Другая жизнь

      Под большой сосной было прохладно и спокойно. Залетавшие в её тень мошки, казалось, погружались в лёгкую, но оттого не менее сладкую дрёму: замедлялись, припадали ближе к земле. Мелкая трава стояла неподвижно, и даже высокие стебельки цветов замерли, будто бы боясь нарушить покой. Слабый запах хвои с каждым вдохом втеснялся в самую глубь груди, и невозможно было представить, как можно провести свою жизнь без этого терпкого, веющего свежестью запаха. Птиц не было слышно — они не пели в часы зноя. Вдали раздавалось радостное визжание детей, звуки машин и приглушённый голос учителей, объясняющих урок оставшимся в школе старшеклассникам.       Девочка с удовольствием прикрыла глаза, впитывая доносящиеся как будто сквозь вату звуки, слушая одновременно всё и не прислушиваясь ни к чему. Разорвал приятную тишину школьный звонок, резко возвращая её в реальность.       Чёрные глаза неожиданно распахнулись, густые брови сошлись на переносице от ослепительного яркого цвета. Девочка растерянно огляделась, словно видя это место в первый раз. Всё вокруг ослепительно сверкало, казалось, что даже воздух потерял свою прозрачность и засветился тёплым белым светом. Подёрнутое сладкой дымкой пространство дрожало и изгибалось от жары. Не хватало текущей молочной реки, чтобы это место можно было сравнить с раем.       Красоту момента прервали голоса и топот спешащих домой учеников. Глаза девочки обрели ясность. Она вскочила на ноги, схватила сумку, но выходить из-под прохладной тени дерева не спешила, крепко задумавшись: «Пойти пешком или сесть на автобус?»       Девочка скосила глаза ко входу, внимательно оглядывая выходящих старшеклассников, перевела взгляд на кованые ворота, за которыми виднелся желтый школьный автобус, вышла из тени и, приставив ладонь ко лбу, посмотрела на ярко-голубое, без единого облачка небо. Майское солнце хотя и было ярким, но пекло не настолько сильно, как это можно было ожидать, поэтому девочка просунула руки в лямки рюкзака и неспешным шагом побрела к дому.       Она жила достаточно далеко, чтобы в плохую погоду ездить на автобусе, но недостаточно близко, чтобы каждый день ходить домой пешком, несмотря на всю любовь к долгим прогулкам. Девочка решила скоротать путь по запутанным проулкам, чувствуя приближающийся полдень: солнце становилось всё более горячим, а воздух – сухим. Мелкие камушки непостижимым образом забирались в открытую обувь, громко стрекотали сверчки, и девочка не могла делать ничего другого, кроме как бездумно идти по знакомым дорогам и тихо изумляться красотой природы.       Вдали показался маленький магазинчик, и девочка, потрогав горячую, как раскалённая сковорода, голову, зашла в него. Дверь была открыта, но она всё равно задела рукой колокольчик, чтобы оповестить о своём прибытии продавщицу.       За кассой, которая на самом деле была обычным столом, прикрытым со стороны входа фанерой и грязной белой скатертью, сидела молодая женщина и смотрела какой-то сериал, лениво обмахиваясь газетой. В магазине было жарко: кондиционера не было, а открытая дверь впускала горячий воздух и ни на градус не охлаждала помещение.       Девочка привычно подошла к холодильнику с напитками, открыла его и на несколько секунд замерла, наслаждаясь исходящей оттуда прохладой. Она схватила небольшую бутылку с холодным чаем, поморщилась — напиток был не таким холодным, как хотелось бы, — и не спеша подошла к кассе.       — Добрый день.       Женщина оторвалась от экрана телефона и лениво перевела взгляд сначала на девочку, а затем на бутылку. В маленьких глазах, обведённых потёкшей чёрной подводкой, проскользнуло узнавание, и на тонких накрашенных губах растянулась небольшая улыбка.       — И тебе привет, Маша.       Маша вежливо кивнула и тихо произнесла:       — Можно мне два тонких хлеба?       — Да, конечно, — женщина немедленно встала и завернула покупки девочки в пакет. — Сто пять рублей.       Девочка пошарила в кармане и достала две сторублёвые купюры.       — Пяти рублей не будет?       Маша покачала головой.       — Я возьму сто, а ты пять потом занеси, хорошо?       — Хорошо.       — Держи, передай маме от меня привет, — продавщица улыбнулась, отчего у неё на щеках проступили ранее незаметные очаровательные ямочки.       — Обязательно. Спасибо, до свидания.       Маша тоже улыбнулась и вышла из магазина. Щурясь, она опять взглянула на небо, такое же голубое и такое же безоблачное. По спине скатилась капелька пота. В магазине всё-таки было прохладней.       Маша вздохнула, достала из пакета бутылку и поспешно её открыла. Первым глотком прохладный напиток стёк по пищеводу в желудок, даря короткое наслаждение. Девочка сделала несколько глотков: хотя они были не настолько приятными, но всё равно очень помогли. Она облизнула влажные пухлые губы и не могла не улыбнуться.       Внезапно подул ветер, принося с собой солёный запах моря, за бледными синеющими вдалеке горами показались тяжёлые свинцовые тучи, на нос упала маленькая капелька. Маша нахмурилась отчасти из-за портящейся погоды, отчасти из-за лезущих в лицо волос. Ветер усиливался.       Мария ускорила шаг. В воздухе запахло озоном, небо стремительно темнело, вдалеке, на востоке, слышался тихий рокот грома, сверкнула молния. Девочка практически бежала, не обращая внимания на колющую боль в боку: древний животный страх липкими щупальцами обвивал её разум, проникал в каждую клеточку тела. Сердце болезненно сжалось.       Мария резко мотнула головой, отбрасывая лезущую в глаза чёлку, споткнулась и полетела носом в землю, не успев выставить занятые пакетами руки перед собой. Лицо взорвалось болью, по губам потекло что-то тёплое, с металлическим привкусом.       Голова казалась слишком тяжёлой, но Мария всё равно её приподняла. Мышцы шеи отозвались болью; она не обращала на неё внимание, как во сне, прикоснувшись к тёплой жидкости, а затем долго смотря на пальцы.       Кровь. Её кровь. Её кровь на пальцах. Нет, из носа. У неё никогда не шло крови из носа.       Мария заворожённо продолжала смотреть на тёмно-красную кровь, чувствуя, как что-то теплое стекало по подбородку на землю.       «Тоже кровь», — пронеслось у неё в мыслях.       Вдруг всё затопило ослепительным белым светом. Девочку дезориентрировало, она попыталась оглядеться, но поняла, что не может увидеть ничего, кроме белого света. На самую кромку сознания закралась мысль, что она умерла.       Но мысль исчезла так же быстро, как и появилась: стоило свету исчезнуть, погружая всё вокруг в непроглядную тьму, раздался громкий гул, всё нарастающий, переходящий в оглушительный треск.       Мария закрыла уши, поджала под себя ноги, её лицо выражало неподдельный ужас. Сильный порыв ветра ерошил короткие волосы, задирал рубашку, проникал холодом ближе к дрожащему телу. Сердце пропустило удар, чтобы через секунду забиться сильней, быстрей, будто желая выпрыгнуть из груди.       Вдруг всё вокруг взорвалось океаном боли, которой не было видно конца. Мария не смогла сдержать рвущийся из самого нутра душераздирающий крик. Голосовые связки напряжённо зазвенели. Перед глазами стояла кровавая пелена.       Посреди всей какофонии звуков послышался звонкий детский голосок, он был слышен ясно и чётко, будто бы вокруг было тихо-тихо, и не было никакого крика, рокота грома и завывания ветра.       Почему-то этот голос показался ей знакомым. Знакомым до оскомины, до боли в рёбрах, до рези в ушах. Марию с головой захлестнуло чувство, которое сложно передать словами, нельзя назвать ностальгией или радостью. Это что-то, выходящее за рамки обычного понятия «счастье». От счастья сверкают глаза, наворачиваются слёзы и становится тяжело дышать, хочется прыгать, бегать, кричать, а сердце бьется быстро-быстро, будто ему тоже хочется кричать и рассказать всему миру о том, что внутри, поделиться этим с каждым.       Нет, это чувство было другим, даже не тихой радостью. Оно каким-то образом выходило за границы понятия «счастье», настолько оно было всеобъемлющим и сильным, и при этом по всем симптомам больше походило на тоску. Его можно было почувствовать, когда после долгого отсутствия приезжаешь домой: ты рад, ничто не может огорчить тебя, ты воодушевлён, но в груди у тебя тихо тянет, а не сжимается так, что сложно дышать, глаза подёрнуты лёгкой дымкой воспоминаний и совсем не сверкают, сердце бьётся ровно, спокойно и сильно, и ты не хочешь рассказать о своей радости всему миру, ты хочешь сохранить её глубоко-глубоко в душе, потому что это что-то слишком интимное. Интимнее любых подробностей личной жизни.       