7 | Битва за Штормград

      Сил, чтобы убрать мёртвого правителя, парочка никаких не имела, так что, факир не нашёл выхода лучше, как унести вымученную и окончательно измотанную принцессу, прочь от её брата, оставляя его самого в коридорах. Насильно оттягивая Сатану от умершего короля, он чуть ли не насильно отволок её от лестницы, где валялась бездыханная фигура, и только там он смог как-то взять над ней вверх, подняв ту на свои руки. У самого словившего ранения мальчишки имелось не то чтобы много сил, так что добраться они сумели лишь до самой ближайшей спальни, где заботливый не маг усадил колдунью на софу, укрывая ту одеялом, и начал носиться по помещению, создавая комфорт. Времени, чтобы поджечь камин нужно не мало, но ещё больше его потребовалось, чтобы Любава сумела делать что-либо, кроме того, чтобы разглядывать языки пламени. Пока она изгоняла смысл из бессмысленного, фокусник сумел принести поесть и попить, отыскать медикаменты и даже привести в порядок свою возросшую шишку. Налив на ватный диск побольше раствора, он подсел к подруге, требуя, чтобы она позволила ему её полечить. — Психея, пожалуйста… — Это не имеет смысла. — Для меня имеет! Осознав, что болтает с почти погибшим, Саша сам взял её за подбородок и повернул к себе, потирая каждую царапину, какая у той имелась, пока она, всё также холодно относилась к нынешнему, видя что-то ценное только в огне. — У меня никого не осталось, не так ли? — обратилась читательница чужих голов к своему верному помощнику. — Если тебя это успокоит, то у тебя остался я, — как ни в чём не бывало, кинул Абрикосов. — Не маг и мальчонка с земли остался со мной, — тараторила биполярная особа, наконец-то позволив синим глазам лицезреть выточенные образы симпатичной рожицы. — Знаешь, это даже угнетает хуже. — Ну, спасибо! Лечение дальше проходило в молчании, но оно вновь прервалось. Мерещилось, что тысячи раз сегодня стукнувшая голова больше вообще неспособна что-либо хранить в себе. — Она пыталась выкосить голубую кровь — меня и Витю. — Я понял это, по её словам… — А ещё пыталась лишить меня любимых, потому что знает, сколь мы вместе могущественны, — продолжала она. — Скорее, она знает, сколь много ты согласна отдать, чтобы им помочь и их спасти. Знает твою расстановку приоритетов… — Абсолютно тупую расстановку приоритетов. — Я так не считаю. Факира покорял крайне неприятный озноб, какой он всячески припирал, находя тот постыдным. В такой ситуации меньшее, что он смеет, так это изливать накопившиеся впечатления, но они совсем не держались, выходя опять и опять. — Их больше нет, — восприняла тревожно староста класса. — Я лишилась всех… — Попробуй поверить, что, в какой-то степени, Виктор освободился. Такие слова стали большим страданием, из-за чего принцесса перешла на крик. — Он умер, отправившись в иной мир по чужой вине! Неужели он там, по-твоему, найдёт себе место?! Он ушёл туда не в то время и никогда не будет там своим! Разве это то, что ему нужно?! — Но его плен здесь кончился! Прервав её, Саша попытался объяснить свой ход мысли. — Он — больше не пленник постели, не раб мира, в каком он никто, не странник в нигде! Он мёртв! — болтал не маг. — И, как мне кажется, быть где-то и чем-то, куда лучше, чем быть никем в нигде! Ярость слилась также быстро, как появилась, потому что еле двигающиеся личности с трудом менялись местами, от стула главного далеко не уходя. У них очень слабые лапки, они не встанут. Силой воли третья личность взяла управление, но и она обрела его далеко ненадолго, очень быстро сложившись пред предстоящими обстоятельствами, с каким она никак не могла бороться. Все прошлые разы, когда девушка горевала, что не способна прочесть чьи-то мысли, канули в лету, когда она столкнулась с этим будущим. Так она ещё никогда не удивлялась. Распознав свою уникальность, как единственная оставшаяся живая наследница истинного гена мага мыслей, и, в то же время, приняв это, как сплошную горечь, своими розовыми губами колдунья очень грустно усмехнулась. — То ли дело я! — выкинула она, всколыхнув грязные белокурые локоны, но оставляя контакт очей между ней и её другом. — Никто в нигде! И ценности во мне точно также — нисколько! Зарывшись в эти тяготы, пропав с головой в своих разрухах, наследница престола ничуть не заметила, как на её глазах надрывался и рвался тот облик психолога, к какому она привыкла. Его вечное беспристрастие и абсолютная непоколебимость, изгонялись волнением и сильнейшим беспокойством, далеко не логичным раскладом и потерей здравомыслия. Якобы его завязали в усмирительную рубашку, а сейчас она становится кусками ни черта ненадобной ткани, какая полетит в барахло, потому что вовсе не способна сдержать огонь. Чем следующим действием он и подтвердил. Распознать приближение раздавленная волшебница не посчитала надобным, точно, как волнение, уместившееся в лике её собеседника, и сумма слагаемых дала о себе знать лишь, когда задача уже дала свой ответ, став поцелуем на её устах. Нежный прилив чего-то тонкого укачал её, вынудив