Сезон размножения

      Вспоминать тот день было трудно. В частности из-за того, что вино с самого утра лилось рекой да то и дело проливалось кому-нибудь в рот. Всюду раздавались яркие мелодии, стучали ложки о края блюдец, мимо раз за разом проносился топот пляшущих гостей. Это была роскошная свадьба — дорогая, шумная, людная и весёлая… Вот только невесте она пришлась совсем не по вкусу.       Пламенная Мечта принесла на своём хвосте ветер, зной и холод, жизнь и смерть. Хлопки её лазурных крыльев встревожили покой луга, и вниз, к земле, посыпались то ли звёзды, то ли хлопья снега, то ли и вовсе — пепел.       Эймонд прикрыл локтем лицо. Разворошённые буйными потоками воздуха, волосы захлестали его по скулам, когда драконица опустилась на его уровень, а нос забило привычным запахом гари. Потрепав свою спутницу по мордочке, Хелейна неумело, враскорячку, вылезла из седла. Задравшийся подол ненадолго оголил её лодыжки, но вскоре пал обратно к стопам.       Раньше она практически не летала. Предпочитая букашек-таракашек обществу светских прихлебателей, она едва ли покидала свои покои. Заметить принцессу среди людей, ещё и малознакомых, можно было разве что на официальных сборах и празднествах — правда, и туда её силком затаскивали мать или строгие няньки, на плечах которых лежала обязанность привить юной госпоже интерес к этикету. Стоило ли упоминать, что у них ничего не вышло?.. В одном, однако, Хелейна точно не разочаровала никого: ни семью, ни слуг, ни подданных. Как и подобало истинному Таргариену, ей удалось приручить дракона, пусть после этого в небо она поднималась не так уж и часто. По-настоящему распробовать сласть связи между драконом и всадником она сумела лишь после свадьбы — верно, давление во дворце стало вконец невыносимым, и она была вынуждена обменять тишину опочивальни на шёпот облаков.        Эймонд прекрасно её понимал.       — Эйгон не против, что ты гуляешь так поздно?       Он сдвинулся, уступая ей место на камне, а сам пересел на траву. Хелейна подобрала юбки к бёдрам и примостилась к нему.       Почему-то её совсем не удивляло, что поздним вечером на безымянной полянке она встретила ещё одну живую душу — и не абы кого, а члена семьи. Она словно целенаправленно летела сюда, за ним. Словно знала, что здесь, вдалеке от гула замка, они вдвоём смогут просто помолчать, просто насладиться миром собственных мыслей и отдохнуть от натиска королевской жизни. По крайней мере, так это виделось Эймонду.       Не поднимая головы, Хелейна невпопад пошевелила пальцами, точно ворочала нитку с иголкой. Или, возможно, отцепила от кольца волосок, выдранный с виска в полёте.       — Мы живём довольно мирно, — чистосердечно призналась она, и Эймонд не смог не выдать ироничной ухмылки:       — Неужели.       — Это правда. Разве мы можем поссориться? Я не видела Эйгона уже два дня.       — Ясно, — не услышав ничего нового, он вздохнул. — Муж Эйгон такой же, какой и брат.       Со словами разочарования на губах Эймонд забросил руки за затылок и откинулся на спину. Свежесть приближающейся ночи наполнила лёгкие, притупив старые обиды.       Наверное, это было глупо — уж сколько лет минуло, — но где-то в закромах своего каменного сердца он так и не нашёл сил простить брата за многочисленные насмешки. Хоть всё это и осталось в прошлом… Вечно понуренный и молчаливый, Эйгон теперь был другим человеком. Эймонд и сам порядком изменился, но внутри него ещё жили воспоминания о том, как брат науськивал бастардов Рейниры приволочь для него свинью. Или как тот завёл его, малолетнего дурака, в бордель и вынудил выбирать между двумя проститутками не самого свежего вида. Эймонд тогда вообще выбирать не хотел и с удовольствием бы отправился домой, но ум подсказывал, что в таком случае он был бы обречён последующие десять лет давиться издёвками. «Неужели ты испугался не удовлетворить женщину?» — похрюкивая со смеху, бормотал ему на ухо Эйгон, и Эймонд с трудом переступил через себя. Вероятно, зря — теперь, глядя на его жену, Эймонд убедился, что с женщинами и их удовлетворением у Эйгона было проблем куда больше, чем у него. Жаль только, что страдать от этого приходилось самим женщинам, невиновным и несчастным.       