О белом запахе угля и поле

– Как тебе звезды? – Не видел. – Я покажу. На поэта, лишь краем глаза, косился взгляд надежды. Ким это чувствовал, словно ему не верили. Как-то глупо, но, вроде, не странно. Странный Сынмин. – Ты нарушил пятьдесят пять слов. – Я забыл о них. – Больше не считаешь? – Не хочу. Виднелась правда. Давнее обещание не лгать, которое плохо держали. Быть честным сложно, но удерживать ложь сложнее. Поэт понимал это, поэтому мог только представлять гордый взгляд из-за фонаря. Представлять или видеть? Комок солнца и черных веснушек – старый знакомый кот, или кто-то из головы? И как бы Сынмин не хотел, вопросы не пропали. Они появлялись всё чаще. Теперь, что правда – не ложь – это не плохо. Теперь на них интереснее искать ответ в листве. Желтой, наполненной осенью и воспоминаниями недавнего сентября. Последних плодов одуванчика. Память работала плохо, если не знала сегодняшнюю дату. На календаре в гостинной белки светилось 26 число. Не мая, не января и не августа. Такого близкого сентября, что даже не хотелось яблок. В квартире пахло чем-то приятным для общих ноздрей. Хотели все дети, но не двое потерявших свет. Сынмину кусок бы в рот не залез, а художник просто предпочитал рисовать. Наверняка ест еще меньше, чем поэт. Хотя стоит ему услышать об острой лапше, как он оживает. Вспоминая о лестничных вздохах и одышке сложно в это верится. На дворе светлый день и бегущие по домам дети. Кого-то позвали родители, кого-то – забияки. Все понимали, кого, но боялись выходить на поиски. Интересно, ребенок от этого сильно страдал? Поэт сбежал. Ушел никому ничего не сказав. Над ухом что-то гудело, но точно не пчелы из сказки. Он не хотел дальше слушать музыку и чавканье, когда у самого крутит живот от тошноты. А ведь он съел только три дольки. Три режущие язык дольки. На качелях было пусто – туда сейчас никто бы не пришел. Все по домам, по занятиям, за гаражами. На соседней левитировал ветер, на основной – Сынмин. Давно его тут не было. – Боишься? Солнечный всегда появлялся, когда рядом никого. Своя музыка со словами, которая заглушает навязчивый звон. – Чего? – Узнать о ранах ребенка. – Не зови так Чонина. – Я – ты. Когда Сынмин запомнил имя? Сам не понял. Почему-то имена в принципе стали ближе. Только феномен, у которого вместо существительного – Ликс, остался прежним. Вот оно, олицетворение памяти. Ким не против, наверное, ему действительно надо кого-то слышать. – Он наверняка пройдет мимо. – Пробежит, как твои веснушки. – Ей, они остались! – Смотрел в зеркало? – Прогонишь? – Сам уйдешь. Качели остались по итогу пустыми. Их, казалось, ничего и не заполняло. Ничего, как улицу крики. Так тошно от знаний. Не хотелось знать, кто там орал. Кто страдал от боли. От кирпичей, холодных гвоздей и металлических дверей. Сынмин сам через это прошел, поэтому не хотел. Это было слишком отвратительно, даже чтобы смотреть. Где-то звучали мольбы и крики о помощи, а становилось все тошнотворнее. Все знали, что будет, но никто не шел спасать. В глубине души был героизм, а в реальности – только дрожащие руки и страх упасть в грязь лицом. Проходящие мимо, несущие рядом ветра. Сынмин снова мог вспоминать былой страх, приближаясь к живущей в ком-то боли. – Помогите… Лежащий внизу, избитый хулиганами ребенок. Поэт рядом, но ничего не делает. Поступает ужасно, но может только смотреть из-подо лба на хулиганов. Пугать взглядом, пока ладони сжимают ручку и горький шоколад в попытках прекратить тряску. – Блять! Валим! Спугнул? Наверное. Быть может, кажется, что Ким сейчас вытащит нож. Он бы не смог и упал на землю, но только провожал убийц взглядом. Они никого не лишали