Самый тёмный час — перед рассветом

Утро, наступившее в тишине собственного дома, — прекрасное утро, нагоняющее сонную леность перед началом рабочего дня. Проснувшись, аль-Хайтам позволяет себе ещё с десяток минут наслаждаться блаженной тишиной: за дверью спальни не слышно копошения, шагов или голоса Кавеха, стремящегося как можно громче оповестить, что он уходит, вернулся, собирается спать-завтракать-варитькофе-занятьванную или просто выразить недовольство. В тишине обычная утренняя рутина и завтрак проходят спокойнее и быстрее — не нужно отвлекаться на обмен колкостями или перебранки. В руках книга, на столе кружка с кофе. Действительно прекрасное утро. Даже остаётся время забрать оставленную посыльным почту, а прочесть её уже вечером: что-то важное всегда отправляют в Академию, как должностному лицу, или сообщают при встрече, а личная переписка вполне может подождать. Если, конечно, она предназначена ему. Аль-Хайтам не читает чужие письма — не его дело да и не интересно совсем. Этот раз — исключение. Он и сам не знает, почему цепляется взглядом за подписанный конверт, должно быть, потому что тот был наверху стопки оставленной у порога дома корреспонденции. Или потому что адрес указан не верно и стоит по пути вернуть письмо адресату, но строчкой ниже написано имя Кавеха, а адрес отправителя совпадает с адресом его объекта в пустыне, куда он отбыл почти неделю назад. Вот же шифровальщик. Едва ли не каждая собака в Сумеру знает, где и с кем он живёт, но Кавех наверняка дал своему заказчику не верный адрес при заключении договора, лишь бы никто не догадался. И теперь кто-то осведомлённый по доброте душевной подкинул письмо на порог. В любой другой раз Аль-Хайтам бы просто оставил письмо на столе в гостиной, едва увидев имя соседа, но на конверте стоит дата, в которую Кавех уже должен был быть на объекте как четыре дня. И если бы он хотел зачем-то связаться с соседом, то писал бы напрямую секретарю Академии, чтобы письмо точно встретило его на рабочем столе в начале дня. Хайтам хмурится, так и оставшись на пороге и разглядывая конверт с двух сторон. Это странно. Он решает разобраться с этим у себя в кабинете и в полной тишине, но как назло не может выкинуть из головы своё случайное наблюдение, примеряя к ситуации все возможные объяснения, а потому неосознанно ускоряет шаг и уже вскоре держит в руках распечатанное письмо. И оно подтверждает все догадки о его содержимом: Кавех не явился на объект ни в назначенный день, ни четверо суток спустя. Заказчик в самом начале пишет, что сопровождающий так и не дождался Кавеха в Караван-Рибат, и вежливо интересуется, всё ли в порядке, а под конец предупреждает, что срыв сроков понесёт за собой последствия. Вежливый тон письма так и сквозит недовольством. Письмо немного задержалось в пути из-за неверного адреса, но Хайтам почему-то уверен, что получит ещё, как минимум, одно. Потому что для Кавеха не свойственно опаздывать, не на четыре дня, даже если в пути он простывал, пережидал непогоду или сталкивался с монстрами. В конце-концов он слишком ответственный и отлично владеет тяжёлым двуручным мечом и Глазом Бога до кучи. И это не преувеличение, допускающее возможные случайности, осечки и стечение обстоятельств: Кавех однажды построил дом в зоне увядания. А это многие месяцы труда в месте, где всё живое и не очень постоянно стремится тебя уничтожить любым доступным способом. Среди взбунтовавшейся природы и отравленного воздуха он умудрился сдать проект в срок, ежедневно охраняя свою стройку и две бригады рабочих, и ему даже не поплохело. К большому изумлению Тигнари. Так что вариант с нападением монстров в большей части отметался, хотя бы потому что тогда Хайтам узнал бы об этом не по случайности из чужого письма, а от лесных стражей или матр. Значит дело в другом, и, зная Кавеха, это может быть вообще всё, сотни предположений, никаких гарантий. — Придурок, — само срывается с губ, Хайтам откладывает письмо на стол, снова осматривает конверт и растирает неприятно взмокшими ладонями лицо. Утро только началось, а он уже чувствует себя чертовски усталым и