Хочется опуститься на колени, взять пригоршню земли и целовать её в одиночестве, чтобы никто не видел этого, чтобы ты остался один на один со своим чувством.       Именно это чувство испытывала сейчас Мария: в груди разрасталось тепло и непонятная, казалось бы, ничем не вызванная тоска. Ей не хотелось ничего, кроме как броситься навстречу этому голосу, заключить в крепкие объятия его обладателя, расцеловать и долго-долго не отпускать, пока все слёзы не окажутся выплаканы.       Мария не обратила внимания на то, что в глазах подозрительно защипало, а по щеке скользнула маленькая-премаленькая, совсем незаметная слезинка. Вместо этого в голове проскользнула странная, совершенно сюда не вписывающаяся мысль:       «Разве я не должна быть дома после уроков?»       Мария не успела зацепиться за неё, когда девичий голосок, не дождавшись отклика, позвал ещё раз:       — Маша!       Девушка опустила руки и медленно подняла голову. Напротив неё присела на корточки невысокая девочка, но Мария с изумлением поняла, что смотрит на неё снизу вверх и не может смотреть на неё никак иначе, кроме как снизу вверх.       «Что она здесь делает?», — с мягким раздражением подумала Мария и сама удивилась этой мысли.       Почему девочка не должна здесь быть? Кто она? Почему она раздражена, но в груди невольно теплеет от взгляда на неё?       Сколько бы Мария не вглядывалась, она так и не смогла увидеть её лицо. Оно было прямо перед её глазами, так близко... и в то же время так далеко. Лицо было скрыто в тени, но, несмотря на это, оно казалось размытым, неправильным. Нереальным.       — Маша, ну ты чего!       Маша попыталась взглянуть на младшую девочку, но черты её лица ускользали от неё. Она смотрела на неё, но не видела, слушала её, но не слышала. Всю маленькую фигурку окутывал неземной свет, из-за которого невозможно было увидеть ничего, кроме силуэта, а голос, несмотря на ясность слов, словно прорывался сквозь толстый слой воды. Но даже так, по какой-то причине, Мария узнавала сидящую перед ней девочку.       — Ма-а-аша-а-а! Ау-у-у, Земля вызывает! — девочка отвратительно тянула гласные, как это могла делать только...       Кто?       Мария замерла. Перед глазами проносились воспоминания, образы, но девочка не могла зацепиться за них, они ускользали от неё, не задерживаясь ни на секунду в сознании. Вдруг голова взорвалась болью, размытые образы начали принимать очертания, голоса, запахи, чувства. Марии хотелось смеяться, плакать, тосковать, злиться, эмоции сменяли одну за другой, смешиваясь в отвратительный коктейль.       — Маша, прости, я случайно!       — Ма-а-аш, ну пошли домой, я устала.       — Машунь, помоги с домашкой. Ну и что, что она лёгкая! Это она для тебя лёгкая!       — Маша-а-а, помоги, пожалуйста, мне больно.       — Ты же меня не бросишь, Маш? Никогда-никогда?       — Спасибочки, Машуля!       — Маша, я тебя так люблю! А ты меня? В смысле нет?!       — Ты сестра мне или кто?       Сестра...       Это слово заставило Марию вздрогнуть и обратить внимание на то, как слёзы сжимали горло, от них болела грудь и щипало в глазах. Раздался первый тихий всхлип.       — Маш? — нуверенно позвал её тот же детский голос. Нет. Голос её сестры.       — А-аня, Анечка, — голос дрожал. Мария проглотила ком в горле и тихим голосом продолжила: — Анют... Прости меня, прости меня, пожалуйста. Прости за то, что бросила...       Её голос окончательно сорвался, слёзы, уже не сдерживаясь, потекли по щекам крупными каплями.       — Прости! Умоляю, прости меня! Я не хотела! Прости за то, что я такая паршивая сестра! Прости меня! Прости, прости, прости, прости...       — Мария.       Мария подняла на неё глаза и всхлипнула громче, не в силах отвести взгляд. Ослепительный ореол света исчез, открывая взору хрупкую девичью фигурку. Она продолжала сидеть перед ней на корточках и смотрела Марии прямо в глаза.       — Аня...       Девочка грустно улыбнулась, в глазах плескалась печаль.       — Я скучала по тебе.       Мария стиснула зубы и отвела взгляд, чувствуя необъятную вину и стыд за то, что забыла сестру. Ей не было прощения.       