физической жизни, но идти дальше из-за них станет сложно. – Сынмин… Сынмин, послушай… Поэту было сложно стоять, что уже говорить про слушать. Он боялся, что сам упадет. Не мог себе позволить, но продолжал сжимать ручку. Хоть бы она не лопнула, хоть бы никто не вернулся. И в голову не залезла ни одна мысль, что он не подросток. Что школьники не будут лезть на него. Только одно поселилось в наполненном перхотью холсте – старый страх. – Не рассказывай ребятам… Пожалуйста, Сынмин… Они… – Они знают. Почему-то слова выходили значительно грубее, чем должны. Почему-то не смотря на слишком сильную дрожь, он сказал это уверенно. Конечно, дыхание выровнялось, теперь не так страшно. Угроза давно позади, теперь впереди только напуганный в три раза больше ребенок. Тот, кто теперь проживает то, чего все боятся. Тот, чье имя рисуют кровью на ржавой двери. Тот, кто может не выдержать. Тот, кто бежит в слезах от разных видов боли за объяснениями. Сынмин не поможет ему, но послушает. Наблюдатель, вот он кто. Он соберет из рассказов и ссор стих, запишет, и покажет полю. Загадочным веснушкам на небе. Ребенок с синяками и болящим животом, который обычно идет домой и обрабатывает раны, добежал до седьмого этажа. За ним – поэт. Недавно он смотрел на такого же счастливого Чонина, а сейчас, скорее, на раненые внутренности. Книга и обложка разные. – Вы знали?! Гнев ужасная штука. Не все хотят его видеть и слышать. Если Сынмин, уверенный, что выдержит, остался, то художник убежал. Вниз, к себе, и, может, правильно сделал. Ким только отдал ему шоколад и пообещал, без слов, позже встретится. – Чонин, что с тобой?.. Единственный, похоже, неуверенный кот. Фиолетовый Минхо, стоящий в шоке. Вряд ли он знал о чем-то точно. Догадывался, наверняка, но явно не знал. Единственный, кто тут не с детства, кто вообще изначально не отсюда. Он здесь только потому, что не уезжает его белка. За него, отчасти, грустно. Но Минхо обрел собственное племя котов. Видно было, что он рад и не жалеет. Сомневающийся Джисон стоял рядом, неуверенно чесал затылок и висок. Знал, однозначно. Как и все остальные. Сам это пережил, никому не желал, никого не вытаскивал. На нем переливались все виды вины. Наверняка его кто-то просил молчать и не идти на поводу у принципов. – Чонин-а… – Чонин, мы… С сегодняшнего дня голоса Чанбина и Чана станут слишком лживыми. – Почему?! Лживыми для этого ребенка. – Это страх. – Но ты ведь прогнал тех хулиганов! – Я чуть не умер от остановки сердца. Звучит саркастично и неправдиво. На лице кота – ужас от понимания. Белка все так же в смятении. Кудрявый, ветреный блондин не знает, как оправдать себя, его брат, видимо, тоже. Один Сынмин, впервые за долгое время, готов объяснить плачущему Чонину. Это единственный за долгое время раз, когда поэт может ответить на вопрос. Вряд ли успеет. Не получивший слов ребенок убежал. Раньше его болью были синяки от кроссовок, теперь – друзья. Те, кто стали родными. Наверняка это хуже. Это – предательство. Большинство знали, но молчали. Тот, кто обещал не лгать, не соврал. – Зачем ты ему рассказал, Сынмин?! На поэта полетел гнев. Он знал, что так будет. Ким ждал этого, ждал этой пощечины. Он не сомневался впервые за долгое время, но постепенно терял веру. – Чанбин! Белка, видимо, волновалась. Поэту нет дела, он сказал, ведь обещал не лгать. – Тру́сы. Видно было, как жаль кудрявому ветру. А Сынмину плевать. Давно так, привычно. Впервые не обжигающе. – Испытали это и рушите его детство. – Неправда… Сынмин, это не так… – Мне тоже страшно, Чан. Хватит. Это не оправдание. – Тогда почему ты сам только сейчас подошел к нему?! Ты ведь тоже его