присоединиться к затее, какую две личности считали непристойной ни в каком варианте. Сатана и приспешник точно ведали, что творится нечто, заслуживающее кары, но управления, кажется, не имели. Третья персона рухнула на пульт в обморок и загородила все кнопки. Кромешный бардак крылся в том, что она доподлинно не ведала, что творится. С одной стороны, она точно воспринимала, что её мечты исполняются, но, с другой она ощущала отторжение, разросшееся в ней вместе с симпатией, горланящее, что это запрещено. Каждый же раз, когда голова утихала, она чуть подвигалась вперёд, вслед за партнёром, падая в желание, какое исполнила не она. Оправдывая все её надежды, она ничуть в этой страсти не разочаровалась. Распознав по совместной работе согласие, Абрикосов откланялся, захотев добиться какого-то словесного ответа. Замерев неподалёку от неё, видя опухшие от страсти губы, он чувствовал особое смущение и удивление, а ещё вместе с этим мешалось нечто, какое они бы не сумели описать — стремление продолжить и, в то же время, печаль от разрушения чего-то стоящего. Верно, правильного. Любава пялила на него, не сумевшего найти нормальные речи, и где-то здесь правящие персоны скинули идиота с пульта управления. — Твоя жалость зашла слишком далеко, не маг, — издала она, уходя ещё дальше и облизывая губу. Личности считали это только ошибкой, глупым приливом слабости, когда чувство симпатии, выращенное лишь в знании об её привязанности, дошло до своего максимума и излилось в простую дурость. Ничего искреннего в этом дьявольские отродья не находили. Это — только передоз чувств. Больше ничего. — Это не то, что… — желал защититься мальчишка, понимая, что она абсолютно повернула всё с ног на голову. — Ты хотел сделать, я знаю, — сразу перебила она его. — Твоя дурацкая принцесса ничего не узнает, не беспокойся. Потерев губы, словно смывая остатки нежности, Любава открыто заставила Абрикосова стесняться исполненного действия и того, как она его поглотила. Исходный материал абсолютно изменился. Из приятного, это точно не считалось их главной проблемой, потому они, спрятав это воспоминание где-то в себе, вернулись в главной теме. — Теперь Марфа будет сражаться против меня, и она победит. — Вас больше в этой игре даже нет. — Условно есть, — поправила друга принцесса. — Марфа, якобы, представительница Вари, а я, будто бы, собираюсь обороняться, хотя без войска это банально невозможно. — Из двух сторон здесь осталась лишь одна… — Кто же победит интересно? — наигранно пропела колдунья, беря в руки кружку, какую поставил на стол её друг, прежде чем аннулировал шансы на опустошение тары. — Вы. Не разумев такого ответа, принцесса вернула посуду и скосила брови. — Я и моя биполярка? — Ты и Варя. Такая дикость с уст, вроде как, разумного собеседника, волшебницу смутила до степени, когда она зафыркала. Не, понятное дело, минувшее — страшный стресс, но не до таких же бредовых забвений! — Она меня не знает, не маг… — Памятью нет, но чувствами обязана, — как истинный психолог, начал расфасовывать информацию по полочкам фокусник. — Обязана понимать на какой-то подкорке. Тело всегда хранит в себе больше, чем мозг. Это инстинкты, они контролируют нас и управляют. — Только она знает меня и знает, что я опасна! — напоминала староста. — Я всегда была для неё опасна, Саша! Я кидала её в стену и оставила под обломками здания! — А ещё ты терпела совместную боль много-много раз, — вновь ловко обелил её образ факир. — Как бы то ни было, пресекая весь страх от твоего холода, Варвария всегда знала, что она может на тебя положиться. — Но я ей — не благо! — Не благо, верно, но ты — и не зло. Вздохнув, Сатана искренне удивилась тому, как удачно товарищ перерос некогда сказанную ею фразу, переведя её в новый формат. — Я не злая, я просто не добрая. — Именно, — согласился Абрикосов, не отрицая, откуда взял основу своей идеи. — И я не сомневаюсь, что это сработает с Варварией. Будучи монстром, я чувствовал каждую атаку и знал, где кто. — Как била я? — Так, чтобы показать пример. — Чётко! Шутя, наследница престола искренне желала отвязаться от очень тяжёлой беседы, потому что совсем не понимала, как им поступать. Она не победит в одиночку, а выжить с племянницей будет хоть какой-то шанс, но, с другой стороны, а согласится ли эта Ветрова входить с ней в коалицию? Согласиться ли она встать за пару с ней против всего мира?! Очень сомнительно. — Нужно хотя бы попробовать, — настаивал Саша, поглаживая ладонь подруги и убедительно стоя на своей идее. — Ты просто надеешься, что в ней есть ещё что-то знакомое! — прыснула девушка. — Да, верю. Подтверждение мальчишки обязалось закончить беседу, но он нашёл изречение, какое мигом возвело важность затеи в десятую степень. — Сейчас эта наша общая единственная надежда. Прикусив опечаленно губу, Бабейл кивнула, находя какое-то успокоение только в близком рукопожатии. Она обязана навестить Варю, потому что финал ясен, как неоспоримое сияние самых красивых звёзд. Либо они сражаются вместе, либо ни одной из них больше нет.

