лакомка

Чанбин наклоняется вперед, осторожно слизывая с чужих пальцев сладкий крем. Его до этого болтающийся хвост начинает беспокойно биться по спине и ножкам стула, привлекая тем самым лишнее внимание, но ему и его крошечной омеге на это все равно. Голову кружит от пряности пирожного, но не от того, что лежит разваленное на тарелке, а от того, что сидит напротив, смущенно щуря веснушчатую кнопку носа. Феликс торопливо облизывает губы, чуть задерживаясь кончиком языка на нижней. Его глаза мечутся из стороны в сторону: от полупустой посуды до альфы, который, как кажется, погрузился в собственный мир. — Чанбин? — Да, крошка, — в его руках находится самая настоящая драгоценность — ладошка омеги, на безымянном пальце которой поблескивает обручальное кольцо с мелкой россыпью драгоценных камней. — Я хочу пить, — свободной рукой Феликс тянется к альфе, чтобы положить ее на чужую горячую щеку. В его груди взрываются куколки спящих бабочек, которые наконец-то решили распахнуть крылья. — Я… да, пить, — Чанбин снимает с лица вторую ладонь и разворачивает ее, чтобы прижаться губами к нежной мягкости. — Что ты хочешь? — на секунду кажется, что его взгляд проясняется, но Феликс знает, что такие мимолетные вспышки в процессе гона — норма. — Чай, — омега чувствует себя слегка неловко под таким пристальным вниманием альфы. Ему кажется, что все его тело горит, наполняемое разливающимся смущением. — С тремя ложечками сахара? Ах… нет, моим деткам нельзя столько сахара, — альфа выпускает руки омеги, подрываясь со стула и обходит круглый стол, чтобы приземлиться на пол. На пол, у ног омеги. — Нельзя столько, — повторяет шепотом и укладывает руки на плюшевые бедра, которые уже за несколько недель беременности успели налиться и стать пышнее. — Тебе нужно лечь, альфа, — Феликс позволяет себя трогать, но каждый раз вздрагивает, когда горячие и крепкие руки Чанбина поднимаются слишком высоко, почти задирая домашнюю хлопковую футболку. Солнечный свет ударяется о фарфоровое блюдце и идет дальше, куда-то в сторону стены, оставляя на ней кляксу солнечного зайчика. Размеренное тиканье стоящих часов и свист кипящего чайника, нагоняют атмосферу уюта, делая их небольшое семейное гнездышко более теплым и готовым для того, чтобы принять в свои руки маленького котенка. Феликс тихо хихикает, когда дрожь пробегается по спине, а маленькие светлые пушистые ушки, спрятанные в копне каштановых волос, дергаются. Чанбин задирает голову, жадно впиваясь в лицо омеги и впитывает в себя каждую чужую эмоцию. Его темные круглые ушки, которые до этого были поджаты, сейчас встали торчком, внимая каждый новый звук, срываемый с губ его ласковой кошечки. Тонкие губы изгибаются в подобии усмешки, когда в нос врезается ярко выраженный омежий феромон. К сладкому кондитерскому изделию совсем недавно добавились чуть пробиваемые нотки молока. Чанбин втягивает в себя воздух, пытаясь учуять его намного лучше. Его руки, до этого сжимающие обнаженные бедра Феликса, хватаются за край футболки, чтобы задрать ее как можно выше. Кажется, ноги давно затекли, потому что альфа их не чувствует, но ему искренне все равно на это, когда прямо сейчас он может прижаться лицом, губами, носом к выпирающей сладости. Живот его омеги, крошечной кошечки, совсем небольшой, такой маленький, что при всем желании его можно спрятать за растопыренными ладонями, чтобы никто не смог позариться на его малютку. Чанбин осторожно надавливает пальцами на небольшую выпуклость, которую сложно не заметить. Скорее всего, их котеночек устал сидеть на одном месте и решил изведать просторы, надсадив папочке. — Маленькая шоколадная крошка сегодня активничает, — альфа прижимается губами к, предположительно, пяточке. — Папочке, наверное, больно, бусинка. Чанбин прижимается к животу, обхватив его ладонями. Тепло чужого тела, его запах и нежные руки омеги, которые вплетаются в волосы и кружат возле ушек, ласково их почесывая, заставляют