лакомка

Чанбин тяжело вздыхает, его грудь медленно поднимается и так же понуро опускается. В голове быстро вращающаяся карусель мыслей, а на сердце тяжелый якорь, который даже попытавшись не вырвешь. Тяжело. Черные уши высоко стоят, ловя каждый шорох или другой любой едва уловимый звук. Вот слышится мягкое мурчание, которое расползается по комнате, ласково сорванное с губ омеги. А вот чуть слышное сладкое причмокивание. Чанбин опять тяжело вздыхает и громко сглатывает. Его руки напряжены, ноги разведены в стороны, пока локти упираются в бедра. Альфа сдерживает грудной рокот, когда к причмокиванию добавляется чуть слышное мяуканье. Уже как двадцать минут глаза неотрывно смотрят в одну точку. Чанбин не может ни отвернуться, ни даже лишний раз моргнуть. Вдруг он пропустит что-то важное? Нельзя отвлекаться. Обнаженный, ничем не скрываемый верх омеги так правильно смотрится на чуть мятом постельном белье персикового цвета. Ноги и часть живота прикрыты тонким, почти ничего не весящим одеялом. На груди Феликса расположился маленький укутанный в пеленку ребенок, его розовая маленькая ручка крепко держится за палец папы, пока расслабленные, с малым количеством шерстки, ушки качаются. Лицо Феликса с каждой прошедшей минутой от начала кормления меняется от замученного до полного счастья. Омега нежно прижимает к себе почти заснувшего котенка, наблюдая за тем, как крошечные губы обхватили его сосок. У них с сыном свой тандем, непонятный Чанбину, как альфе, дуэт. Альфа в очередной раз тяжело вздыхает, когда сразу два крепких феромона смешиваются. Из-за беременности и родов запах Феликса стал просто невыносимым. И это не в плохом смысле. К и без того сладкому пирожному добавилась нотка молочной пряности, которая останется с ним уже навсегда. У Чанбина, по правде говоря, слюнки текут от этого запаха. Их маленький котенок пахнет шоколадом. Каждый раз, когда альфий нос зарывается в макушку его второго самого любимого омеги, внутри все скручивает в узел от того, как он безумно счастлив. Их маленький молочный мальчик стал самым большим подарком вселенной. — Наш котенок закончил, — шепотом объявляет Феликс и осторожными, отточенными за эти два месяца движениями, вынимает изо рта заснувшего сына грудь. Чанбин бесшумно встает, его спина ровная, плечи отведены назад, а грудь выпирает вперед. Его тело, эмоции, поза — все, говорит о том, что он самый счастливый и горделивый альфа в этом мире. Поступь тихая, словно по комнате идет не человек, а настоящая большая кошка. Нос хищно щурится, втягивает в себя чужие феромоны, как будто не может ими все насытиться. Несмотря на внешнее спокойствие, внутри него сидит неуверенный в себе альфа, которым он был, до появления сначала одного, а потом второго омеги в своей жизни. Больше Чанбин не имеет права быть слабым. Руки совершенно не дрожат, когда он протягивает их вперед, чтобы поднять ребенка. Тот сладко причмокивает губами, видимо все еще думая о том, что у него во рту папино молоко. Лицо альфы искажается в болезненной гримасе, как будто он виноват в том, что лишает собственного сына еды. Но он знает, что котенку достаточно, что он достаточно поел и ближайшие два часа должен безмятежно проспать, раскинув лапки в разные стороны. — Ну-ну, моя радость, — ласково рокочет Чанбин, когда оказавшийся на его руках младенец начинает недовольно кряхтеть. Он кидает полный обиды взгляд на усмехающегося Феликса, который натягивает одеяло повыше, прикрываясь от чужого цепкого взгляда. Альфа чувствует себя большим предателем, когда выходит из спальни, чтобы отнести ребенка в детскую. Его каменное сердце трещит по швам, стоит взгляду упасть на детское спящее лицо. Он был против того, чтобы их котенок спал где-то там совсем один, вдали от пап. Но он верил своему омеге, верил тому, что тот делает. И, конечно же, Чанбин понимал, что ничего бы хорошего не вышло, если бы их котенок продолжал спать вместе с ними. В любом случае в детской комнате стоит радионяня, которую Чанбин проверяет, после того как уложил сына в люльку. Она противно пищит, надрывно шипит, угрожая подорвать такой ценный сон маленького человечка, что альфа еще больше злится. Он почти ломает ее, сжимая в своих руках. — Бинни, — совсем глухой, едва слышный шепот, но эта далеко не бесполезная железяка улавливает его и передает сюда. — Иди сюда, альфа, мне нужна твоя помощь. Чанбин чувствует резко