***

Никогда раньше богиня огня не удосуживалась навещать оранжерею, точно, как и уснувший там её близкий товарищ. Ожидая, когда же Влад, который последний раз произнёс лишь приказ уйти её возлюбленному, проснётся, она постигала настоящий урок со стороны метаморфа, показывающим ей химические примочки, воистину её восхищающие. — Вау! — пискнула она, когда узрела в пробирке блестящую жидкость, напоминавшую тени. — Какая красота! — И экономия, — уведомил анимаг, погружая палец и намазывая краску на щёки. — Ныне вам дозволено использовать её для своих усложнённых макияжей. — Их обычно нам Варя делала. Замолкнув, воронёнок сцепил зубы и поставил стеклянную колбу на её законное место, влипая в книгу и предлагая сварить нечто более полезное и надобное сейчас. Хоть что-то не вязавшееся с ветром перемен. — Боюсь, что такими темпами мы скоро доберёмся до настойки, — удручённо повестил он. — По моим сведениям, из нас никто кроме моего прапрадеда в этом рассаднике опухолей не нуждается, так что верно, в такое скатываться нам не следует. — Мы итак в самом низу. Заслышав голос, донёсшийся из явно сухого горла, одноклассники направились к расположенному на столе тёмному князю и испуганно наблюдали за тем, как он привыкал к окружающему пространству, где старался найти хоть какой-то смысл. Голубые очи схлопывались от очень яркого света, от чего веки не спасали, а, когда он попытался поднять руку и загородить лучи, он ощутил резкую боль, словно его ножом протыкают, как раз в области излеченных и зажитых рёбер. Ребята поспешили объяснить ему, что происходит. — Марфа пыталась тебя убить отравой! Чтобы избавиться от неё, нам пришлось продырявить тебе лёгкое! — Звучит убого, — рыкнул морок, извиваясь от ощущения ожогов по всей раненной области. — Выглядело также не привлекательно. Распознав уровень мук, Корвин начал аккуратно потирать место травмы холодной тряпкой, но взамен никаких хороших результатов не получил. Как пойманный шакал морок начал вертеться и выть, а после дядюшка и вовсе вцепился в запястье пташки, отправляя по ней разряд тока. Возмущённый книголюб отпрыгнул от фигуры, воскликнув. — К чему же ты, владыка молний и гроз, на меня свою ярость направляешь?! Чем я, Зевс Великий, пред тобой провинился?! — Если я правильно разобрал тот бред, какой еле поглощал, то ты точно не ненавистью пылаешь к Бабейл, — уведомил его, кряхтя, собеседник, рукой отваживая родственника. — Боюсь предположить, что эта фигня зовётся влюблённостью. — Завидую тебе, — изливал сарказм графоман, качнув головой и уложив свои вороньи локоны в приятное лицезрение. — Ты, в отличие от нас многих, что-то сумел вразумить. — Мальчики, давайте без ругани! — просила Алёнка, болтая очень зря. Попросивший опеки для любимой старший Равелин жаждал раскидать каждого, кто не повиновался его приказу. — Приспешник истинной Сатаны на такое не способен, рыжая, — фыркал князь. — Эта Сатана опять жизнью своей жертвовала, чтобы спасти тебя и твою любимую! — завопил неспособный скрывать истину анимаг. Его итак гложило, что на него косо глядят, а уж чтобы его сейчас за это полоскали, при условии, что он ни за Любавой не последовал, ни с Астером не переговорил, тратя время на проверку состояния родственника и болтовню с беспокойной одноклассницей, он не позволит. — Проломить мне кости — это, конечно, помощь на миллион! — Если бы она этого не вытворила, ты бы сдох! В речах уже красивым фразеологизмам не нашлось работ. Наследник рода Моригач так сильно ярился в попытках защитить любимого человека, что от возмущения запыхался. — Если бы она всё не начала, ей бы не пришлось помогать. — Если бы кто-то не ушёл, то Варя бы ничего не забыла! — Корвин! — закричала уже владыка пожаров, требуя знакомого остановиться. Отстаивать свою нимфу он мог часами, но в этих истериках он точно не должен доходить до обвинений в сторону всеми покинутого, воистину брошенного человека. Поняв свою ошибку, он извинился. — Прости меня за дурость, я… Я… Я полечу. Замолкший Влад, пилящий взглядом потолок, вселял такое страшное ощущение скорой расправы, что он спешил отделаться от него как можно скорее. Развернувший вороном, он покинул помещение, последовав в медпункт к другим родственникам, также пострадавшим в сегодняшней схватке. Когда в комнате воцарилась тишина, принцесса волшебного мира обратилась с вопросом. — Как себя чувствуешь? — Своеобразно, — вякнул преподаватель боевых искусств, не отводя глаз от стеклянного потолка. — Невзирая на мою уникальную жизнь, никогда раньше мне не приходилось долго плыть в поисках суши, что после выпасть в волшебном колледже, будучи отравленным ядами, от каких меня будут лечить огромными разрезами… — Корвин сказал, что вы были в точке Немо и до суши не доплыли бы никогда. — Петя очень качественно нам внушал, что до земли ещё два метра. Врать он умеет, — болтал князь, пролистывая свои воспоминания. — Он что-то бормотал, пока меня лечили, а Лёша что… Молитвы подле меня читал? — Он забирал твою боль, — хохотнула волшебница. — Он так умеет? — Как выяснилось, да. — Забрал не