он не понимал её до конца. Никто не понимал. И от этого она терзалась ещё сильнее.       Когда она пугалась, он обнимал её — это было единственным, чем он мог ей помочь. В его руках она дрожала. А он неуверенно, точно подобное было ему несвойственно, гладил её по макушке и, путаясь в её вездесущих локонах, клялся, что прислушается.       Ей было известно, что он лгал.       Он также лгал, когда говорил ей, словно чужие паутины не были ему любы. Лгал, ведь скоро не терпящая прикосновений сестра перестала выпускать его локтя из своей хватки. Даже на людях. Наедине же она теперь позволяла ему раскрывать пред ней объятия — протяжные, тёплые и доверительные. Такие объятия, какие в один миг непременно должны были перерасти в поцелуи… И переросли. Когда же поцелуев стало недостаточно, Эймонд раз за разом начал находить себя в её постели, сбитым с толку, ошеломлённым и потерянным.       Влюблённым.       Под пальцами он чувствовал шёлк её кожи, на губах — жар её ласки. Её холодный взор, чаще обычного казавшийся незнакомцам пустым, пробирал его до костей, но он, её брат, её кровь, утопая в недрах её сути, вновь и вновь силился разглядеть в ней себя — свою судьбу, свою волю. Страсть, которой он прежде сторонился, ныне полнила его жизнью… И он жил. Жил с осознанием, что мало чем отличался от любого другого мужчины, раз посягнул на чужую паутину.       Стыдно, однако, ему ничуть не было.       Может, Эйгону и досталось имя Завоевателя, но его целеустремленность проклюнулась в Эймонде. Может, Эйгон и обзавёлся драконом раньше, но самый крупный из них избрал Эймонда. Может, пред богами сестру и нарекли женой Эйгона, но место в своей паутине она уступила не ему, а Эймонду…       Сезон размножения расставил всех по своим местам.       И то ли ещё будет.