друг, Сынмин! Чанбин впервые раздражал таким образом. Слишком громкий, слишком неаккуратный. Он всегда по своему бесил, а сейчас только сильнее. Поэт долго не испытывал это, ведь решил быть немного ближе к миру. – Я обещал не лгать, а не молчать. Простые слова, проникающие вглубь. Сынмин уверен, его за это сейчас ненавидят. Первым, по виду, спохватился Минхо. Ким провел его пустым взглядом до лестничной клетки, где плакал ребенок из 27 школы. Остальных вытолкал белка. Поэт сам ушел, но не пожалел об этом. – Выслушай их. – Сынмин, я не прощу их… – Не прощай. Сидящий рядом кот мог только слушать. Его единственного обошло стороной, ведь он единственный ничего не знал. В этом был его плюс. Быть может, он же потом и исправит все. Поэту до этого нет толком дела, он просто идет дальше. К тому, кому обещал звезды. Спустился вниз, на шестой этаж, ненавязчиво постучал в дверь. Время не приблизилось даже к вечеру, но ехать до поля долго. – Почему ушел? Вопрос глупый, особенно от Кима. Но сегодня он смог что-то прояснить, а не строить догадки. – Не переношу крики. Прости. – Ты тоже знал? – Догадывался. Но я не друг. И это правда. Слишком много ее за сегодня. Непривычно серьезно Сынмин ее понимает. Впервые, впервые понимает. Раньше только искал ответ на полках, теперь он лежит перед носом. – Поедем? – Звезды? – Если хочешь. – Очень. Легкое пальто продувал ветер. Сынмину слишком нравилось это чувство. Странно, что он впервые за долгое время отзывался о чем-то позитивно. Обычно такого не было. И пусть лицо оставалось без улыбки, поэт выглядел более живым. Удивительно, что он двигался не вяло. Неужели в крови наконец-то смешались не только горький грейпфрут и ненавистный шоколад? Не верилось. – Ты сияешь. – Противоречу. Действительно противоречил. Себе, ранним принципам. В тетради четвертый день как пусто. Стихи, почему-то, не писались. В чем было дело, пока что никто не ответит. Сынмину, как и раньше, плевать, а другие не залезут к нему в голову. Разве что призрачный Ликс за окном, но он сейчас не интересует. Не интересует, или его просто не видно? – Почему предложил? – А ты согласился. Удивительные диалоги. Они въедаются в мозг, как муравьи. Сынмин думал, что они все погибли на его коже или языке, а это было не так. Не так казалось, или действительно не так? Поезд ехал. Нес куда-то и не давал остановок. Либо они были слишком незаметными. Поэт предпочитал чужое плечо лесу. Впервые так. Раньше рядом было никого, теперь – одна душа художника. Знакомая, наполовину живая. – Хёнджин. – Почему имя? Действительно, почему? Почему Ким не назвал его художником? Почему не просто окликнул звуком? Зачем обратился лично? – Почему ты не улыбаешься? – А ты? Впервые, наверное, можно подумать над этими вопросами. Хотя даже на них никто не зациклится. Не ответят, просто. У художника вряд ли есть причины, А Сынмин – просто странный. Опустил свою голову на чужое плечо и почти спит, хотя всегда говорил, что не может. Говорил себе, ведь думал, что это действительно так. Ему не давал уснуть загадочный Феликс, но если говорить проще – он сам. Непривычная прохлада от ветра прекратилась. Умиротворение и чужая рука в полном перхоти холсте. Хёнджин даже там, в этих черных ручьях сможет найти что-нибудь красивое. Либо сделать. Художник рисует углем, поэтому волосы для него – пустая бумага. Для поэта прекратили существовать тетрадки. Непонятно: на время или нет, но он чувствовал, что надолго. Почему-то ответы проявлялись. Фонари за окнами мелькали и бились о железнодорожные пути. Раньше в голове бы поселилась мысль о том, как бы оказаться перед поездом. Сейчас – нигде. Нигде и только тут. В удивительном