всё. Разговор о прошедшем предстал полем препятствий и, как бы сильно парень не желал, он не мог обойти каждую из ловушек, ибо те оказались чрезвычайно часты, и не мудрено — девушка, какой он лишился, имела своё место в каждом аспекте, составляющем его жизнь. Она приходилась половинкой его самого. — Он может забирать только физические муки организма… — поправила себя Алёнка. — Не душу… — Если бы он пытался излечить это, то его бы сил не хватило, и он бы просто погиб. — Владик! Пискнув, девушка присела перед ним, отодвинув назад свои кучерявые рыжие локоны, и прислушивалась к речам слабо дышащего и, кажется, вовсе не реального князя. На его лбу улеглись волосы, какие вызывали чесотку, но он двигал их, подыхая в понимании, что его девушка должна была их состричь. Кожанка в куртке получила такую складку, что отзывалась неудобством, но он не мог её сдвинуть, потому что её, как и многое другое из его одежды, некогда носила его возлюбленная. Ничего же хуже своего же пальца он найти не сумел, потому что там, на законном безымянном, как и обязано, вместо обручального кольца красовалась татуировка шиповника. Почти клеймо его колючки. — Она постригла волосы, — из всего уничтожающего, выдавил он нечто сносное. — Я знаю, — сообщила слушательница, чуя, как на глаза накатываются слёзы. — Она снова умеет властвовать мыслями. — Я знаю… С каждым говоримым словом обе стороны приходили к замедлению, когда каждый звук даётся, преодолевая тысячу преград, и чем ближе они добирались к гарнизону, тем хуже оба себя чувствовали. Признание всей ситуации резало изнутри. — Она меня забыла… — Я знаю, — с трудом шептала девушка, честно выдавая то, что и впрямь получила. О последнем пункте, наперекор его важности, богок умолчал, считая, что припоминать предстоящее торжество преступно при условии, что его отмена несанкционированная, и, увы, не имеет срока своего переноса. Это навсегда. — Я сделал ей предложение. Слёзы потекли по щекам. Какой-то точкой своего сознания колдунья до этого банально догадывалась, ощущала ещё на дне рождения подруги, что до этого миллиметр, а, может, и меньше. Насколько же это радовало тогда и насколько сводило со свету сейчас. — Как? — поинтересовалась она, уверовав, что этим как-то поможет. — Кольцом, — хохотнул морок, подтверждая, что это — всё ещё её брат. Хотя он сам искренне сомневался, что таким остаётся и что в нём самом сохраняется хоть что-то живое. — С розами? — Тюльпаны. Она же не любит розы. — Конечно! — Не любила… Сейчас не знаю. Говорить слова утешения батарейка считала крайне глупым, потому что представить не могла, что можно сказать в поддержку человеку, лишившемуся персоны, обозванной частью его самого и смыслом его жизни. Не подойдут речи о том, что всё ещё поменяется, или о том, что он найдёт другую. У него имелось триста лет, а он искал в реальных лицах образ давно увиденного очерка, замеченного на старинном балу да на похоронах своего же отца. Потонув в человеке, лишившись каких-либо берегов, он сейчас не искал сил хотя бы на то, чтобы подняться. Его помощница сумела только сжать его руку, ибо иное бы никак не спасло. — Я её потерял, — издал он вердикт. — Я как-то умудрился потерять её снова! Опять! Даже сохраняя, как зеницу ока, возводя в Абсолют! Я её потерял! — Мы все её потеряли, — грустно сообщила Алёнка. — Это не только твой промах, он принадлежит каждому… — Но вы не выдумали целую длинную жизнь с человеком, какого больше нет! Крик вышел слишком мученическим, будто так и молят о спасении жизни от казни, хотя, казалось бы, что просить? Разве у него есть что спасать? — Зря так думаешь, — упрекнула его собеседница. — Я выдумывала. Всегда выдумывала… Выдумывала, как она будет мне помогать, как мы будем двумя королевствами-побратимами… Придумывала! Всегда придумывала! Странная мысль залезла в её голову: верно, умри она, это бы далось легче. Тогда бы она исчезла в ту же секунду, не внушая слепых и скупых надежд на то, что, когда-то она снова вспомнит её и всех, когда-то вспомнит сестру и свою настоящую любовь. Видеть новую Варю, с рассказов Петра, воспринималось самой страшной пыткой, посланной свыше. Он видел пред собой свою подругу-королеву, его излюбленную кобылку, что с радостью разделит бутыль алкоголя, и она полностью внешне утверждала, что она — та самая девушка. Но стоило картинке отмереть, недостатки, как нитки в некачественном наряде, выходили наружу: одежда, движения, голос, мимика. Всё пролетало мимо, вынуждая ощущать себя в кривом зеркале. Это она, но не она. Старой она никогда не станет. Плач стал слишком мощным, что принцесса не успевала вытирать слёзы, и тогда собеседник потянулся к ней сам, утирая её веснушчатые щёки, чем сделал им обоим только хуже. Схватившись за тот самый палец, подружка прошла пальцем по тонкому и аккуратному чёрному рисунку, из-за чего всколыхнулась опять. — Колючка, — согласился Влад, возобновляя концерт рыданий сестрички и позволяя начать свой. Наполняя мировой океан, пара горевала в тишине, воспринимая ещё живую девушку более мёртвой, чем её ушедшего отца.