безумно хочет сказать Кавеху что-то едкое по этому поводу. Потому что источник его усталости — волнение. Такое редкое для него, что сейчас оно выматывает за не полный час; а ведь его сосед волнуется, кажется, по любой мелочи и делает это так энергично, что впору удивляться его стойкости и выносливости. Удивительный человек. Это бесит — иметь лишь предположения и не знать ничего наверняка. Точно можно сказать только, что перед поездкой Кавех не вел себя странно и пропал на неизвестном отрезке большого пути от города до своей стройки, а у Хайтама за дверью кабинета уже выстроилась очередь из тех, кому что-то срочно от него необходимо. А значит ему нужен Сайно. *** — У тебя ко мне какое-то дело? — генерал объявляется только после обеда, бросив с порога скупое приветствие и усаживаясь на стул по другую сторону заваленного бумагами стола. К тому времени аль-Хайтам помимо работы успевает в который раз перечитать письмо, отметить на карте предполагаемый путь и найти всю доступную информацию о заказчике объекта. Ничего подозрительного или странного: заказчик — богатенький торговец, урвавший кусок пересохшей земли в пустыне за небольшую сумму и желающий превратить её в оазис с красивым поместьем от знаменитого архитектора. Хам, глупец, но относительно честный и безобидный. — Шесть дней назад Кавех уехал на стройку в пустыне и пропал, — аль-Хайтам начинает без лишних предисловий и сразу же протягивает Сайно письмо. — Сегодня я получил это. Наниматель пишет, что он не появился спустя четыре дня и не вышел на связь. С каждым словом генерал лишь сильнее хмурится, вчитываясь в текст письма, но говорить что-либо не спешит. Вероятно, сейчас в его голове крутятся те же мысли, что посещали Хайтама. И вывод только один: Кавех попал в беду почти неделю назад, и прошло слишком много времени, чтобы искать по горячим следам. Не хочется даже думать, что могло произойти за шесть дней, но в повисшем молчании мысли сами настойчиво лезут в голову — за это аль-Хайтам обычно любит тишину. И ненавидит её сейчас. — Я отправлю людей по его маршруту, — прочистив горло, Сайно наконец подаёт голос, в нём угадывается беспокойство — речь чуть быстрее, тон ниже. — Если Кавех где-то останавливался, то его должны вспомнить. Так сузим круг поиска, — он поднимает на Хайтама взгляд и ещё несколько долгих мгновений молчит, но и без слов понятно, что он хочет добавить, — если он не свернул с пути. — Исключено, — Хайтам сцепляет пальцы в замок. — Он не сойдет с торговой дороги — этот пусть самый быстрый. И оба понимают, что в этом вся загвоздка. У Кавеха нет врагов или совсем ярых недоброжелателей, он никогда не станет сам намеренно искать себе неприятности, а красть у него банально нечего — даже свои серьги он отдаст добровольно, если слёзно его попросить. Не нужно даже сочинять убедительную ложь, чтобы его облапошить, достаточно просто попросить о помощи, и добросердечный Кавех не пройдет мимо, потому что любая критика в такие моменты волшебным образом отключается, уступая эмоциям. Целенаправленно похищать его нет никакого смысла — у прославленного архитектора за душой ни единой моры для выкупа собственной жизни. — Дорога через Пардис Дхяй безопасна, — Сайно говорит это с уверенностью, потому что возвращался в город тем же путем ещё вчера, — торговые караваны идут по ней в обе стороны даже ночью, — он задумчиво постукивает по столу указательным пальцем, тяжело вздохнув и выдыхая синхронно с собеседником. — Кто мог желать ему зла? Этим вопросом Хайтам задаётся весь последний час и не находит внятного ответа. Всегда найдется тот, кто на добро ответит злом, всегда будут завистники и подлецы, но в большинстве своём люди любят и уважают Кавеха. Даже скупая на похвалу мадам Фарузан питает к нему слабость, а сама госпожа Кусанали отзывается с нежностью, пусть знают об этом лишь Люмин с её маленькой спутницей и случайно услышавший их беседу Хайтам. Кто мог желать Кавеху зла? Кто угодно. Кто решился бы это зло совершить? Никто не приходит на ум. — Откуда мне знать? — звучит слишком резко, аль-Хайтам не к месту пожимает плечами и собирается