появившееся в груди предвкушение. Он оставляет небольшую розовую рацию на комоде, затем подходит к кроватке, чтобы провести пальцем по пухлой щеке сына. Тот уже успел вывернуться из пеленки, в которую его кутают дома, оставаясь лежать в одном подгузнике. Иногда альфа все же поражался тому, какие все дети разные. Но то, что у их котенка окажется вертлявый хвост, они догадались еще тогда, когда маленький омега бушевал в животе. Чанбин поспешно покидает детскую, все так же неслышно ступает по полу, почти прокрадываясь в спальню. Его ноздри расширяются, когда с размаха в него врезается слишком резкий запах молока. Альфа трясет головой, чтобы скинуть это проклятое наваждение, но на свое действие слышит громкий смешок. — Иди сюда, альфа, — Феликс лежит поверх одеяла, его нагое тело ничего не скрывает, только тонкая ткань хлопкового нижнего белья, обхватывает располневшие бедра. — Лакомка? — Чанбин пытается проглотить слюну, но та комом встает поперек горла. — Ну же, альфа, — тот манит пальцем, зовет к себе и не терпит возражений. Чанбин чувствует, как его хвост начинает неспокойно дергаться, хлестать бедра и спину, чтобы привести в чувства. И как бы не был велик соблазн быть в трезвом уме, молочный омут давно его укутал в своих объятиях. Альфа знает, что ведомый, что тот, кто упадет на пол и на коленях поползет, если ему скажут. — Мне так больно, — притворно хнычет омега, его губы плаксиво искривляются, как будто с них сейчас сорвутся громкие рыдания. Сердце Чанбина громко бухает о грудную клетку, стоит ему только подумать о том, что его омеге больно, что его Феликс страдает. — Что не так, сладость? Где болит? — он беспокойно залезает на кровать, остается сидеть на коленях, прямо перед развалившимся омегой. — Здесь. Тонкая хрупкая ладонь, с мягкими и слегка коротковатыми пальцами ложится на упругую грудь. Феликс осторожно сжимает руку, когда из покрасневшего, явно потревоженного ранее соска срывается первая капля. Чанбин тяжело сглатывает, его хвост встает почти дыбом, пока он выгибается в спине, как будто готовый броситься в атаку. Уши, запутавшиеся в кудрявых и слегка помятых волосах, едва виднеются на макушке, но они прекрасно слышат каждый срываемый с пухлых губ вдох. — Его так много, альфа, — не унимается Феликс, все еще держа ладонь на груди и пуская тонкие ручейки. — Лакомка, — отчаянное рычание трогает омежье сердце, но не останавливает. Феликс уже устал гореть под этими жадными глазами. Устал ловить тяжелые вздохи, срывающиеся с губ альфы. Он просто хочет, чтобы его альфа хоть раз в жизни сделал то, что желает. И даже, если по мнению того, это окажется дико, неправильно, Феликс в любом случае это примет. Потому что он тоже хочет этого. Омега не раз видел как горели чужие глаза, стоило его налитой молоком груди оголиться. Видел, как альфа с явной, хоть и плохо скрываемой завистью смотрел на нее. — Я не могу, — отчаянно шепчет Чанбин, но противоречит сам себе, приближаясь лицом туда, откуда так ярко тянет молоком. — Ты мне только поможешь, — настаивает Феликс, и почти по правде плачет. Он так устал от оков аппарата, который помогает избавиться от лишнего молока. Устал от того, что его чувствительные соски после него безумно болят, как будто сейчас треснут на несколько частей и зальют все кровью. Омега уверен, что губы альфы будут куда помягче бездушной пластмассы. — Ты ведь хочешь, чтобы твоей кошечке было хорошо? — под конец предложения голос омеги срывается на мурчание. Он продолжает давить разными способами на альфу, даже такими. — Моей кошечке будет хорошо. Поддается Чанбин и пододвигается еще ближе к омеге. Он утыкается губами в теплую кожу шеи, оставляет на ней россыпь едва уловимых поцелуев. Горячий язык проходится между грудей, по неглубокой ложбинке, слизывает легкую испарину, покрывающую чужую сладкую кожу. Чанбин прижимается носом к мягкой, успевшей опустеть груди, вдыхая в себя смесь выпечки, молока и шоколада. Его затапливает очередной волной нескрываемого обожания. Конечно он постарается сделать все, чтобы его крошечному омеге было хорошо. — Я тебя люблю, — тихо шепчет альфа куда-то в район трепещущего сердца. Феликс выдыхает через рот, убирает мокрую руку от груди и опирается ею о постель. — Так люблю, кошечка. — Я тоже тебя люблю, альфа, — Феликс хочет обхватить руками чужое лицо, прижаться к мягким губам и больше никогда от них не