***

Каких-либо сил на диалог она набирала очень много времени. В своей нервотрёпке она вообще обошла всю комнату по кругу и уже довела ушки очков до состояния, когда они обязаны самолично отпасть. Грезилось, что исследовательница каблуки оттопчет в этих потугах совладать с собой, но, когда всё внутри утихомирились достаточно, чтобы рот хотя бы сам мог открываться, она побрела к нужной комнате. Минуя ступени, она точно повторяла, что обязана сказать. Чтобы не начать заикаться, она правильно дышала, надеясь провести нормальную беседу. Постучав, она недолго ожидала прежде, чем дверь открылась. — Привет, я ждал! — вякнул смущённый маг, не являя на лице никакой улыбки. — Заходи! Тогда же Маша поняла, что кто-то беседу с её возлюбленным уже провёл, и кто-то оповестил его, что она, всё знает. Желая получить больше информации о том, кто её опередил, она, не покидая места, заглянула за худощавое тело, рассматривая хоромы, сразу замечая осколки былой коллекции кристаллов. Редкие экземпляры оставили за собой руины то там, то тут. Отчасти грезилось, что в спальне кусочков от драгоценностей больше, чем мебели, и это внедрило ей догадку сразу. Столь бурно бы её бывший не реагировал, а её неудачливая партнёрша по работе ещё как. Подняв голову на возлюбленного, она заметила в мимике нелепое смущение и стыд, но намешанное с настойчивым убеждением оказаться внутри комнаты, из-за чего она вывела новый вердикт. — Заходи, пожалуйста, — попросил Астер, вынудив девушку отойти на шаг. Ей нет смысла с ним что-либо обсуждать. — Нет, — отвергла план она, с обидой пяля на преподавателя. — Я не зайду. — Почему?! — встревоженно вопрошал мальчишка. — Боюсь, что нам не зачем говорить. В осколки растрескалась абсолютно вся коллекция горесобирателя, не осталось ни единого целого экземпляра, и они все располагались в комнате, что говорило о том, что беседу, прежде чем свести сокровища в ничто, двоечница проводила. Что-то она точно слушала, что-то ругала, и, вне сомнения, что-то отвергала, но, учитывая то, что сталось с магическими экспонатами, ничего хорошего там одноклассница не словила. Чтобы звездочёт не рассказал, он этим никак не окупил то, что сделал. — Маша, подожди! — взмолился он, приближаясь к возлюбленной почти вплотную. — Давай поговорим, прошу тебя! Дай мне объяснить всё! Рассказать о моей позиции! — Правда в том, что я не хочу слушать твою позицию! — с горечью издала студентка, отводя глаза. — Не хочу… Потому что я боюсь, что я её не пойму! — Маша… Сможет ли он объяснить хоть как-то более целостно о том, зачем пошёл на настоящее магическое преступление?! Зачем нарушил кучу постановлений, пророча себе истинную гибель, а даже не тюремный срок?! Затрясшись, учёная осознала, что искренне страшится слушать его рассказы, потому что до панической атаки и слезливой истерики боится слышать то, что уже когда-то слышала. Приди к ней в ухо опять это проклятое слово «справедливость», и она, верно, сляжет с инфарктом. Как выяснилось, признания со стороны молодого человека она боялась по-настоящему, не в шутку, и лишь сама идея их снова услышать возбуждала в ней дикую волны страха. Она начала отстраняться от его длинных неуклюжих пальцев так, якобы они отравлены. — Мария… — Я не хочу тебя слушать! — цедила, почти плача, она. — Не хочу! Идя очень быстро, она дошла до противоположной стены, вжавшись в какую, начала хмыкать носом, ненавидя себя всецело за происходящее. — Пожалуйста… — Мне осточертели твои объяснения! — выкинула она, принявшись рыдать навзрыд. — Я не хочу их больше слышать! — Пойми… — Не пойму! — воскликнула она. — Не пойму, потому что я слишком много раз тебя понимала! Слишком много! Я простила тебе тьму, простила мою страшную депрессию, простила, когда ты отправил Корвина к Любаве! Простила! В ужасе от перечисления и того, что лежало за каждым из событий, она взвизгнула. — Но мне никогда не приходилось прощать и понимать того, кто так часто необдуманно, ссылаясь только на свой эгоизм, обеспечивает опасность и себе, и окружающим! Никогда! — Я — не эгоист! — отрицал учитель, возмущённый таким понятием. В каком месте он себялюб?! Это вовсе не о нём. — Как по мне, учитывая то, что ты просишь понять только себя, ты из нас самый главный эгоист! — постановила она. — Мне надоело то, что вместе с выражением «пойми меня», идёт фраза «и бойся»! У меня достаточно тревог, чтобы