Другая жизнь

      В просторном кабинете, освещённом яркими графеновыми лампами, за большим светлым столом сидела суровая женщина. Её достаточно приятное лицо было испещрено мелкими тонкими морщинками, выдавая далеко не молодой возраст, а глубокая складка меж толстых чёрных бровей придавала ей грозный и при этом до невозможности усталый вид. Её можно было назвать даже красивой, если бы не правая половина лица, обезображенная уродливым шрамом: от линии роста волос вниз, слегка затрагивая ухо и переносицу, по щеке до линии челюсти, где он выглядел особенно рельефным. Глаз на повреждённой части лица был заменён оптивизором, делая её похожей на киборгов из фильмов.       Эта женщина, почти старуха, — офицер мультивселенского органа правопорядка М1, для преступников — одноглазый демон, для подчинённых — офицер Быстрова-Пайнс, для товарищей — просто Мария, и только для самых близких — Мари.       И сейчас человек, от одного имени которого у преступников встают волосы дыбом (причём на всех частях тела, без исключения), задумчиво просматривал досье некой Марии Пайнс.       С фотографии, сделанной, конечно, тайно, на женщину смотрело измождённое лицо пока ещё молодой девушки с чёрными, как смоль, волосами и такими же глазами, в которых ещё не было того равнодушного выражения, какое можно будет видеть в будущем.       Офицер пристально вглядывалась в будто сверлящие её взглядом с голографического экрана дикие чёрные глаза.       «У меня действительно такой взгляд?» — растерянно подумала Мария, прерывая зрительный контакт с фотографией, как бы глупо это ни звучало, и откинулась на спинку кресла, скрещивая руки на груди, невольно демонстрируя мускулистые руки и плечи.       Женщина устало прикрыла глаз и потёрла его рукой. Холодная и грубая текстура ткани неприятно ощущалась на истончившейся от возраста коже. И, как ни странно, именно это помогало ей расслабиться и хотя бы на секунду отвлечься от жужжащих, как разворошённый улей, мыслей.       Тяжёлый вздох эхом разнёсся по просторному кабинету. Тишина сводила с ума. Иногда, в моменты особенного расположения духа, Марии казалось, что даже мысли в этой комнате звучали особенно громко и отдавались эхом в голове.       Она надеется, что так кажется не ей одной.       Офицер потёрлась лопатками о спинку своего прекрасного, мягкого и крайне удобного ортопедического кресла, которое она вытребовала у начальства за долгую службу и искривлённую осанку — когда в друзьях у тебя есть врач, способный выписать нужную справку, добиться можно и не такого. Мария с видимым удовольствием откинула голову на нежную подушечку и на несколько секунд замерла, наслаждаясь редкими минутами спокойствия и тишины в собственных мыслях.       Пальцы, так редко свободные от плотных чёрных перчаток, чуть постукивали по подлокотнику кресла, выбивая незатейливый ритм.       Уродливые шрамы, усеивающие видимые из-под рукавов кисти рук, будто змеи извивались в такт движения длинных костлявых пальцев.       Тук-тук-тук.       Стук болью отдавался в голове. Женщина едва заметно поморщилась и сжала руку вокруг приятного на ощупь подлокотника.       Мария открыла единственный видящий глаз и задумчиво посмотрела на свою руку. Её лицо было пустым, растеряв следы недавнего удовольствия, рассеянный взгляд плавно скользил по побелевшей и будто бы готовой лопнуть коже на костяшках, по слившимся по тону со смуглой, но посеревшей от времени и отсутствия солнца кожей шрамам. Поверх старых и когда-то болезненно ярких рубцов уже давно появились новые, а казавшиеся когда-то давно, будто бы в прошлой жизни, уродливыми следы сейчас вызывали практически умиление.       Мария разжала руку и вновь откинула голову на манящую к себе подушечку. Серые, в некоторых местах приобретшие благородную седину волосы короткими колосьями разметались по поверхности.       