До ушей донёсся вздох Ани и тихое шуршание её легкого летнего платья. Мария резко подняла голову, отчаянно посмотрев на сестру. Она не может потерять её. Не снова.       — Не уходи, пожалуйста, не уходи...       — Прости, Маш, я не могу больше здесь задерживаться. Я была рада встретиться с тобой.       Девочка широко улыбнулась, обнажая отсутствующий верхний резец, но улыбка не достигла её глаз, они оставались полны печали и сожаления.       Мария не могла отвести от неё взгляд, даже когда она начала медленно бледнеть, терять форму и растворяться в воздухе. Что-то подсказало Маше, что это последний раз, когда они видятся. Отчаянье захлестнуло её новой волной, гораздо более сильной и разрушительной прежней. Она вытянула руки и постаралась ухватиться за исчезающую руку.       — Аня, стой, не уходи, прошу!       Слёзы лились водопадом, застилали пеленой зрение, но Марию это не волновало. Её сестра уходит, теперь, когда она впервые за шесть лет встретила её. Руки прошли сквозь полупрозрачную фигуру, сердце Марии болезненно сжалось.       — Прощай, Маша.       — Стой, не уходи!         Мария распахнула глаза, слыша чей-то душераздирающий крик. Перед глазами было темно, горло почему-то сильно болело, а щёки обдувало холодом. Всё вокруг тряслось, её плеч касалось что-то обжигающе горячее.       Марии понадобилось несколько минут, чтобы сообразить, что это её трясут за плечи, а не весь мир ходит ходуном.       — Хватит меня трясти, я уже проснулась! — рявкнула она раздражённо и тут же закашлялась.       Тепло с плеч исчезло, и она, словно мешок картошки, рухнула на диван. Мария застонала и аккуратно приподнялась на локтях, морщась от лёгкой боли в плечах. В темноте еле можно было разглядеть очертания предметов, на которые падал слабый лунный свет. Прямо перед ней стояла знакомая крупная фигура, в района лица сверкали большие квадратные очки, скрывая за собой глаза и создавая пугающее впечатление. Мария прищурилась, силясь разглядеть выражение лица Стэна, но быстро отбросила эту затею.       — Дядя Стэн, может быть ты включишь свет? Я не помню, чтобы могла видеть в темноте, — хрипло произнесла девушка, внутренне вздрагивая от боли в горле.       В ответ раздалось неразборчивое ворчание и грузные шаги. Через несколько секунд комнату затопило тёплым желтоватым светом. Мария зажмурила глаза и прикрыла их рукой, на мгновение ослепнув. Когда резь в глазах исчезла, она проморгалась и наконец взглянула на Стэна.       Он выглядел, за неимением лучшего слова, подавленным; старший из Пайнсов сел на краешек дивана, устало ссутулившись. Мария никогда не обладала особой эмпатией, но даже тут она могла почувствовать, что Стэн чем-то сильно встревожен. Уже в который раз девушка видит его соответствующим своему возрасту: старым-престарым, каким он и должен был выглядеть, с сеточкой морщин у глаз и лбом, больше напоминающим кору дерева, испещрённым глубокими бороздами.       Стэн встретился с ней взглядом, его выцветшие карие глаза выражали боль, понимание и огромную усталость. Мария, кажется, могла физически увидеть неподъёмный груз на его плечах и целый вагон сожалений. Девушка отвела глаза, не в силах больше видеть это лицо, выражающее скорбь и принятие.       Старик молчал, Мария тоже. Стэн внимательно оглядел свою подопечную: влажные щёки, мокрая повязку, покрасневший и чуть припухший глаз, поджатые губы, спутанные после метания по постели волосы. Старик не подозревал, нет, он знал, что ей приснился кошмар. Стэн попытался вновь поймать её взгляд, но не мог, потому что Мария уставилась на свои руки, крепко сжимающие тонкую простынь, а отросшие тёмные волосы заслонили её лицо.       Мистер Пайнс вздохнул и ущипнул переносицу, решив начать разговор первым:       — Кошмар?       Мария ничего не ответила. Стэн продолжил:       — Если хочешь, можешь по...       — Аня... — на грани слышимости произнесла Мария, перебивая Стэна.       — Что?       — Мне приснилась Аня.       Мистер Пайнс замолчал, чуть поёрзал и тихо спросил:       — Подруга?       — Сестра. Младшая.       Глаза Стэна расширились, его рот чуть приоткрылся в изумлении.       «У неё всё это время была сестра?», — вертелась в его голове такая мысль, но вслух он бросил только несвязное мычание.       