страдать, и больше мне точно не надо! Отпустив руку, она вынудила Астера отступить. — И страдать ещё и за тебя, я просто больше не могу. Якобы ударом в сердце пришлись эти слова. Они его оглушили так, что заикание вернулось, не дозволяя даже букву целой произнести. — А… А… Но… Язык стал неуправляемым, но, превозмогая себя, он взял его под контроль. — Ты хочешь расстаться? — Я больше не хочу тебя понимать, — переиначила она изречение, сделав куда более правильный посыл. Не хочу тебя понимать. Защищать преступника один раз считалось романтичным, два — нафталиновым, три — немножко недальновидным, а четыре — воистину глупым. Планы её возлюбленного вредили людям, идеи приводили к краху, а желание справедливости для одних приводило к лишению каких-либо благ у других. Любовь к нему огнём шпарила её сердце и сейчас: она обожала это неказистое тело, преподносящие объятия, относясь к тебе, как к хрусталю, и в восторге пребывала каждый раз, когда его мозг выдавал уникальную, никогда неслыханную информацию. Но зато она поняла, что больше не улавливает в нём никакого спокойствия, потому что эти длинные пальцы теперь не только гладят щёки, но и колдуют с кристаллами, а пол под кроватью, где ей предлагали спасаться от ужасов мира, покрылся осколками драгоценностей. С этим мириться она больше не могла. — Прости, — добавила она, двигаясь прочь. Якобы удары по лёгким, в ней возникло ощущение нехватки кислорода. Бирюзовые очи провожали её до самого конца, лишь острее возбуждая это чувство дежавю, разрастающееся по всей плоти. Из близких они снова стали никем, а добренький он, как и тогда, перед колесницей истинного владыки зла, начал внушать ей нечто, что она никогда не испытывала рядом с ним. Она снова его боялась.

***

В своей комнате принцесса ощущала себя страшно неуютно, не отыскивая в ней ничего близкого и родного. Она совсем не понимала, почему одежда не вмещает фирменные дурацкие фиолетовые платья, заменив их на совсем не королевские вязанные кофты, а постель пахнет не её слишком детскими духами, а таким прочным ароматом тюльпанов. Та ведать не ведала, к чему на столе столько косметики и почему в ванной стоит так много бутыльков для ухода за волосами. Неужели так много требуется для того, чтобы сохранять их пышность?! Каждый пункт вызывал в ней вопросы, якобы она очутилась далеко не в своей комнате, и это ощущение начало угнетать её только сильнее, когда она убрала покрывало, видя некоторое собрание подушек, выстроенных в одну линию. Голову постигло предположение о том, что она выстраивала стену, чтобы не упасть с постели, вовсе упустив задумку, что это — якобы чьё-то тело. Надев королевскую фиолетовую сорочку, такую удручающе мрачную, она расчесала локоны и поспешила в кровать, утыкаясь совсем близко к подушкам, думая, что скатится с кровати. Сон, увы, не приходил. Несчастная размышляла то о непонятной комнате, то о матери, рыдающей в коридоре, то о группе молодых людей, что очутились сегодня в её дворце. Жестокие угрозы одного из них по-прежнему отзывались в ней, сопровождаемые, будто напечатанными на самом черепе, его блистающими голубыми зеницами, какие она не знала, с чем сравнить. Это не небо и не море, не та глубина вод, как у её отца или тётушки, но что-то необыкновенное точно. Взглянув на руку без украшений, вариант всплыл сам собой. Сапфиры! Они так красиво блестели и содержали в себе такие тяжкие эмоции, что принцесса банально не воспринимала, как человек с подобным проникновенным взором сыпал такими гадкими угрозами?! Чем больше она старалась не думать о том, кто мечтал свести со свету её мать, тем больше она поглощалась в незнакомце. Безобразные не уложенные локоны, зацепленные в никчёмном хвосте, она обозвала аляпистыми, но привлекательными, острейшие скулы, какие выдавали пережитый голод, сравнивала с восхищающими равнинами и самым изящным хрусталём, а улыбка, слегка забавная, с хитрецой, вообще внутри что-то пробуждала. Когда он счастливо засмеялся, назвав её Варечкой, ей померещилось, что организм тут же пробило мощнейшим ударом тока. Словно бабочки запорхали, и она ничуть не распознавала, отчего так. Всё бушевало, воспринимая его за что-то важное, но она ничего не понимала, идя на поводу у рассудка. Это она понимала меньше всего: мозг и тело явно знали разные вещи. В мыслях об обладателе глаз сапфиров, она ворочалась снова и снова, не