альфу совсем невежественно зарокотать, обнажив верхние клыки. Ему безумно хорошо и безумно любимо. Чанбин неловко отстраняется, перед этим прижавшись губами к животу, оставив на нем влажные разводы слюны, тем самым помечая омегу и котенка. Его ноги дрожат, то ли от сидения на полу, то ли от набирающего обороты гона, который из-за беременности и уязвленности Феликса стал иного характера. Желание оберегать в этот раз оказалось куда сильнее. Чанбин тянет руку в сторону стола, берет пирожное и осторожно подносит его к губам Феликса. Щеки омеги наливаются очередным приступом смущения, они становятся такими розовыми и нежными, к ним хочется прижаться губами и сидеть так день и ночь, но альфа сдерживает этот порыв. В его глазах рождается вселенная, когда Феликс облизывается и осторожно открывает рот, позволяя Чанбину поднести поближе сладость. Он совсем не по-человечески мурчит, когда альфа шепотом хвалит его за покорность. — Вот так, омега, — Чанбин приоткрывает рот, с упоением наблюдает за тем, как юркий розовый язычок слизывает остатки крема, задевая кончики его пальцев. — Тебе вкусно? Может еще? — Альфа, я больше не могу, — Феликс звучит почти плаксиво, его красивые губы искривляются, а глаза как будто влажнеют. — Я хочу чай. Мы хотим чай, — хрупкая ручка с крупной цепью на запястье опускается на живот, маленькие пальчики, украшенные кольцами, не только обручальным, нежно проходятся от пупка и ниже. — Все, что пожелают мои любимые котята, — Чанбин прижимается губами к невидимой дорожке, прочерченной сладкими пальчиками омеги. — Без сахара? — Три ложки, — Феликс счастливо улыбается, прижав к щекам ладошки, его горло сводит от пряности крема, которое минутой ранее он слизывал, но даже после этого не прочь выпить сладкий чай. — Много, крошка, вы и без этого сладенькие, — Чанбин урчит, когда нежные губы омеги раскрываются в широкой улыбке, обнажающей сверкающие белоснежные зубки. — Две с половинкой? — Одну, — не уступает альфа, почти срываясь на смех, когда омега начинает фырчать. Будь он сейчас покрыт пушистой шерсткой, она бы точно была вздыблена, показывая весь спектр недовольства. — Ты нас не любишь, — Феликс давит на возлюбленного, приплетая к их скромному спору котенка, который услышав папу, бьет его крошечной ручкой или ножкой где-то возле печени. — Давай хотя бы две? Правда, радость? Нам нужно две, не так ли? — омега кружит ладонью по животу, тем самым приковывая к нему взгляд альфы. — Видишь, ты его расстроил, — Феликс знает на что давить, знает, что в гоне его альфа более уязвленный и падкий. Особенно сейчас, когда их котенок натягивает кожу упругого живота, показывая свое недовольство на отказ. — Нет, кошечка, я вас люблю, — Чанбин трется щекой о живот, перед тем как встать и выключить кипящий чайник, из которого уже успела сбежать вода. — И поэтому добавлю одну ложку сахара, — альфа усмехается, слыша за спиной ворчание и как пушистый хвостик недовольно трется о чужие бедра, — с горкой, — сдается и кивает головой, когда за собственными словами следует довольный писк, а спустя секунду в его спину врезаются. Чанбин неторопливо заваривает чай, выгребая ложкой из жестяной банки смесь из листвы и сушеных ягод. Юркие пальчики омеги цепляют подол футболки, чуть отодвигая ее, чтобы забраться под нее и лечь на вмиг напрягшийся пресс. Феликс не скрывает хихиканья, которое переходит в умиротворенное мурчание, когда руки оглаживают рельефы чужих мышц. Губы прижимаются к чужой шее, а нос втягивает в себя тяжелый альфий феромон. Чанбин нежится в руках омеги, позволяет тому собой управлять, когда чужие ладошки ползут выше, оглаживая очертания грудных мышц. Со рта срывается глубокое грудное урчанье, а только успокоившийся хвост, начинает резко дергаться, оплетая стоящего за спиной Феликса. Он мелодично мурчит в ответ, пока собственный хвостик резво бьет его по бедрам. Феликсу больше не хочется чая, ему хочется, чтобы Чанбин наконец-то