Офицер аккуратно сняла, вдруг ставший очень неудобным, оптивизор и не глядя кинула его на стол, не заботясь о сохранности прибора — разве вещь, которую не поцарапало попадание пули в упор, может так просто сломаться от удара о стол? Мария склоняется к тому, что нет (а если сломается, то всегда можно попросить у отдела исследований новый).       Мария приоткрыла глаза… и с раздражением закрыла их вновь. Было что-то невероятно унизительное в том, чтобы оставаться настолько беззащитной только из-за одного прибора. Возможно, это и было причиной, почему она не снимала его даже во время сна. Женщина скрипнула зубами от досады, но сдержала порыв сплюнуть на пол: как бы ни был силён гнев, а нежелание оттирать потом полы было сильней.       У Марии было много шрамов, но ни один из них не напоминал об её ошибке так ясно, как этот глаз.       Женщина прикоснулась кончиками пальцев к коже, шершавой настолько, что напоминала потрескавшуюся кору многовекового древа. В тёмный взгляд закралась сильная, почти удушающая тоска: радужка, чёрная, как безлунная ночь, как будто посерела на несколько оттенков, приобрела странную, несвойственную Марии рассеянность. Её насупленные густые брови расслабились, чуть приподнялись, из-за чего с глаз пропала угрожающая тень.       Искривлённые в почти что брезгливом выражении губы растянулись в слабой улыбке, всё лицо как будто посветлело, задышало жизнью и здоровьем. Только тёмные круги под глазами стали глубже, напряженные желваки расслабились, и как никогда ясно стали заметны впалые щеки, которые при обычном выражении лица маскировались под высокие скулы, а появившиеся вдруг морщины стали видны слишком ярко, придавая лицу усталое болезненное выражение.       Мария ссутулила могучие плечи, наклонила голову вперёд и вся как будто скукожилась, похудела в один миг, что даже облегающая форма стала казаться на ней свободной. Если бы кто-то в эту секунду зашёл в кабинет, он далеко не сразу смог бы увидеть в этой изуродованной старухе сурового офицера. Мария совсем по-старчески вздохнула и без сил растеклась в мягком кресле.       Огрубевшие подушечки пальцев почти ласково скользили по шраму, огладили место, где когда-то был глаз. Большой палец прошёлся по куцей брови, обожжённой переносице, переместился к самой кромке волос, чудом не затронутых атакой, указательный палец, а за ним и остальная кисть, спустились ниже, по скуле до линии челюсти, до самого края воротника, за которым скрывались уже совсем другие шрамы…       Коротко стриженный ноготь зацепился за неаккуратный шов, скрывающий за собой зияющую пустоту глазницы. Мария тихо зашипела — нет, не от боли, — этот шрам зажил давным-давно, кожа в этом месте потеряла всякую чувствительность, поэтому она физически не могла ничего почувствовать, но вся правая часть лица как будто постоянно чесалась, не снаружи, а где-то под кожей, и чесалась так сильно, что временами хотелось расковырять это место ножом, прочертить ногтями кровавые полосы, вывернуть наизнанку, добраться глубже…       Мария прервала свою мысль.       Вены на виске и руках угрожающе вздулись, жилы напряглись, и видно было даже, как тугими канатами перекатываются скрытые под слоем ткани мышцы.       Из горла вырвался нечеловеческий рокот. Уставшая от жизни старуха была засунута подальше, в самые глубины сознания, заперта за замком и обмотана цепями, ожидая следующей секунды слабости, а сейчас за большим светлым столом сидела офицер Мария Быстрова-Пайнс «одноглазый демон».       Мари не смогла сдержать появившейся на губах против воли иронической улыбки. Когда-то одноглазым демоном был Билл Шифр, а сейчас это имя у подчинённых ассоциируется с ней.       