способная отбиться от завораживающей картинки, что грезилась ей неоспоримой драгоценностью, и, верно, это к лучшему, что, будучи в рассудке, она встретила гостью. Ставни окон раскрылись, а обладательница спальни внимательно сузила глаза, не видя ничего, кроме прозрачного вида. Грезилось, будто те вообще сами по себе открылись. Но, когда же нежданная персона приземлилась на пол, иллюзия растворилась, и белокурая родственница явилась пред родственницей, снимая капюшон от толстовки, так благородно отданной Абрикосовым. Ссылаясь лишь на свет звёзд, принцесса не распознала незнакомку, и поэтому действовала решительно, направив в неё одну из подушек. — Ай! — пискнула Любава, одёрнувшись в сторону. Сил после пыток Марфы у неё недоставало даже на перемещения, так что единственное, что ей оставалось, так это своими умениями и своими поломанными костями как-то прятаться от летящих пуль, что глупенькая волшебница запускала без магии. — Прекрати! Прекрати! — требовала Сатана, выдвинув вперёд палец. — Прекрати уже, Варя! Лишившись всех подушек, первая из линии престолонаследия поскакала к выключателю и, нажав на него, сумела наконец-то распознать гостью. — Любава?! — Да! — злобно выкрикнула девушка, отправив в отместку подушку с такой дурости, что воспитанница Марфы начала гладить лоб. Оправившись от удара, волшебница сразу встала в позу, обороняясь от биполярной леди. — Только без мести! Не хочу в окно вылететь! — Ты красивая, — выдала внезапно Ветрова. — Я всегда знала, что ты будешь очень красивой, когда вырастешь. — Красивая?! — указав на лицо в царапинах, владыка мыслей хохотнула. — Тебя ничего не смущает?! — Как говорит матушка: «мужчину раны красят». — По мнению этой стервы, им и смерть очень к лицу… — Не унижай маму! — воскликнула принцесса, угрожая, что провернёт руку и отправит волну воздуха. — С каких пор здоровая аргументация считается за унижение?! Препирание сестриц продолжалось, и неожиданно староста класса поняла, что не догадывается, как начать беседу с этой девочкой. Мерещилось, что она её ничуть не знает. Тогда она попыталась заговорить о той, кого знала она. — Ужасная сорочка, — вякнула она. — Моя любимая! — Нет. Твои любимые — это шорты и лёгкая майка, каких у тебя два комплекта, потому что одни ты оставляешь у своего молодого человека, а другие — у себя в спальне. — У молодого человека?! — Ну, не знаю, насколько применимо к трёхсотлетнему заколдованному князю прилагательное «молодой», но оспаривать звание «твоего человека» точно не стоит. В дальнейшем Психея предполагала, что от шока её собеседница сложится, и тогда она сможет легко с ней обсудить то, что они некогда вместе пережили. Решила же, кажется, идеальная ученица еретички поступить иначе, и, завизжав, та стала упорнее угрожать, что выкинет тётю в окно. Испуганная Бабейл вытянула руки. — Не делай этого! — А ты не лги! — пищала абсолютно детским тоном племянница. — Какой ещё молодой человек?! — Тот, которого ты забыла! — кричала взамен Любава. — Точно, как и своих друзей, точно, как и школу, точно, как и… Как и… Причислять себя к ним она считала каким-то постыдным, но это не отменяло того факта, что лишение той самой Вари разбило и её. — Как и меня. Скосив брови, девушка выразила, что ничего не понимает. — О чём ты?! Я знаю тебя! — Ты знаешь то, что мы делали с тобой до того, как ты отказалась от сил, но после этого было ещё много всего! — затараторив, она начала перечислять. — Ты подружилась с нынешним сценаристом и с принцессой волшебного королевства, нашла себе товарищей и возлюбленного в сумасшедших путешествиях, поступила в волшебный колледж и завязала на меня эмоциональную связь! — Но как же дворец?! — А ещё ты покинула этот дом. Последнее решение для ребёнка в этой взрослой фигуре прозвучало приговором. — Что… Преодолевая нарастающую истерику, Сатана старалась властвовать над собой, хотя диалог из раза в раз выводил её из себя. В реальности он считался куда труднее, чем представлялся. — Ты же чувствуешь, что в твоей голове чего-то не хватает?! Что, вместо множества лет, сделавших тебя такой взрослой, внутри только белый шум и пустота?! — балакала колдунья иллюзий. — Там были моменты и воспоминания, там была жизнь! Была! Но ты её забыла! Всё стёрлось! — И как же?! — Твоя мать это сделала! — истошно шептала, превозмогая слёзы, девушка. — Ты прожила эти годы, отказавшись от