Как отогреть замёрзшую птицу

За спиной с железным хлопком закрывается дверь подъезда, и Сигма растерянно убирает руки в карманы, зябко ёжась от промозглого февральского ветра. Даже глаз не поднимает, ссутуливаясь и шагая через очередную грязную лужу, переступая через асфальтные трещины и отправляясь по дороге — к остановке. Да и на что смотреть, в самом деле? Небо — серая бездонная муть. Никаких просветов, никакого солнца, даже облаков нет: пустота. Ничем не лучше месива изо льда и снега под ногами и мерзких острых капель, бьющих по щекам. Это не должно быть так сложно. Не должно же, правда? Просто добраться до работы — перебежками, от дома до кофейни, от кофейни к остановке, на автобус, немного согреться — и снова, в тусклую зимнюю стужу с её темнотой, ветром и невозможностью руку из кармана достать, песню в наушниках переключить. Это сложнее всего на свете. И к тому времени, как он доходит до кофейни, его начинает по-настоящему трясти. Проиграна битва — Сигма точно знает, что этот пронизывающий холод с ним теперь до конца дня. Не помогает ни кофе, ни место в автобусе, ни последующий горячий завтрак. Только и остаётся, что кутаться поплотнее в шарф, прикрывать покрасневшие от ветра глаза и копить силы, чтобы до дома добраться. Он, блять, просто ненавидит зиму. Ненавидит мерзкую слякоть, ненавидит холода, но больше всего ненавидит перемену погоды. Потому что с потеплением даже преодоление пути до остановки становится задачей не на жизнь, а насмерть. Всё тает, потом замерзает снова — и он падает, падает часто, падает буквально — и ему кажется, что метафорически тоже. Падает столько раз, что устаёт считать, сбивает ладони, режет о лёд пальцы и колени, проливает на себя стаканы с горячим кофе. Он всегда лежит на дороге на секунду дольше положенного, каждый новый раз пытается найти в себе силы подняться, каждый раз приходится собираться с мыслями, находить в голове хоть одну причину, чтобы встать и идти по делам дальше, а не оставить всё на выбор судьбы, остаться лежать, заноситься себе снегом и умирать спокойно. Его никто не будет трогать. Он просто останется в этой зимней глуши и закончит всё это — кому будет плохо? Но это даже не самое худшее. Самое — начинается с наступлением холодов, и дело здесь даже не в том, что он холода не переносит. Каждый год с приходом морозов происходит одно и тоже. Уже несколько лет. Он не понимает, почему так происходит, не знает, везёт ли только ему или другие замечают тоже, но он раз за разом бредёт через парк и видит… Крохотные яркие пятнышки в сугробах — невесомые птичьи тела, торчащие перья и сжатые маленькие когти. Наверное, они тоже не успевают подготовиться к холодам. Может, не переносят перепадов температуры. Сигма таскает этих птиц домой, прячет за пазухой, укладывает на тёплую грелку или сразу же везёт в ближайшую клинику — и всё равно они умирают. В большинстве случаев они умирают. Сигма знает, что в этом нет его вины — он уже очень давно понял, что замёрзшая птица с высокой вероятностью мертва. Он прочёл, что они замерзают на лету — и разбиваются, падая. Он прочёл, что они умирают от голода. В клинике — ещё в самый первый раз, когда он привёз очередное невесомое пернатое тельце ему сказали «естественный отбор», и пожали плечами. Всё это он прекрасно помнил и знал. Но всё же ему было очень, очень грустно. Но каждый новый зимний месяц показывал раз за разом: ничего с этой грустью не сделаешь, с зимой, холодом — ничего не сделаешь, и если всё, на что хватает сил — меланхолично перекатываться по пространству от дома до магазина, надеясь при очередном падении сломать себе шею и закончить всё это наконец — что ж, так тому и быть.