Мария фыркнула, окончательно успокоившись: им не стоило думать, что она не знает, как её зовут за спиной. Да и конспирация у них так себе.       За огромным панорамным окном, защищённом полностью прозрачным бронированным стеклом, вспыхнули огни люминесцентных вывесок — наступала ночь, и город вспыхивал яркими красками. Казалось, что белый кабинет, чем-то неуловимо напоминающий психбольницу, стал ещё ярче, ещё белее, если это было возможно. Казалось, что любой прохожий, стоит поднять ему голову, сможет увидеть всё внутреннее убранство, каждую соринку, разглядеть каждую морщинку, пору, волосинку… заглянуть под кожу, в самое нутро. Эта уязвимость нервировала бы Марию, если бы не знание, что внешняя часть стекла — зеркальная, полностью скрывающая то, что за ним.       Мария глубоко вздохнула, стерев с себя всякие следы предыдущих чувств: расслабленное лицо приняло решительное, даже строгое выражение, скрывая за собой усталость и тоску. Она резко встала со своего места, закрепила на глазу оптивизор и, проверив себя ещё раз, нажала на висок. Маленький чип автоматически настроился на нужную волну, послав сигнал вызова в свой кабинет.       Это инновация была крайне распространена в будущем и, хотя и требовала достаточно болезненного приживания и освоения, очень облегчала жизнь для такого ленивого человека как Мария. Подчинённые, конечно, думали, что офицер так экономит своё, без сомнений, рабочее и крайне важное время.       Они никогда так не ошибались. Мария, конечно, не собирается их разуверять.       Офицер подошла к окну, невидящим взором окидывая простирающееся перед ней пространство. За ней раздвижные двери, превосходящие по своей защите тонкостенные бастионы прошлого, с тихим шипением раскрылись, пропуская в кабинет симпатичную секретаршу с явно нечеловеческим происхождением.       — Вызывали, миледи?       — Да, Белла, входи.       Монстр из рода Мульти-армати неспешно подошла к созерцающей город Марии, остановилась чуть позади её левого плеча и скрестила обе пары рук на груди и на животе. Её собранные в высокий хвост кроваво-красные щупальцы нетерпеливо зашевелились, однако красивое даже по человеческим меркам лицо оставалось спокойным, даже безучастным.       Белла помолчала, позволяя начальнице собраться с мыслями, но через несколько минут не выдержала и заговорила:       — Что-то случилось, миледи?       — Сколько раз я тебя просила так меня не называть?       — Сто сорок шесть раз, миледи. Это сто сорок седьмой раз.       Мария нарочито устало вздохнула, теряя весь свой строгий и неприступный образ.       — Какая же ты противная.       — У вас учусь, миледи.       Мария демонстративно закатила глаз, зная, что Белла увидит это в отражении. Монстр приподняла уголки губ, её зелёные глаза, светящиеся каким-то потусторонним огнём, весело сверкнули. Женщина, заметив это, развернулась на пятках, оказавшись лицом к лицу с подчинённой. Мария горой возвышалась над невысокой, по сравнению с ней, девушкой.       Офицер несколько секунд пристально вглядывалась в её лицо, в тёмно-оранжевую кожу, в россыпь родимых пятен на обоих висках, а затем ущипнула девушку на щёку.       — Имей хоть немного уважения к старшим. Я ведь и обидеться могу.       Белла недовольно засопела и обнажила острые, как бритва, клыки.       — И не надо мне угрожать, — с напускной строгостью сказала Мария, но руку из соображений безопасности убрала подальше: пальцы ей были всё ещё нужны.       Женщина не спеша подошла к столу и задумчиво уставилась на голограмму. Взгляд был расфокусирован, мысли её были очень далеко от просторного безликого кабинета.       — Может, скажете, что вас гложет, миледи? — раздалось у самого уха. Мария не заметила, когда Белла успела подойти, однако не вздрогнула, а только рассеянно промычала что-то невнятное.       — Миледи?       — Миле-е-еди!       — Миледи!       — Ми-и-и-иле-е-е-еди-и-и-и!       — Не жужи над ухом, — отмахнулась от теряющей всякое терпение подчинённой офицер и вместо этого взяла со стола листок, начала самозабвенно выводить на нём всякие чёрточки, кружочки и линии.       Белла скептически наблюдала за рукой начальницы из-за плеча, щупальца изогнулись вопросительными знаками, отражая замешательство хозяйки. Через несколько минут, наполненных только тихим скольжением карандаша по бумаге и глубоким, размеренным дыханием двух тел, монстр не выдержала и заговорила:       — Миледи… При всём моём уважении, проверьте своё психическое здоровье. Я понимаю, возраст…       Мария оторвалась от листа и осуждающе посмотрела на Беллу. Но не прошло и пары секунд, как она снова с головой погрузилась в незаконченную работу.       Белла сокрушённо вздохнула, покачала головой и пробормотала пару нелестных слов на родном языке.       Она уже несколько лет работала у уважаемого, жёсткого и самого результативного офицера мультивселенского органа правпорядка… по крайней мере, Белладонна так думала, с упоением слушая разные слухи, ходящие вокруг своей будущей начальницы.       Сейчас, спустя столько времени, Белла понимала, какая же это была чушь: Мария — самый страшный монстр, натянувший на себя человеческую кожу? Ха-ха, очень смешно. Если бы Белладонна могла смеяться, она бы рассмеялась, а затем плюнула кислотой в лицо идиоту, который до этого додумался. Конечно, миледи была сильна и безжалостна, но в ней было слишком много человеческого, чтобы её можно было назвать монстром наравне с хотя бы Беллой. И уж точно не самым страшным из них.       Разве чудовища, живущие в бесконечных вселенных, будут бояться кота, прыгнувшего к нему на колени (то, что этот самый кот имел две морды, непропорционально огромную пасть с множеством зубов, расположенных в несколько рядов, и многометровый язык с ядовитой слюной, никто в расчёт не берёт)?       Разве чудовища будут глупо дрыгаться и протяжно выть под музыку в своей голове?       Разве чудовища станут ходить только по чёрным плиткам, чтобы «не умереть из-за разочарования от проигрыша»?       Нет, миледи всё-таки была человеком (причём далеко не самым здравомыслящим). Не то чтобы Белла уважала её за это меньше.       Мария оторвалась от своего занятия, сделала пару последних штрихов и отошла в сторону, давая подчинённой полный обзор на изрисованный лист. Белла ещё более скептично чем прежде оглядела начальницу и, видя её жутко довольное лицо — её лицо в данный момент выглядело действительно жутким, — глянула на кажущиеся на первый взгляд абсолютно неясными каракули.       Зелёные глаза, обрамлённые слишком длинными, чтобы это казалось реальным, ресницами, девушки широко раскрылись. Кроваво-красные щупальца вдруг скрутились в спираль, а затем взвились во все стороны, имитируя вставшие дыбом волосы. Белла оперлась о стол двумя нижними руками, пальцами верхней правой руки прикоснувшись к рисунку, словно не веря в реальность происходящего. Её тёмно-оранжевая кожа словно выцвела, побледнела, иссохла.       Белла, стоит отдать ей должное, быстро пришла в себя, вернув лицу прежнюю безразличную маску, и даже утихомирила извивающиеся щупальца, только глаза сверкали, выражая весь широкий спектр её чувств.       — Вы уверены в этом, миледи? Как только мы запустим цепочку событий, пути назад не будет.       Мария ответила не сразу. Она задумчиво посмотрела на подчинённую, не избегая её пронзающего взгляда: в самой глубине чёрного глаза, скрываясь под привычной невозмутимостью — маской, вросшей, кажется, поверх души женщины и уже неотделимой от неё, — плескалась бесконечная печаль и тоска, а вместе с ними — голая решимость. С такой решимостью идут против законов мироздания, выворачивают наизнанку вселенные и прыгают в чёрные дыры, зная, что по-другому нельзя.       