обратил на него внимание. — Альфа, я больше не хочу чай, — трется носиком о чужую шею, встает на носочки, чтобы прижаться к запаховой железе, в котором их маленький котенок только успокоился, не дает этого сделать. — Что теперь хотят мои крошки? — Чанбин опускает на столешницу банку и осторожно разворачивается, чтобы не задеть Феликса и котенка. Омега не знает, что сказать, как правильно сформулировать в предложение свои мысли, чтобы не задеть альфу в таком состоянии, ведь раньше… Конечно, он все понимает, после брака и метки, а также появления котенка в их жизни, все поменялось. Но раньше в гон альфа делал только одно — натягивал на узел. А сейчас он только, что и делает — пытается накормить и занежить омегу, кормя его с рук пирожными и лаская те части тела, до которых дотянется, но особенно уделяет внимание животу. Еще на прошлой неделе, когда чуткий омежий нос учуял, как запах альфы начал меняться и становиться тяжелее, и внизу живота уже тогда зародилось предвкушающее возбуждение. Феликс с нетерпением ждал этот роковой день, когда насыщенный феромон достигнет своего пика, чтобы позволить альфе взять над собой верх. Но, когда начался гон… Чанбин как будто изменился? В его глазах не было прежнего огня возбуждения и похоти, а некогда не специально грубые действия были осторожны. И конечно же, Феликс знал, что это все последствия беременности, но он правда думал, что такое поведение альфы продлится от силы пару часов, на крайний случай день. Но сейчас уже идет третий день гона из пяти! — Альфа, я хочу тебя, — сдается Феликс, осторожно поглаживая чужую грудь через ткань футболки, а затем опускает руку вниз, до самой резинки спортивных штанов. — Пожалуйста? — омега распахивает глаза, жалостно глядя в сомневающееся лицо альфы. — Но котенок? — руки Чанбина ласкают низ живота. — Котенок не будет против, — Феликс предвкушающе шелестит ушками и дергает носиком, опуская руку еще ниже. — Черт возьми, альфа! — он неверяще восклицает, сжимая пальцами чужое крепкое возбуждение. — Как ты мог? — Что мог, лакомка? — Чанбин рокочет, его верхняя губа вибрирует, обнажая острие клыков, которые несколько лет назад оставили глубокий след на омежьем плече. — Меня так жестоко игнорировать, альфа! — пухлые губы капризно надулись, в глазах желание борется со злостью, которую вызвал нахальный большой кот. — Я не могу… ты ведь знаешь, как ты действуешь на меня! И ты все это время. Феликс открывает рот, чтобы выдать целую тираду недовольства, но ему не дают и пикнуть, как тянут за талию, притягивая еще ближе, что небольшой живот мягко врезается в упругий пресс. Губы омеги недовольно поджимаются, сквозь них слышно едва уловимое шипение и альфе хочется упасть на колени, чтобы умолять простить его за грубость. — Только попробуй, Чанбин, — омега опасно рычит, обнажая небольшие клычки. — Ты по-другому попросишь у нас с котенком прощения. Чанбин подхватывает успевающего пискнуть омегу на руки, крепко держа его за спину и бедра. Он и правда держался слишком долго, кормя самого себя обещаниями, что ему этого хватит. И хватало же. Сколько удовольствия Чанбину приносило смотреть на обласканного и накормленного омегу, на его сочные смазанные кремом губы, блестящие от счастья глаза и трепещущие ушки и хвостик. И все было хорошо, пока наглая лапка не полезла туда, куда не стоило, распалив потухший огонь. — Что ты со мной творишь, кошечка? — альфа прижимается к губам омеги, бережно держа его на руках, пока нежный молочный хвостик прижимается к его руке, что придерживает бедра, оплетая запястья. Феликс довольно мурчит, почти тарахтит, наконец-то добившийся долгожданных ласк и намека на хоть какое-то продолжение. Его губы раскрываются под напором Чанбина, который языком толкается в зубы, а когда ему позволяют оказаться глубже, переплетается с чужим. — Теперь альфа хороший? — Чанбин языком лижет чужой рот, ласкает губы и проезжается по острым клычкам, довольно урча. — Альфа