уже добавить, что Кавех никогда не рассказывал ни о чем подобном, но так и не произносит ни слова, уставившись куда-то поверх плеча Сайно. Потому что он мог и рассказывать, только Хайтам не слушал, погрузившись в чтение, или даже не слышал, демонстративно выкрутив на максимум шумоподавление наушников. — Наверняка он опять повелся на чей-то обман и влип в неприятности. — Или мы что-то упускаем, — ровным тоном подытоживает генерал, поднимаясь с места. — Я займусь дорогой и поищу свидетелей, а ты собери любые сплетни о Кавехе. Это может помочь, — Хайтаму чудится осуждение в его хмуром взгляде. — Нужно сообщить, что он пропал, — он соглашается, хоть и не в восторге от перспективы потерять ещё день или два на сбор сомнительной информации, которая по итогу может оказаться бесполезной. — Так даже не придется никого допрашивать — сплетники всегда первыми оказывают содействие. Сайно ничего не отвечает, только коротко кивает, не изменившись в лице, и оставляет аль-Хайтама одного. В кабинете вновь повисает тишина, о которой придется позабыть, если это поможет найти Кавеха. Хайтам прячет вскрытый конверт с письмом в ящик стола и зовёт заскучавшую в приемной помощницу. *** — Однажды ты встретишь достойного человека, как встретили друг друга твои родители, — так сказала бабушка в далёком прошлом, когда аль-Хайтам, не по годам серьёзный и нелюдимый, наотрез отказался посещать школу и общаться со сверстниками, посвятив себя книгам. — И захочешь провести с ним всю жизнь. Аль-Хайтам ей ничего не ответил. Он о таком даже не задумывался и не видел ничего ценного в мечтах о чём-то настолько чуждом, как чувства. Книги были куда интереснее людей. Тогда слова бабушки показались ерундой, невозможной ситуацией и быстро позабылись. Но вдруг вспомнились годы спустя, когда этой заботливой и бесспорно умной женщины уже не было в живых, чтобы задать ей все интересующие вопросы, попросить объяснений или помочь разобраться в чём-то новом и не понятном. Хайтам в числе лучших поступил в Академию и со временем прослыл гением в глазах мудрецов и сокурсников. Интерес к учёбе пропал почти мгновенно. Тогда он встретил Кавеха — гордость даршана Кшахревар, ещё один гениальный ум и выдающийся талант. Их свёл случай — очередной скучный, но не слишком хлопотный проект в обязательной программе. Он заставил оторваться от чтения и поднять на нового напарника взгляд, замирая, когда в мыслях прозвучал голос бабушки, произносящей те самые слова. Кавех улыбался ему, складывая свои чертежи на библиотечный стол. А Хайтам будто ждал казни. Если кто-то и мог быть «достойным», то только он один и никто другой. Гений для гения. В Кавехе при всём его заслуживающим уважения уме концентрировалось всё полностью противоположное и не поддающееся логике, всё раздражающее и утомительное. И одновременно абсолютно нормальное для живого человека с полным набором эмоций. Выкрученных на максимум. Но не было и шанса остаться равнодушным, что странным образом делало Кавеха самым достойным из всех. Он стремился созидать и находил в этом истину, которую Хайтам искал в этимологии слов и истоках языка, он порой был слишком раним, был добрым до наивности, был вспыльчивым, но лишь в своих словах, которыми не желал никого задеть. С ним книжные знания обретали новые смыслы и становились понятнее, раскрывались с других сторон, недоступных ранее. Кавеха обожали, кажется, все вокруг, и совсем не получалось вспомнить хоть одно злое слово в его адрес. Может это от того, что Хайтаму чужие пересуды и сплетни были ни капли не интересны. Или потому что каждое злое слово говорил он сам. О, Кавех был самым достойным человеком во всем мире. Оказалось, что не достойным был аль-Хайтам. Он почему-то вспоминает обо всём этом в конце дня, перед сном, когда долго не может уснуть из-за громкого стрекотания цикад, и забывает уже к утру, потому что его мысли заняты совсем другим. Хайтам просыпается раньше, желанная тишина предрассветных сумерек лишь стимулирует мыслительный процесс и заставляет вместо завтрака пойти в комнату Кавеха и перерыть все его книги, записи, чертежи и