Не прельщённая размером камушка, Хелейна вдруг смело, не боясь испачкаться, опустилась на землю. Раскидывая низы своего светлого платья, она засуетилась и поудобнее устроилась, чем всполошила несколько светлячков. Порхающие жучки с мерцающими брюшками тотчас взметнулись ввысь, кружа вокруг неё совершенно без страха, будто она была таким же жучком, частичкой природы, одной из них.       — Всё не так уж плохо, — она мило, без какого-либо злого умысла, улыбнулась. — Мы не разговариваем. Иногда он приходит… но только когда пьян. Всё остальное время он проводит в чужой паутине.       — В чужой паутине?.. — Эймонд пару раз неудоменно моргнул. А потом сообразил. — Ах вот ты о чём.       — Да, — она в ответ ему мерно закивала. — Всё не так уж и плохо, понимаешь? Кому-то пришлось намного хуже, чем мне.       Тогда он подавил смешок, рвущийся наружу.       Заставить свою жену сочувствовать любовнице мог лишь Эйгон — это был уровень, до которого прочие мужья дорасти не сумели бы, даже если б очень постарались. Талант это, однако, был или болезнь какая — вот в чём вопрос.       — Он неисправим, — покривился Эймонд.       Светлячки взвились над ним, запестрели и запели, когда Хелейно прилегла рядом.       — Все мы неисправимы. — Её пушащиеся локоны распластались по траве, цепляясь за отдельные стебельки и щекоча Эймонду лоб. — Весь наш род.       — Да… Мы — огонь. Мы — кровь. Мы… драконы, — он потянулся, отбрасывая её кудри. — Я — кровь, хаос. Мне достались сила дракона и его горячий нрав. А ты — пламя, греющее и освещающее путь. Тебе досталась мудрость дракона. Что же до Эйгона… — он с неким пренебрежением выгнул бровь. — Эйгон ни то, ни другое. Разве ему хоть что-то досталось от дракона? По-настоящему, а не так, по блату?.. Нет, нисколько. Он ведь всё время бежит. Бежит — и спотыкается…       В подобную минуту кто угодно счёл бы его жалким. Окажись на месте Хелейны Рейнира, та непременно упрекнула бы его: младший братишка прибежал плакаться к старшей сестре, ха-ха, какая умора!.. А отец? Мать? Быть может, благородный сир Кристон понял бы его?.. Нет. Этого бы никогда не произошло. Лишь Хелейна не осуждала его. Лишь она без лишних слов держала его за руку, когда мейстер приходил проверять швы на его глазу. Лишь она, когда все увлекались своими делами, шептала ему на ухо нечто несвязное… но очень увлекательное и успокаивающее. Она. Его милая Хелейна, которая хоть и родилась раньше, но всегда была для него младшей сестрой — странноватой, беззащитной и не в меру доброй…       Но сегодня она отчего-то так и не прониклась его душещипательным монологом.       — Все мы неисправимы… — зачарованно повторила она, упорно не отнимая взора от бескрайнего небосвода. — Неисправимы мы все. Всем нам суждено ютиться по чужим паутинам.       Эймонд её не винил. С ней подчас такое случалось: ровно впав в транс, она принималась твердить одно и то же, — и продолжала до тех пор, пока её не воспринимали всерьёз. А воспринимать всё-таки стоило.       Эймонд и предположить боялся, что именно она пыталась до него донести, но не поддержать разговора тоже не мог.       — Эйгон в чужой паутине? — он задумчиво нахмурился. — С другой женщиной?       Хелейна поджала губы.       — Все мы в чужой паутине. Или будем.       Приобняв себя за локти, она задрожала, точно ей сделалось дурно от сказанного. Её поведение настораживало.       Эймонд приподнялся.       — Мы, говоришь? И я тоже? Я запутаюсь в чужой паутине?       Хелейна посмотрела на него — долго, пронзительно… и вопрошающе. Её фиалковая радужка налилась хмельной пеленой и вскоре замерцала как луна.       Никогда прежде сестра не казалась Эймонду настолько красивой.       — Ты уже запутался, — забормотала она. — Уже давно ты ютишься в чужой паутине. Давно…       Эймонд забыл, как дышать. Впервые он сразу догадался, что она силилась ему растолковать.       И как же, чёрт возьми, она была права.