будет хороший, когда наконец-то отнесет меня на кровать, — Феликс кокетливо мурчит и оставляет влажный поцелуй на уголках любимых губ. — Альфа ведь хочет быть хорошим? — Хочет, — соглашается Чанбин, прижимаясь к мягким губам омеги, срывая с них легкий поцелуй. Он с влажным чмоком отстраняется, как будто его язык был в Феликсе, но это пока что не так, а затем осторожно идет в комнату, трепетно прижимая к себе теплого омегу. Собственный хвост кружит в воздухе, а уши навострившись стоят, вслушиваясь в чужое сбитое дыхание. С губ Феликса срывается мягкое тихое мяуканье, он доверчиво закрывает глаза и прижимается к плечу Чанбина. Вместе с ним расслабляются его ушки, которые прижимаются к голове, прячась в копне волос, и хвост, который выпускает из захвата руку альфы и свободно свисает. Омега не скрывает своего счастья, когда его бережливо укладывают на кровать, сразу же переворачивая на бок, чтобы не доставлять дискомфорт. Он поджимает пальчики на ногах, когда густой запах альфы забивает нос и оседает на языке. Внизу живота разливается тепло, которое собирается в один большой комок. — Ну же, альфа, — почти плаксиво просит Феликс. В ответ прилетает едва уловимое рычание, но омежий организм слышит его. Слышит и реагирует по-своему, когда его сжимающаяся дырочка начинает подрагивать, выпуская первые капли густой сладкой смазки. Его как мягкую игрушку поднимают и осторожно сажают, и хоть омега пытается сопротивляться, чтобы не запачкать постель, альфа пресекает его попытки. Чужие бедра под собственными ладонями кажутся крошечными, хотя Феликс жаловался на то, что поправился, Чанбин клянется, что нет лучшей формы омеги чем эта. Мягкая плюшевая кожа источает яркий аромат пирожного, которое хочется лизать, кусать и опять лизать. Альфа цепляется за чужую футболку, одним движением срывая ее с тела омеги. Сладкая медовая кожа посыпанная, как пирожное шоколадной крошкой, веснушками и родинками, покрывается едва заметной дрожью. Чанбин голодным взглядом проходится по острым ключицам и мягкой груди, с встопорщенными розовыми сосками, которые из-за беременности стали немного шире, но не менее желаннее. — Сладость, — шепчет альфа, облизывая взглядом обнаженную фигуру омеги. — Ну же, возьми меня, альфа, вкуси, — Феликс сжимает пальцами грудь, из-за чего на бархатной коже остаются белые отпечатки. Он ползет руками дальше, оглаживает блестящий от солнечного света животик и опускается еще ниже, цепляясь пальцами за резинку намокших трусиков. — Смотри, альфа, я такой мокрый. Чанбин пододвигается еще ближе, пристально следя за тем, как омежьи пальцы играются с тканью. Осторожно ведет носом, принюхиваясь к какофонии запахов и останавливается на одном, который еще утром был едва заметным. Запах их маленького молочного котенка. Во рту собирается слюна, когда он подносит дрожащую руку к чужой груди, осторожно сжимая ее. Она мягкая, еще пустая, ведь их котенок такой маленький, но совсем скоро наполнится молоком и станет немного больше, а еще более упругой. И каждый раз, когда Чанбин будет сжимать ее в руках, белесое сладкое молоко, которое однажды будет пить их малыш, будет срываться с сосков, стекая по груди и рукам, образуя маленькие ручейки. — Сядь на меня, омега, — Чанбин низко рычит, протягивая руки вперед, чтобы обхватить талию Феликса и помочь ему сесть сверху. Он помогает стянуть последний элемент одежды вниз, когда омега становится на коленки, чтобы осторожно подползти, а затем помогает тому устроиться на себе. — Вот так, лакомка, — Чанбин чувствует, как намокают собственные штаны от естественной омежьей смазки, но он молчит, засовывая руку под мягкие влажные ягодицы, сжимая одну половинку пальцами. — Посидишь на моих пальцах немного, м-м? — Да-а, — громко выдыхает Феликс, когда чувствует кружащие возле влажного, сжатого входа альфьи пальцы. — Вот так, кошечка, — впервые за день мурчит Чанбин, надавливает самими кончиками и проникает в горячую