О белом запахе угля и поле

Дома тишина. Стоит полная. Абсолютная. В квартире ничего, даже ножи не режут яблоки. Сынмин уже словно тут не живет. Он который день на улице. Который день смотрит из одного угла на живых детей. Из другого чувствовал взгляд художника и чирканье карандашами из квартиры белки. Почему-то туда стали таскать ещё чаще. Каждый вечер и каждое утро. Теперь там скопилось много вещей и обрезанных листов бумаги. Пара записей, некоторые – своровали. Хан начал часто смотреть на стихи и спрашивать, можно ли взять строчки для песни. Братья подхватывали, умоляли. Поэт просто кивал, ему нет дела, куда деть очередную поэзию или прозу. Раньше он прятал, не хотел, чтобы смотрели, теперь поделиться. Тошнота от собственного голоса отступила, но слова появлялись только в разговоре с Хёнджином. Не то, чтобы он все еще боялся, скорее просто не хотел открывать всем себя. Говорить – значит писать повесть в воздухе. Но больше они не говорили. Пока что отметка в заветные пятьдесят пять слов оставалась не сдвинутой. Было интересно, кто первый нарушит это. Не так важно, чем, банальным спасибо, ужасным прости или простым привет. Шоколадки, подкинутые кем-то из дворовых котов, все-так же оставались в чужой ветровке. А что самое интересное, так это то, что появившийся два раза феномен прекратил это делать. Сынмин видел его давно, вроде, неделю назад? А может прошли всего пара часов? Почему-то эти короткие встречи стали ещё дальше. Фраза “а нас восемь” стала только понятнее. Наверное, действительно восемь. Иногда казалось, что недостающий, солнечный стоит за деревом. Наверняка ждет момента одиночества, чтобы подарить новую жестянку с апельсиновым чаем. Сынмин не особо хочет этого, но он и не против. А еще он давно не писал стихи про звезды. В поле снова захотелось поехать. На дворе мокрая осень, значит, можно закрыть себя старым пальто. В поезде тот же лес, а в поле пусто. Поэт снова туда приехал. Обычно он тут жил, но перестал захаживать. Словно птенец из гнезда, а не кот из маминого утроба. Но почему-то голова была заполнена не теми мыслями. На стихи они не годились, а проза бы стала сказкой из дневника. Сынмин не хотел такое писать, поэтому решил ждать воспаление легких на холодной траве. Скоро зима, как сказал блондин Чан и его младший. Значит можно ждать простуду, холодную квартиру и снега. Не особо хотелось, но время не щадит раны. – Я думал, ты приедешь с Хёнджином. – Я тоже. – Ты говоришь? – Прекращу. Солнечный только довольно засмеялся. Скорее ухмыльнулся. Раньше Сынмин не сказал ему ни слова, но теперь три. Или 11? Ким сам запутался. Феномен у которого вместо существительного Ликс почему-то начал рассказ. По воздуху, как поэт не любит. Даже шоколад был не таким противным, как это. Солнечный приторно рассказывал о своих приключениях. Слишком приукрашено, похоже на что-то непонятное. Не лес, но и не поле. Не море, но и не пляж. Принесший апельсиновый чай будто потерял все богатства, стал обычным или даже хуже. Показалось, он даже потерял веснушки с прошлого раза. – Кто ты? Вопрос, прекративший реальность и течение. Казалось бы, что ничего странного, а с ответом не торопились. Наверное, этот звездный Ликс ждал, что поэт сам ответит. Только он не мог, не был способен. Почему-то на его вопросы никто не находил нужных слов. Феликс, видимо, тоже. Неприятно и грустно, но с этим ничего нельзя было сделать. – Почему молчишь? – А почему ты говоришь, Сынмин из банки с цитрусом? – Я не буду считать слова. – Но тебя уже не тошнит. – Заткнись. – Тогда прогони меня. Диалогов становилось все больше, а это не нравилось. Слишком много для мыслей, крутящихся вокруг последнего завядшего одуванчика. Ответ ускользает, а его не пытаются найти. Ким должен ответить сам себе, но это значило признать свое сумасшествие. Никто не придет чтобы помочь и рассказать, поведать. Это была вечная проблема. Догадайся сам – девиз детства. Не донимай меня – подростка. Информация всегда лежала на полках, либо шкафа, либо тумбы. Никогда не головы, там было слишком сложно искать. Может быть, поэта просто не научили запоминать даже такое. Как солнечный появился в жизни? Бан Чан. Просто пришел на остановку? Чанбин. Он завял? Хёнджин. Расцвел? Чонин. Купил чай? Джисон. Нашел его? Минхо. Не хватает еще двух вопросов до восьми. Не хватает Феликса, а еще Сынмина. Никто не найдет вопросы для них. Для одного нет, ведь он сам загадка, а другого просто нет. Казалось, что солнечный просто исчезает. Из головы, из реальности. Вдруг он никогда там не существовал? – Ответь, кто ты? – Ты