альбомы, переписки, открытки и вещи. Ничего подозрительного, ни одной подсказки. Время потеряно зря, и аль-Хайтам, оставляя устроенный беспорядок за закрытой дверью, чувствует уже не только лёгкое раздражение пополам с беспокойством, а почти натурально бесится, потому что ненавидит не знать чего-то или не понимать. Всё утро он мечется по дому, в тщетных попытках унять непривычные эмоции, оставляет на кухонном столе пятна кофе и грязную чашку, забывает в гостиной книгу, мстительно желая взбесить этим Кавеха, когда тот соизволит вернуться. Академия встречает гулом сотен голосов, студенты косятся на Хайтама и даже не пытаются это скрыть. Но разговоры будто бы становятся чуть тише, стоит только стремительным шагом пройти мимо, замедлить шаг, открывая тяжелые двери Дома Даэны, или остановиться на платформе лифта. Аль-Хайтам не замечает взглядов, не прислушивается к обрывкам фраз, он и без того знает, о ком речь — весть об исчезновении Кавеха с лёгкой подачи помощницы разлетелась мгновенно. Но нет ни малейшего желания подслушивать чужие перешептывания в людных коридорах. Поэтому Хайтам отсылает всех посторонних прочь и садится на узенький диванчик напротив стола Сабины — недавней выпускницы, которая ещё на последнем курсе была назначена якобы в помощь секретарю. До этого дня сложно было даже представить ситуацию, в которой умение без умолку трепаться будет считаться помощью. — Кратко и по существу, — без лишних предисловий требует аль-Хайтам, ответив на приветствие лишь коротким кивком головы. Вчера днём он попросил сообщить коллегам Кавеха по даршану о его исчезновении и по возможности ненавязчиво их расспросить об этом. Но основной задачей были слухи, которые должны были появиться позже. Результат не заставил себя долго ждать: сейчас о Кавехе гудела вся Академия. — В Кшахреваре все очень огорчены, — Сабина начинает свой рассказ как-то неуверенно для любительницы сплетен и выглядит подавленной. — Говорят, господин Кавех задолжал большую сумму. Некоторые считают, что его могли убить из-за долгов. — И не получить с этого ни одной моры. Бред, — аль-Хайтам отметает эту версию мгновенно, как не логичную и не выгодную. Уж Дори точно будет терпеть с завидным упорством, пока не стрясёт с Кавеха всё до последней монеты и накинет процентов сверху. — Старшие ещё говорят, что он мог начать всё заново в Фонтейне. По той же причине, — на этих словах девушка уже сама усмехается и качает головой, но Хайтам не видит ничего веселого в том, что коллеги Кавеха совершенно его не знают. — Но лично мне кажется, что господин Кавех не стал бы прятаться. Про любовь с первого взгляда и побег с возлюбленной даже говорить не стоит, это не выдерживает никакой критики, — она разводит руками. — Есть и версия, что он в прошлую свою поездку навлёк на себя древнее проклятье в каких-то руинах и теперь пытается его снять. Ну конечно, без мистики никуда. Аль-Хайтам знает Кавеха уже много лет, а потому не сомневается, что при наличии какого-то проклятия, он бы весь издергался, а потом рассказал всю правду с присущей ему эмоциональностью и вытрепал Хайтаму все нервы. Потому что это Кавех, его терзания написаны на лице и в каждом жесте, он становится таким громким и нервным, что не заметить это довольно сложно. Но перед отъездом ничего в нём не выдавало волнений или попыток что-то тщательно утаить от соседа. Аль-Хайтам смотрит на помощницу выжидающим взглядом, пока та в странном волнении заламывает пальцы и не торопится продолжать, словно решает, нужно ли говорить вовсе. — И ещё кое-что, — Сабина поджимает губы, ещё некоторое время молчит, будто пытаясь подобрать слова, прячет взгляд, а потом начинает быстро и сбивчиво говорить: — Если что, я в это не верю. Вы бы.. — К сути, — Хайтам обрывает начавшийся было поток ненужных оправданий и собственный голос ему кажется громче обычного. — Многие считают, что господина Кавеха убили вы, — больше она ничего не говорит, но теперь становятся понятны все обращённые к аль-Хайтаму взгляды, которые он ошибочно приравнял к простому интересу. — Это не правда, — он отвечает коротко и спокойно, ему кивают в