узость, которая за счет обильной смазки податливо все принимает. — Порядок? Омега согласно мяукает, опирается ладошками о широкие плечи альфы и приподнимается, чтобы самостоятельно насадиться на пальцы. Его хвостик шаловливо бьется о спину, а затем ласково скользит по ногам альфы. Губами прижимается к чужим, когда Чанбин берет инициативу на себя, переплетая свой язык с языком Феликса. Он низко стонет, когда, чуть приподнявшись, рука альфы начинает быстро в нем двигаться, создавая тем самым грязные хлюпающие звуки. Чанбин задевает простату омеги, из-за чего тот подскакивает, почти выпуская из себя пальцы и звучно стонет. Его красные, покусанные губы, становятся похожими на букву «о», когда альфа надавливает на хрупкие плечи, назад насаживая его на свои пальцы. — Я скоро, совсем скоро, альфа, — Чанбин смотрит на красные щеки и разводы слез, к которым прижимается губами, а затем с грязным хлюпающим звуком выходит из омеги. Собирает с припухших на ощупь краев смазку и размазывает по обнаженным ягодицам. — Я не… нет? — Нет, крошка, — альфа чмокает чужие губы, а затем приподнимает омегу, осторожно сажая его на постель. Взгляд падает на мокрую тяжело вздымающуюся грудь, а затем опускается ниже, где под животом возбужденный член, с блестящей розовой головкой, размазывает стекающие капли смазки. — Потерпи еще немного, маленький. Чанбин торопливо скидывает с себя одежду, не сдерживая облегченного стона, когда с бельем его член шлепается о низ живота. Он обхватывает его кольцом и проводит рукой по всей длине. И если раньше, ему это помогало, то сейчас ему нужно не это. Ему нужен омега, который завороженно следит за чужими манипуляциями. Чанбин лениво проводит рукой по возбужденному члену, размазывая этим действием капельки смазки, которая капает с мокрой руки Феликса, которую он протянул, чтобы прикоснуться к альфе. — Как ты хочешь? — уточняет Чанбин и пережимает основание члена, когда при очередной фрикции руки почувствовал нарастающий возле головки узел. — Хочешь быть сверху, чтобы я мог лизать твои сладкие груди? Или может быть на боку, тогда я бы смог ласкать твой чудесный член? — Я… я мог бы, — Феликс мнется, хмурит брови и что-то прикидывает в голове, все это время не отрывая взгляд от члена альфы. — Я бы мог, вот так, — шепотом продолжает омега, а потом становится на колени и держится руками за кровать, осторожно вставая на четвереньки. — Тебе точно будет удобно? — спрашивает альфа, завороженно наблюдая за тем, как неловко крутится омега, пока тот вовсе не поворачивается, раскрывая перед альфой свои сочные ягодицы и блестящую на бедрах дорожку подсохшей смазки. Чанбин гулко сглатывает, следит за тем, как мягкие бедра расходятся в сторону, а из розовой припухшей дырочки тянется тонкая прозрачная ниточка. — Альфа, — тихо зовет Феликс, аккуратно дергая хвостиком, который из-за такой открытой позы приподнялся и только самый кончик игриво крутился, привлекая внимание. — Я тут, лакомка. Альфа тут, — Чанбин кладет ладони на ягодицы, разводя их в стороны. Припухшая дырочка растягивается, из нее все больше и больше сочится смазки, которую альфа собирает пальцами. Он нежно проходится по краям ануса, размазывая сладкие выделения и толкается кончиками, наслаждаясь легкими хлюпающими звуками. Омега тихо скулит, его бедра дрожат, как дрожат внутренности альфы, который окончательно вынимает пальцы из растянутой дырочки, проходится по ним языком, слизывая свою сладость. Нежнейший шоколадный бисквит и сливочный крем. — Мой вкусный омега. Обхватывает пальцами член и приставляет к входу, который мягко его принимает, растягиваясь. Чанбин прикрывает глаза, его губы распахиваются в блаженном стоне, когда он двигает бедрами, проникая во влажную, горячую узость. Его пальцы крепко держатся за бедра Феликса, удерживая того на месте, в случае того, если он не выдержит стоять. Но альфа верит своей омеге, поэтому двигает бедрами назад, чтобы опять толкнуться