отодвигаться. Но тогда Чанбин опять струсит, опять лишится того, чего так долго желает, а потом будет опять громко стенать. — Но мне все еще больно, — осторожно напоминает и кивает в сторону налившегося краснотой соска. Альфа громко выдыхает, чертыхается сквозь зубы, но так, чтобы грубое слово не коснулось нежных, пушистых ушей омеги, которые все равно его уловили. Чанбин со стороны напоминает большого возбужденного от поимки добычи кота, который не знает как к ней подступиться. Он то прижмется носом к прилично набухшей груди, слишком сильно надавив на нее, из-за чего с губ Феликса срывается писк. То пройдется языком по горячей коже, старательно вылизывая ее от разводов молока, но при этом избегая сам источник его появления. Феликс чувствует, что начинает раздражаться. Ему больно, тяжело и в целом неприятно. Он так хочет получить удовольствие от опустошения. Хочет, чтобы из него высосали все и даже больше. Почему альфа не хочет помогать? Мозг уже подает сигнал подорваться, оттолкнуть Чанбина, который явно не понимает, что должен делать. Но омега не успевает это сделать, когда чужой влажный рот наконец-то накрывает его грудь полностью. Его дыхание сбивается, Феликсу кажется, что он задыхается, когда чужие губы, еще недавно ласкающие все, что угодно, сейчас осторожно обхватывают сосок, чтобы не сделать больно. Альфа сжимает ладонями чужую тонкую талию, прижимается большими пальцами к мягкому животу, приказывая тем самым оставаться на месте и не шевелиться. Он осторожно втягивает в себя твердую бусину, оказавшуюся в плену его рта. Когда на языке оказывается сладкое, почти приторное молоко, Чанбин не сдерживает довольного рокота. Его щеки активно двигаются, пытаясь как можно больше за раз вытянуть молока. И как он мог от этого отказываться? Их маленькому котеночку повезло. Молоко Феликса сладкое, безумно приятное и такое мягкое, Чанбин отдал бы все, только чтобы чаще его пробовать, пускать на свой язык. Теплый язык ласкает твердую горошину, пытается забрать если не всю боль, то хоть немного ее облегчить. Чанбин разбивается на части, когда Феликс начинает громко довольно мурчать. Его собственный организм реагирует на это, довольный из-за того, что его омега счастлива. — Мне так хорошо, — тихий, разомленный мяук становится точкой в предложении. Омега больше ничего не говорит, ему так хорошо, тепло и приятно. И даже если немного смазки пачкает белье, то это не из-за возбуждения, а от удовольствия, которое он получает от одного языка своего альфы. Феликсу так давно этого не хватало. — Альфа, хороший, — выдает свой вердикт омега, когда его бедра начинают подрагивать от ласк. Он больше не может удержать свое наливающееся свинцом тяжести тело. — Лечь. Мне нужно. Чанбин нехотя выпускает из плена рта яркий набухший сосок. Проводит языком, собирая выступившие бусины молока и довольно урчит. Он терпеливо ждет, пока Феликс удобно уляжется на спину, чтобы заняться второй грудью, но его мягко останавливают. — Там нет, — Феликс не скрывает смешка, когда альфа недовольно ворчит. — Правда нет, альфа! — его хвост, зажатый телом пытается дергаться от открывшейся картины, пока уши предвкушающе трепещут. Чанбин не слушается, он прижимается губами к тому соску, который еще не так давно обхватывал их сын. И даже капли молока не оказывается на языке, но тот не расстраивается. Даже если он не может продлить ту сладкую пытку, а иначе это не назовешь, он может попытаться. Язык широкими мазками проходится сначала по одной груди, затем по второй. Совсем осторожно ласкает потревоженные соски, чтобы не сделать им больно, и совсем не щадяще присасывается губами чуть ниже, где-то под грудью, чтобы оставить свой след. Феликс путается пальцами в чужих волосах, совсем не контролируя громкость своего мурчания. Ему сейчас так хорошо и не хочется, чтобы это прекращалось. Но всему хорошему есть конец. Тихое кряхтение искажено радионяней, но молодым родителям этого достаточно, чтобы прерваться. Чанбин оставляет легкий поцелуй на животе омеги, перед тем как отстраниться. — Отдыхай, — мягко просит, и все же, перед тем, как покинуть спальню, чтобы пойти к сыну, оставляет нежный поцелуй на губах Феликса. А что Феликс? Он счастлив. В его голове уже выработался почти правдоподобный план того, как может поломаться довольно дорогой и качественный молокоотсос, чтобы его смог заменить другой, более мягкий и нежный.