должен сказать. – Меня тошнит от слов. – Ты продолжаешь говорить. – Заткнись. – Тогда прогони меня. Повторяется сценарий глупой прозы. Снова вспоминается любовь, такая же глупая. Сынмину ближе ненависть. – Почему ты не можешь ответить? – Ты говоришь мне молчать. – Я противоположность. – Противоречивость. – Ты уйдешь, если я прогоню? – Ты захочешь встретиться снова. Почему-то тут было напряжение. Оно слишком доставучее, Сынмин его ненавидел. Наверное, и Ликса он стал так презирать. Презирать, как себя в прошлой жизни, пару лет назад. Тогда, когда впервые порезали футболку хулиганы. – Значит надо узнать сейчас? – Ты правильно думаешь, Сынмин из банки с цитрусом. – Не зови меня так. – Прогонишь? – Ты не уйдешь. И впрямь противоречивость, Феликс сказал правду. От этого тошно, не от слов. Почему от них вообще было тошно? Сынмин не был готов говорить правду вместо феномена. Он знал, что должен это признать, но это слишком. Почему-то понимание стало слишком больным. Раньше оно было обычным, а после встречи с художником изменилось. – Хёнджин тут не причем, ты это знаешь. – Не лезь в мою голову. – Ты сам меня туда пускаешь. – Заткнись. – Тогда прогони меня. История повторялась снова и снова, и все оставались в сомнениях. Почему-то солнечный перестал быть ярким, теперь он темный. Он поменял цвет волос? Две минуты назад оставался желтым одуванчиком, а теперь – чернослив. Его Сынмин, кстати, тоже ненавидит. Слишком, слишком много ненавидит. Что он любит? Вряд ли есть что-то. Он сказал, что любовь – это глупо. – Кто я, Сынмин из банки с цитрусом? Кто он – я? – Я не хочу отвечать. – Тогда ты вернешься завтра. – Неправда. – Врешь. – Я клялся. – Ты – противоречивость. Мысли начали даваться тяжелее слов. Возможно, из-за Феликса рядом, возможно, из-за собственной глупости. Сынмин знал ответ, но было сложно сказать. Наверное, потому что принесший чай пропадет. Или останется? – Ты – глупая галлюцинация. – Я не любовь, но ты прав. – Тогда почему ты тут? – Тебе ведь надо было кого-то услышать? – Хёнджин все-таки виноват? – Только в лучшем. – Уходи. – Таки прогнал. И Ликс исчез. По приказу, по глупому и пустому. Такому же, как любовь. Тот, кто клялся не лгать, по итогу соврал. Тот, кто ничего не обещал, сдержал все. Так странно и одновременно понятно. Мысли тоже отпустило. Как-то быстро и спокойно, так, что можно было ехать домой. Туда, где ещё 6 душ. В поезде тихо, но тоже спокойно. Новая зона комфорта, в которой раньше было тревожно. То ли из-за опилков в углах, то ли из-за шума. Может из-за той самой иллюзии головы. Сынмин не псих, вряд ли, но словно прошел курс психотерапии. Новый человек со старыми принципами и стихами. Удивительное умиротворение, которому позавидовал бы даже Хёнджин. Почему он? Первый, кто пришел на ум. Первый, про кого вспоминаешь глядя на лес на полу. Просто первый. В родном, впервые родном, дворе было тихо. Все спят либо потерялись среди гаражей. Сынмину был ближе первый вариант. Впервые. Впервые за долгое время он хотел бы поспать. Но конечно же у него не вышло. Он просто лежал на холодном, остывшем и пустом матрасе. Под тонким одеялом, ведь стало по-необычному холодно. Завтра он выйдет на улицу ко всем. Сядет рядом с художником, ведь тот стал ближе других, будет смотреть на старого знакомого Минхо. Тот будет дразнить свою белку. Братья будут шутить над ребенком, потом извиняться и предлагать шоколад. Сынмин впервые будет смотреть на рисунки рядом. Начнет слушать о новой песне. Согласится на то, чтобы показать ошибки Чонину. А на него будет смотреть только один человек. Его он пригласит в поле. Но это всё завтра. В далёком, таком неприятном и одновременно ожидающимся. Завтра будет переменчивым. Завтра будет как Сынмин. А Сынмин – неразгаданная тайну, с которой впервые посмеются. Сынмин отдохнет от своих мыслей впервые. Станет, возможно, немного легче. А пока кровать, холодная вода и ветер за окном. – Ты наконец-то счастлив? – Я просто прекратил врать. – А клялся. – Поэтому и поверил. – Спи, спокойной ночи. – Зачем желаешь, если ты галлюцинация? – А зачем ты спрашиваешь? – Ты все-таки реальный? – Я исчез по щелчку пальца, а теперь, прогони меня. – Уходи. Слов было много, но теперь Сынмин не считал. Не нужно, посчитает завтра. Когда он знает, что на самом деле сам купил чай, что сам с собой ведёт диалоги, что сам собирает себя по кускам, становится легче. Можно жить, а не пытаться, как раньше. Только надо проснуться. А проснуться ему будет сложно. У организма, истощенного без воды и еды, почти не останется сил, чтобы проснуться.