вперед. Он уверен, его глаза сейчас опасно блестят, следя за тем, как натягивается его беременный омега на его член. Феликс высоко стонет, задирая голову, его пальцы вцепились в одеяло и немного болят, из-за того, что онемели, но ему все равно. Все его внимание обращено на внутренние чувства и ощущение того, как широкий альфий член под напором растягивает его упругие стенки, смазанные естественными выделениями. Он не продержится долго. Просто не выдержит. Не тогда, когда крупная головка на каждом толчке проезжается по простате. Феликс скулит, когда напор альфы становится более интенсивным, размашистые толчки вырывают из груди постыдные стоны, а шлепки яиц о ягодицы звучат более пошло, из-за стекающей смазки. Омега сжимается, когда чувствует, как внутри увеличивается член альфы, он предвкушает, как горячая сперма наполнит его, а затем альфий узел закроет его. — Альфа! — громкий вскрик срывается с губ, когда большая рука альфы обхватывает его член и в ритм толчков начинает двигаться. — Давай, крошка, ты можешь кончать, — на выдохе говорит Чанбин, перед тем как гортанно застонать. Его движения становятся более резкими, пока в какой-то момент не замедляются и вовсе прекращаются. Феликс тихо мяукает, когда чувствует, что внутри него разливается горячая сперма, а когда рука альфы возвращает свои движения, он рычит как большая кошка и весь сжимается, выплескивая больше смазки, а затем кончает, когда из его собственного члена быстрой пульсацией вытекает белая вязкая жидкость. Омега почти расслабляется, готовится к тому, что альфа повяжет его, что они проведут несколько часов вместе, переплетенные конечностями, но нет. Чанбин торопливо выходит из Феликса, тихо шипя, когда понимает, что узел начал расти. Он боится доставить дискомфорт своей омеге, поэтому осторожно просовывает палец, чтобы немного его растянуть и без проблем достать член. Сердце альфы почти разбивается, когда он слышит тихий писк, но он стоически держится, когда наклоняется вперед и высовывает язык, размашисто проходясь между ягодиц. Его глаза закрываются, когда он чувствует вкус омеги, начиная жадно ласкать его, посасывая губами растянутую припухшую дырочку. Языком толкается внутрь и чувствует это — вкус собственной спермы. Это так старомодно, вылизывать омегу после соития, чтобы очистить его собственной слюной, но Чанбин ничего не может поделать с инстинктами и гоном. Он губами прикасается к дырочке и как котенок, лакающий молоко, начинает толкаться языком внутрь. Феликс громко мурчит, срывается на стоны или вовсе хрипит, сраженный такими ласками. Его уводит в сторону, когда альфа с чавкающим звуком присасывается к его входу, как языком толкается внутрь и лижет, лижет, лижет. Омеге не нужно много, чтобы вновь возбудиться. Особенно сейчас, когда либидо во время беременности увеличилось в несколько раз. Феликс кончает на языке альфы, по возможности до хруста прогибается в пояснице и хочет свести бедра, ему хочется прекратить эту сладкую пытку. Но Чанбин отстраняется для того, чтобы вновь толкнуться внутрь, но в этот раз членом. Омега опять чувствует, как увеличивается член внутри него, как нарастает альфий узел, который в этот раз точно останется в нем надолго. — Чшш, крошка, — Чанбин обхватывает талию омеги и вместе с ним укладывается на бок. — Все хорошо, лакомка, — рука ложится на мокрый от пота живот, нежно его поглаживая. — Я так тебя люблю, альфа, — Феликс кладет руку поверх альфьей, нежно ее сжимая. — Так люблю тебя и нашего котеночка. — Я тоже тебя люблю, крошка, — Чанбин прижимается губами к затылку омеги. — Я вас люблю, котятки. Чанбин осторожно приподнимается, чтобы накрыть омегу и себя одеялом, потому что стоит им остыть, как тела бросит в дрожь. Он нежно гладит чужие бедра и живот, каждый раз вздрагивая, когда Феликс сжимается на его члене, но как только он засыпает, альфа наконец-то может расслабиться. Ведь нет ничего тяжелее гона во время беременности омеги.