Белла, смотря на это, подсознательно уже знала ответ. Она знала его ещё до того, как задала вопрос, но не могла не спросить.       Мария отвернулась от неё, не спеша подошла к огромному панорамному окну и взглянула на город. Хоть взгляд её был расфокусирован, но, вопреки ожиданиям, мысли её были прямо здесь, в этой комнате, а не далеко-далеко, как это бывает обычно. Взглядом Мария не смотрела в будущее и не вспоминала прошлое, она не пыталась увидеть далёкие мысли и не погружалась в себя так глубоко, что не видела ничего у себя под носом. В кои-то веки она использовала окно по назначению — смотрела на мир.       Смотрела на необъятный космос, на яркие вывески магазинов и кафе, на бесконечные дома и дороги, на людей, на монстров, на зверей… Она хотела объять взглядом как можно больше, не забыть ни единой детали. Она прощалась.       И Белладонна поняла.       — Ты знаешь мой ответ, — начала Мария необычайно тихим и твёрдым голосом, в котором явственно звенела сталь. — Поэтому я не буду говорить ненужные слова. Да.       Женщина как будто стала шире в плечах, сильней, твёрже, её слова были отрывисты, каждым из них она как будто отрезала себе любой путь к отступлению. Так и было.       — Я уверена.       Белладонна склонила голову — это единственное, что ей оставалось сделать. Если таково решение миледи, так тому и быть. Белла пойдёт за ней, куда бы она ни пошла.       — Подготовь всё. Уроборос должен укусить свой хвост.       — Да, миледи.

***

      Где-то в 2012 году во Вселенной номер ##5792## молодая версия офицера Марии чихнула уже двенадцатый раз подряд, расплескав сопли по слащавому лицу Легги Пи.       — Мари, ты заболела? — обеспокоенно спросила Мейбл, вытирая лицо одного из своих любимчиков влажной салфеткой.       — Да нет, вроде. Может, у меня аллергия на этих… Как их там? Неоднократно?       — Пару раз, Мари. Па-ру раз.       — Поняла-поняла. Иногда так иногда.       — Мари! — Мейбл звучала почти что обиженно, поэтому девушка не стала продолжать своё увлекательное занятие — придумывать как можно более нелепые названия для известной группы.       — Всё-всё, я всё поняла. И это… Лепс, ты тоже прости меня.       — Легги Пи.       — Я так и сказала, — пробормотала Мария, душераздирающе шмыгнув носом.       Делая вид, что не замечает осуждающего взгляда Мейбл, девушка ещё раз шмыгнула носом — на этот раз не так сильно — и ушла в другую комнату, чтобы продолжить уборку. Хотя Марии было немного боязно оставлять в одной комнате двенадцатилетнюю девочку и пять красивых, смазливых мужчин — неизвестно, что может сделать с ними Мейбл, — дверь она закрыла без сожалений.       Тихо щёлкнувший замок заставил девушку передёрнуть плечами от липкого ужаса, объявшего всё её существо. Или это были просто сопли. Мария достала из кармана платок — впервые она поняла, почему бабушка когда-то заставляла носить его с собой, — высморкнулась, покрепче перехватила метлу и спустилась на первый этаж. Стало немного легче, но тревожное предчувствие никуда не исчезло, как и жжение в затылке. Стойкое чувство, что за ней наблюдают, усиливалось, несмотря на то, что Мария старалась не оставаться долго на одном месте; даже в коридоре без окон это чувство не проходило.       Все инстинкты вопили о неправильности того, чего она не могла постичь. Казалось, что все чувства взбеленились, усилились в сто крат и разрушительной волной накрыли её чуткое восприятие.        Мария болезненно поморщилась, положила руку на голову в тщетной попытке унять боль и тяжело оперлась на стену.       Девушка привыкла доверять своей интуиции, и сейчас она пыталась донести только одно: что-то было не так.