ответ, не поднимая глаз. Аль-Хайтам скрывается в кабинете, пытаясь раскопать в памяти слово, которое бы описало его состояние. Паршиво — самое подходящее. Он долго сидит в тишине, гипнотизируя взглядом стол и почему-то не может перестать думать о том, что услышал. Слухи не всегда правдивы даже отчасти. Этот — откровенная выдумка. Но суть в том, что все они отображают то, как люди видят их объект, и не появляются пустом месте. Выходит так, что в глазах людей нелюдимый секретарь, кандидат на пост Великого Мудреца, исполняющий его обязанности, так ненавидел своего соседа, что по какой-то причине решил его убить. Так это выглядит со стороны. Не секрет, что они ссорились, — если точнее, Кавех ссорился: кричал, возмущался, обвинял, жаловался первому встречному на невыносимого соседа. Аль-Хайтам, в свою очередь, не скупился на колкости и очень обидные порой слова, если задуматься, он часто игнорировал Кавеха, чем сильно бесил, был нарочно и без повода груб, выставлял полным идиотом, рассказывая посторонним о его косяках и никогда не извинялся. Но ни разу никто из них не начинал драку, не бросался на оппонента с кулаками и не кричал о ненависти через слово. Сказано было много, но они друг друга точно не ненавидели. У Кавеха слишком доброе сердце для этого, он быстро прощает обиды, переживает и пытается в своей манере загладить вину — порой нелепо и импульсивно. Его не за что ненавидеть — аль-Хайтам бы и не смог. С годами получилось подзабыть юношеский восторг от первой и единственной в жизни взаимной влюблённости и дружбы, нелепо разрушенной обоюдным упрямством и диаметрально противоположными взглядами. Но Кавех вновь ворвался в его жизнь потоком тепла и света, от него снова невозможно было оторвать взгляд, если не удержался и посмотрел. Они ругались всегда, с первой же встречи, но едва ли хоть один из них желал ранить другого. Хайтам, влюблённый с первого взгляда и до конца дней, не убил бы его, ни за что. *** — Никто не видел, как он покидал город, — говорит Сайно утром выходного дня — восьмого дня, как Кавех бесследно исчез, потому что следов действительно нет, нет свидетелей, нет никаких зацепок или догадок, кроме нелепых слухов. — Ни караульные, ни торговцы, ни моряки — никто, — он зевает и прикрывает усталые глаза. Аль-Хайтам, не сдержавшись, зевает следом. Он видит, что генерал измотан и, кажется, почти не спал за последние дни, бросив все силы на поиски, которые не увенчались успехом. Это самое тихое утро выходного дня, самое отвратительное. Хайтаму даже не нужно пересказывать слухи — Сайно уже их знает, включая все кровожадные и не очень подробности и небылицы, которыми они успели обрасти, дабы приукрасить историю. — Значит обыщем город, — аль-Хайтам одним глотком допивает остывший кофе, от запаха и горечи которого уже начинает мутить. — Люди не растворяются в воздухе. Кто-то что-нибудь да видел. — И я почему-то уверен, что найдется с десяток тех, кто видел, как ты его прикончил различными способами, — Сайно не обвиняет, а просто пытается разбавить напряжение не самым удачным образом, потому что Хайтам на этих словах лишь больше мрачнеет. — Придумали себе страшилку, будто без нее беззаботно жилось... Он прав, но от этого не легче: Кавех всё ещё не найден, а репутация аль-Хайтама, и без того хромающая на обе ноги даже после спасения Архонта, пробила дно Бездны. Самый, казалось бы, невозможный слух охотно подхватили все, сдобрив совсем уж далёкими от реальности деталями. Такими темпами скоро к их с Кавехом дому стянется разъярённая толпа, требующая суда над «убийцей». — Как думаешь, — Сайно с громким стуком ставит пустую кружку на стол, а сам неотрывно смотрит на тени листвы за витражным окном, — она может знать? Она — малая властительница Кусанали. Аль-Хайтам тоже о ней думал. Порывался заявиться в храм Сурастаны и спросить, но ждал вестей от Сайно, пытался искать самостоятельно и не полагаться на силы Архонта, следуя своим убеждениям. И вот они сидят на кухне, у них нет ни одной зацепки, и Хайтам готов просить о помощи, иррационально злясь, почти как в детстве, на то, что всевидящий