Словно слыша его внутренний голос, Мария подняла голову, взглянула ему в глаза, отчего у Стэна перехватило дыхание, и тихо сказала:       — Я не помнила о ней... Не помнила с тех пор, как оказалась здесь... Как я могла её забыть? — девушка перешла на еле слышный шёпот.       Неотрывно глядя в эти чёрные глаза, Стэн почувствовал, как его сердце заныло от скрывавшейся в них тоски и вины. Мария прикрыла глаза, и старший Пайнс понял, что больше не хочет её об этом спрашивать. Глядя на девушку, старик понял, что видит себя... или своего брата. Эта мысль заставила его похолодеть и тяжело сглотнуть. Ему стоит перестать об этом думать, если он не хочет, чтобы его начинающее заживать сердце не разбилось на тысячи осколков.       — Почему ты меня разбудил, дядя Стэн? Что-то случилось? — с напускным участием поинтересовалась Мария, но глаз так и не подняла.       — Ты кричала во сне.       — Я... — девушка запнулась на полуслове, но Стэн сделал вид, что не заметил этого, как и её дрожащего голоса. — Дети не проснулись?       — Вроде бы нет.       — Хорошо.       В комнате вновь воцарилась неловкая тишина. Стэн не смог заставить себя вновь посмотреть в её глаза: возвращаясь к своим прошлым мыслям, он не мог не сравнивать девушку с собой или своим братом. Как бы Стэн не отрицал, сходств Марии со Стэнфордом, настоящим Стэнфордом, было больше, чем он хотел признать.       Мария не была гениальна: она имела хорошую память, любознательность, острый ум и прилежно училась в школе, но это не было гениальностью. У неё не было, казалось бы, ни единой черты характера его брата: она не заводила руки назад, когда думала — она скрещивала их на груди; не опускала взгляд, когда была не уверена или растеряна, наоборот, смотрела прямо в глаза своим пристальным взглядом, от которого шли мурашки по коже. Стэн знал Марию с одиннадцати лет и видел, как она росла; он имел достаточно, чтобы составить некоторый профиль её личности, несмотря на невыразительность её эмоций и чувств. Его отец тоже был холоден, его лицо было подобно каменной маске, за которой ничего не видно, но Стэн всё равно мог определять его настроение за считанные секунды. Он также знал Форда — удивительно, правда? — поэтому не составляло особого труда их сравнивать.       Мария никогда не имела тяги к аномалиям — ещё одно различие, — и не имела никаких отклонений от нормы. Разве что уродливый шрам вдоль позвоночника, но это было скорее приобретённым. Хотя её почти нечеловеческая сила выходила за рамки нормального, но Мария, кажется, мало обращала на это внимания.       — Я всегда была немного сильней своих сверстников. Даже мальчиков, — призналась она ему, когда один из учителей снова пожаловался на драку.       Детали разговора стёрлись, но эта фраза засела глубоко в сознании. Всегда ли Мария обладала такой силой? Знает ли она, что теперь физически превосходит даже его? Откуда она у неё вообще?       Но Стэн проглотил все свои вопросы, потому что они мало имели для него значения. Её сила не приносит проблем, это даже дар! Кто ещё будет ему помогать таскать тяжёлые коробки с товарами и бегать за пивом за пять минут до закрытия магазинов? Правильно, никто.       Стэн нежно покачал головой и не смог сдержать лёгкой улыбки.       И всё же, несмотря на все различия, они с Фордом были так похожи. Мария была вдали от семьи, в другой стране, и не знала, как сюда попала, хотя она никогда не рассказывала ему об этом. Впрочем, догадаться было не так уж и сложно. Вопреки распространённому мнению, он был далеко не тупым. И сегодняшний кошмар был лишь подтверждением его подозрений: у Марии есть семья.       Стэн чувствовал, как холод пронёсся по венам, когда допустил мысль, что Форд так же мог его забыть. Ему пришлось отогнать эту мысль, но пути назад уже не было, Стэн знал: теперь он не сможет думать ни о чём другом.       Старик резко помотал головой в тщетной попытке вытряхнуть из головы ненужные мысли. Сейчас не до этого.       Стэн скосил глаза на полулежащую рядом с ним девушку и с удовлетворением заметил, что она уснула спокойным сном. До рассвета не больше часа, ему тоже следовало бы пойти поспать. Так он и сделает.       И завтра не будет задавать никаких вопросов.