способностей ади-плана! Ты перестала быть чтецом мыслей, но сейчас ты снова всё можешь, потому что тебя вернули в момент отказа от сил… И тем самым стёрли те фрагменты твоего бытия! — Но… Но зачем ей это?! Маленькая Ветрова не верила сказкам сестры ничуть, и не мудрено. — Ты… Ты всё лжёшь! Мы враги с тобой! Ты лжёшь! — Мы не противники! — Мы родились противниками! — верещала уже слезливо Варя, впрямь ощущая эту прорезь меж годами. — Так решила родословная! Мы враги с самого начала! Ты ненавидела меня с рождения! — Я не ненавидела тебя! — настаивала на ином одноклассница. — Я завидовала, но я испытывала хоть что-то, в отличие от твоей матери! Для неё ты всегда была лишь причиной остаться у власти! Она не испытывала к тебе ничего, и ты для неё — никто! А для меня… Для меня ты всегда была чем-то! Бабейл ведать не ведала, когда это началось, и когда из презираемой родственницы, в сторону какой надобно лишь фыркать, она стала той, ради кого она согласится отдать свою же жизнь. Она обязалась её презирать и ненавидеть, потому что точно знала, что носит иную фамилию из-за неё, но это чувство порабощалось другим, какое выигрывало у всех остальных с огромным отрывом — безумное стремление её сберечь, наперекор своему состоянию. — Ты не помнишь, — заговорила Любава. — Не помнишь годы, проведённые иначе, не помнишь своих друзей, школы, приключений, любви, но ты… Ты помнишь меня, и ты знаешь меня! Ты должна доверять мне! — По какой причине?! — Потому что я — твоя сестра! Учитывая то, что Марфа убила супруга — аргументация хромая и слепая. — Это не причина! — Я понимаю, что ты не помнишь! — упрашивала чтец мыслей. — Твой мозг не помнит, уши, глаза, но тело помнит, ведь руки дрожат! Они знают, что ты боишься! — Ты такой бред болтаешь! Конечно, боюсь! — Не меня. Невзирая на простое «мама» и пропуская мимо любовь к тёмным одеяниям, староста класса видела, что она встревожена и чувствует напряжение. Она знает жестокость мамы, но она ещё не в курсе, сколь гадка она может быть для своего дитя, и, всё-таки, что-то внутри воет. Она чувствует на каком-то банальном уровне, что волосы коротки не по своей воле, а кожа предплечий жестока не из-за плохих кремов. А ещё она точно знала, что, чтобы это не было, она этого не хотела. — Ты чуешь, что она опасна, чуешь, что она может тебе навредить, потому что она это делала постоянно! Марфа постоянно ломала тебя! Ты не видела всех пыток, но чувствуешь, что нечто было! Требуя доказательств, девушка обратилась напрямую. — Ты же не доверяешь ей? Вопрос, заданный спокойным тоном, сильно изувечил и без того запутанную принцессу, сумев объяснить то, что абсолютно противопоставлялось ей. Ведь она даже не подумала поговорить с мамой о незнакомцах, что ворвались во дворец, она не хотела делиться с женщиной тем, как сильно запал ей в душу старший из братьев и самый жестокий князь, и она точно понимала, что ни за что это не расскажет. Потому что она ей вообще не доверяет. — Но я и тебе не доверяю, — сообщила Варя. — Я знаю! Знаю! — плача, шептала колдунья мыслей. — Я всегда представлялась для тебя открытой опасностью и скрытой опекой! Ты не можешь мне доверять! Превалируя над страхом, Бабейл протянул испуганной наследнице руку. — Но я хочу напомнить тебе, что мне можно доверять! — Волшебное касание меня уверит в этом?! — Мои воспоминания. Слабая Сатана только верила, что её еле двигающемуся телу хватит сил, чтобы прогуляться по коридорам памяти, но при этом она так упорно лгала, взывая девушку, что реально грезилось, будто она справится ежесекундно. — Я покажу тебе ту жизнь, что ты имела. То, что я для тебя сделала. То, что ты больше всего ценила… — А, если я не хочу ничего знать о той жизни?! — Если так, то я просто уйду, а мы встретимся завтра на поле боя, — постановила революционерка. — Но только взгляни на неё разок, и, если она тебя ничуть не заинтересует, я ничего больше не скажу. — Обещаешь?! Кивнув, Любава согласилась со своими же поставленными условиями. Потратив ещё некоторое время на то, чтобы лишь угомонить себя, Варя совладала с собой и, превозмогая страхи, сжала пальцы, улетая в прошлое тёти, где видела бесконечное множество себя. Рассматривая незнакомых, но явно важных людей, она не понимала ничего, но оценивала их, размышляя о самом главном вопросе, какой привёл их к фрагментам минувшего. А нужна ли новой Варе та уже ушедшая жизнь?