мудрый Архонт не может спасти жителя своей страны, что молчит все восемь дней, когда тот, о ком она с теплом отзывалась, просто исчез. — Если и знает, то напрямую не ответит, — в голосе его проскальзывают искры раздражения — больше от усталости и собственной бесполезности. — Я начну с нижних улиц, — Хайтам поднимается на ноги, собственное тело кажется тяжелым, тянет вновь рухнуть на стул и уронить голову на руки, чтобы ненадолго забыться сном. — Не начнёшь, — Сайно качает головой. — И тебе, и мне нужно поспать, — он снова прав, и по взгляду его понятно, что спорить он не намерен, а вот отправить отдыхать ударом в лицо — вполне. Аль-Хайтам лишь молчит и поджимает губы, принимая поражение, и генерал смягчается, опускает плечи и устало потирает лоб. — Выходной день, на улице толпы людей. Отоспимся и начнем искать ночью. Дверь за генералом закрывается с тихим щелчком ещё через несколько минут тишины. Аль-Хайтам смотрит на оставленные на столе кружки и решает их вымыть. Потом он убирает на полки стопки прочитанных книг, собирает со стола в гостиной пыль и сморщенные и потемневшие лепестки засохших в вазе цветов — Кавех не приносил свежих букетов уже восемь дней. Направляясь в чужую спальню, Хайтам думает, что нужно будет купить их, когда Кавех вернется домой. В комнате душно, и он приоткрывает окно, пропуская внутрь запах листвы и тёплый ветерок, который тут же сдувает с подоконника листы с набросками. Тёмные пятна на деревянной поверхности аль-Хайтам замечает только сейчас. Он смотрит на них, крепко жмурится и смотрит вновь, пытается сковырнуть их и потереть пальцем, но те лишь оставляют на коже почти невидимый бурый след. Внутри черепной коробки разливается тепло, которое уже через долю секунды обдает всё тело волной жара. Это не чернила. Это не акварель, не масло и не любая краска из тех, что Кавех заботливо хранит в ящиках стола. Это кровь. Хайтам будто просыпается и спешно оглядывается; пятна крупные, их не так много, чтобы заметить с первого раза, если не ищешь, потемневшие, они почти не видны на тёмном дереве, но на полу под ногами теперь заметен смазанный след. Маленькие капли теряются между узоров яркого ковра, едва заметный отпечаток на дверном косяке, ещё один, почти неразличимый — на ручке. Аль-Хайтам мечется по комнате ещё с минуту и в итоге заваливается поперек аккуратно заправленной кровати, прижимая ладони к лицу и пытаясь вспомнить хоть что-то, что можно связать с пятнами крови в спальне Кавеха. Который пропал восемь дней назад. Крови не так много — рана не смертельная и не слишком серьезная, если следы ведут к двери, а значит Кавех пытался сбежать. Что-то произошло в ночь перед его отъездом, но Хайтам не может вспомнить. Ни секунды, ничего после того, как ушел спать тем вечером, а утром дом уже встретил его тишиной. Он вспоминает ещё и ещё: неделя до, ещё одна и ещё две вплоть до отключения Акаши, и чем дальше пытается отмотать назад, тем сильнее впивается пальцами в кожу на своём лице, — некоторые дни он не может вспомнить даже частично. Он не помнит даже, почему не удивлялся каждым следующим утром потере предыдущего дня, не помнит ничего, что могло бы стать этому причиной. Как не сможет потом вспомнить момент, когда тело сдается, а измотанное сознание проваливается в беспокойный сон. *** — Аль-Хайтам, — голос ребёнка, маленькой девочки с мудрыми глазами, чей взгляд заставляет чувствовать себя обнаженным и беззащитным, потому что девочка — Дендро Архонт — заглядывает в мысли так же легко, как улыбается. — Аль-Хайтам, — она зовёт снова, и он просыпается, если вообще можно «проснуться», пребывая во сне. Место Хайтаму не знакомо: белые стены и колонны, кажется, сияют мягким светом, льющимся из прожилок в мраморе, стрельчатые легкие арки все до одной остеклены витражами, за которыми не угадать ничего, кроме лучей света, ложащихся на каменный пол яркими пятнами. Кавех любит витражи. Любит лёгкие формы, плавные линии, стремящиеся вверх. Но перед аль-Хайтамом стоит только Нахида, на вечно юном лице тень беспокойства, сменяющегося облегчением, когда её наконец замечают и узнают. — Я