спокойствии от легкой качке вагона. На холодном, до жути ледяном плече, чей холод – просто ощущение. Без музыки, но с тихим шипением рельс. – Скажу в поле. – А я нет. Хёнджин отказал, но даже это не огорчало. Сынмин понимал, почему никогда не узнает. Не узнает об отсутствии улыбки или хоть намека на смех. Удивительно приятное ощущение, когда что-то становится ясным. Художник сам не знает ответа. – Когда мы приедем? – Скоро. Не рви тишину. Опять знал ответ. По какой-то причине Сынмину не сложно искать, хотя раньше он любил. И по какой-то причине сама тишина стала приятной. Раньше ее не хотелось. Раньше тишина была слишком громкой. Но никто не осмелился снова рвать ткани молчания, да и никто не хотел. Шум от дороги стал несуществующим, точнее таким, до которого не было дела. Только прикрытые глаза, томительное ожидание конечной, звезд и поля. Все, кто был и что существовало в этом вагоне превращались в одно целое. Они объединялись в реки, слепые моря черного угля и яблочной травы на футболке у художника. Сынмин чувствовал легкую руку. Костлявую, словно призрачную, худую. Длинные пальцы, что рисовали бурю, и от этого только лучше. Только спокойнее, приятнее, легче. Словно старые, давно позабытые воспоминания. Поэт никогда не вспоминал родителей после того, как ему исполнилось 20, но сейчас был готов клясться, что рука напоминает руку мамы. Словно ему в детстве так же делали, когда он лежал на чужом плече. И сейчас. – Дальше не едет. – Пошли. Конечная. Впервые ее не хотелось встретить. Сейчас вечер, звезды уже выступили, а еще удивление. Застывшее рядом с платформой, затаенное дыхание. Хёнджин был шокирован слишком натурально, правдиво. Словно впервые видел звезды. Сынмин тут почти жил, раньше, когда не был отдален от мира. Сейчас все удивительно близко. Слишком отдаленно от поля. На траве было тепло. На самом деле холодно, но покрывало для двоих в виде старого пальто грело намного лучше. Ким подложил его под спину, а не остался сам. Художник же удивительно молчал. Тихо, как в вагоне. – Так почему имя? Первые, сказанные за час слова. Хёнджин заговорил, вспомнив о том, что может. Что это больше не страшно. Что тут – можно. – Ты – мое поле. Никто не колебался с ответом, а он стал самым понятным из всех. Впервые без вопросов, впервые простой, настоящий. – Тогда ты – мои звезды. Сынмин закрыл глаза. Открыл свое сердце, впервые, за последние года четыре. Он не знал, что значат звезды для художника, но знал, что для него – поле. – Вы милые. – Что ты тут делаешь? – Ты один. Феномен появлялся только так. – А он? – А он теперь в траве. У художника веки закрылись сами. Сынмин даже не мог предположить, когда. Но мог, почему. – Сердце? – Зачем спрашиваешь, если знаешь? От феномена нельзя было ожидать чего-то хорошего. С ним пришла только смерть. – Оставь его, пусть в последний раз насладиться звездами. Феномен исчез, как его собственное солнце. Сынмин всегда считал, что он был его прототипом. Поэтому и ненавидел. – Я не улыбаюсь, потому что ненавижу счастье. Поэт даже не обернулся. Сегодняшние поля и звезды объяснили ненависть. Тишина снова стала давящей, тянущей. Шум от колес проникал в голову, не уходил. Из-за него Сынмину хотелось выпрыгнуть в окно прямо так. – Кажется, твоя противоречивость мешает счастью. – Счастье не может быть мертвым. – В твоем случае, оно даже не рождалось. И Феномен исчез. Снова. Так же, как и появился. Растворился в погнутой банке апельсинового чая. Последний признак суицидального поведения – счастье, умиротворение. Сынмин его испытал. Завтра ветер-Чан найдет два тела. У одного вскрытые жестянкой вены, у другого порочное сердце.