так долго звала тебя, — она подходит ближе и её маленькая тёплая ладонь прикасается к щеке, нежно поглаживает кожу — жест, похожий на ласку, которой нет в проницательном взгляде. — Твой разум устал настолько, что мне наконец удалось к тебе пробиться. Хайтам отстранённо замечает, что губы её не двигаются — тихий голос просто звучит в его голове. Хочется закрыться, силой вернуть единственный защитный барьер. Он не понимает, о чем ему говорят, но не может выбрать вопрос из множества тех, что хочет задать, а потому лишь терпеливо ждёт, когда Нахида заговорит сама, даже не противится её ощутимому присутствию в голове. — Прости меня, — теперь она говорит вслух, но сожаления в её голосе больше, чем требуется для извинений. — Прости, что не догадалась раньше. Ты ни в чем не виноват. С каждой секундой в это верится всё меньше. — Это был не ты. Что с её голосом? Почему её лицо вдруг кажется таким живым? Что за странное ощущение в теле, какого не может быть во сне? Аль-Хайтама колотит крупной дрожью, словно он продрог на ветру, но не чувствует холода. Он не может не понимать, к чему все эти слова, но запрещает себе оформить этот вывод до конца, пока не услышит подтверждение своих догадок. Но Кусанали молчит, будто ей больно заговорить. Будто ей больно за аль-Хайтама. — Ты так долго сопротивлялся, — она вздыхает судорожным всхлипом, который помогает ей набраться сил и продолжить. — И я решила, что последняя подлость Азара не смогла тебя подавить и отступила, а потом стало слишком поздно, ты больше не слышал мой зов, — Нахида опускает руку и накрывает ею ладонь Хайтама, будто пытаясь унять его дрожь. — Я могла лишь стереть память о гневе, чтобы она не сломила тебя быстрее. — Что я сделал? — собственный голос кажется чужим, он сиплый и тихий. — Что я сделал?! — из груди поднимается крик, он саднит горло и эхом звенит в ушах. Он не хочет знать ответ, потому что в глазах Нахиды блестят слезы. — Это был не ты, — её голос срывается. — Не твоя воля, поэтому я здесь. Моя благодарность за всё — избавить тебя от боли, стерев её вместе с памятью. Мне так жаль, — влага катится по её щекам, а губы дрожат. — Что я сделал?! — это больше похоже на вой, аль-Хайтам не помнит ни гнева, ни зла, но уже знает, что совершил. — Кавеха больше нет с нами... Слова звучат, словно приговор, Хайтам мотает головой из стороны в сторону и крепко жмурит глаза, надеясь проснуться, вынырнуть из кошмара и услышать, как Кавех громко кричит, что допил весь кофе, а ему оставил только гущу на дне кофейника. Образ Кавеха, собранный из множества воспоминаний о каждом утре в их доме, причиняет такую боль, что аль-Хайтама сгибает пополам, прибивает к холодному каменному полу, пока руки до треска вцепляются в ткань безрукавки на груди. — Его убил не ты, — Нахида обнимает его, и следующие её слова звучат над самым ухом, — но твоими руками. Аль-Хайтам не плакал, когда погибли родители: не по годам умный, он понимал, что смерть рано или поздно настигнет всех, любым путем — справедливым или нет. Он не плакал, когда умерла бабушка: понимал, что подошёл её срок, как подойдёт срок каждого — так устроен мир. Хайтам понимал неизбежность смерти с юных лет и не видел пользы в скорби. Почему же сейчас он не может просто прекратить и успокоиться? Что это такое? Как называется это безжалостное страшное чувство? От беззвучных рыданий тошнит, а боль всё никак не уходит, как предписано ей в популярных романах, она парализует, заглушает все звуки и безжалостно разрушает и стрельчатые арки из белого мрамора, и цветные витражи, и льющийся сквозь них свет. — Я заберу твою память и боль, — голос Дендро Архонта почти неразличим, этот полный сожаления голос обещает вернуть спокойствие и сохранить рассудок. — Я больше ничего не могу для тебя сделать. Прости. Прости, мне так жаль. Аль-Хайтам даже не слышит, как повторяет одно лишь «нет». Лучше прожить отведенный срок в агонии, чем забыть того самого достойного человека, с которым хотелось провести всю жизнь. Если он захочет забвения, то найдет его в конце пути. *** Он просыпается в самый тёмный час — перед рассветом.