Как отогреть замёрзшую птицу

Впервые Сигма встречает его случайно: они сталкиваются в дверях книжной лавки, парень прощается с кем-то находу, вперёд вовсе не смотрит — потому и врезается в него. Сигма, хоть и видит, не может сориентироваться, едва успевает отвести в сторону руку, удержать стакан кофе, натыкаясь на чужое тело. Так нелепо. Всего на секунду до того, как отшатнуться и поднять растерянно глаза, он слышит шелест пуховика, мягко принимающего на себя удар, носом в чужой воротник утыкается — корица, кофе, вино, запах сигарет и шампуня, что-то солнечное, далёкое и… нет. Он не понимает больше. Не успевает. И ему самому смешно от того, насколько сильно не хочется отстраняться: это почти как с падением на льду, только эффект противоположный — тепло — к теплу, спокойствие, отдых. Что ж, ему явно не хватало тактильности этой зимой. Должно быть, действительно не стоило ходить без шапки. Потому что к тому моменту, как он отстраняется, его мозг, похоже, умирает — и сердце умирает тоже, едва он поднимает глаза. Ох. Боже. Он никогда не понимал, не верил всерьёз, что можно увидеть что-то важное на чужом лице. Может кто-то и мог, но не он. Может, по жестам, по общей ситуации, но по глазам… Нет, никогда. Он всю жизнь ошибался, он ничего не видел. Потому что там, в тёмной зелёной глубине, он видит не только тоску по теплу и солнцу, потерянность и одиночество, и усталость-усталость-усталость, и тысячу лиственных лесов, заносимых снегами, он видит… понимание. Старушка из глубины магазина воет загробным голосом, чтобы они не держали дверь. Пытаясь не смотреть ему в глаза, Сигма опускает взгляд на стаканчик в длинных пальцах с причудливо окрашенными чёрно-белыми ногтями. «Гоголь» — Простите… Гоголь, — говорит, и разом делает ситуацию ещё более нелепой: кто просил его вообще открывать рот, зачем он назвал его по имени и с каких пор он не может связать нормально две реплики? — Коля, — губы парня напротив улыбаются, и Сигма потрясённо замирает. Потому что он никогда не видел более уставшей и печальной улыбки. И за всю зиму не видел ничего теплее и прекраснее. — Ничего. А ты?.. — Эм… Сигма. «Эм»? Просто прекрасно. Он забыл своё чёртово имя. Они стоят ещё секунду — не больше. Старушка из книжной лавки орёт ещё раз, чтобы они вышли или зашли уже или она выгонит их обоих, и Сигма отмирает. И Гоголь — Коля Гоголь, кажется, отмирает тоже. — Очень приятно, — с той же улыбкой говорит он, и — это ошибка, наверняка ошибка, но Сигма отступает, отходит растерянно чтобы дать ему пройти. Гоголь стоит ещё на секунду дольше положенного, задерживает на нём взгляд, и Сигма судорожно подбирает в голове новые слова, он ищет, что сказать, но… В этот день он слишком много теряется. Он уже ничего не понимает. — Что ж. До свидания. Сигма. На прощание чужая рука касается его отогретой ладони — прохладные, сухие от мороза пальцы, но он чувствует, как всё внутри вспыхивает от этого короткого прикосновения, разгорается мгновенно, перебивает разом весь наружный холод. И чувствует совершенно точно, что теперь не найдёт в себе сил, не найдёт мыслей на вразумительный ответ. «Я хочу уйти с тобой» «У тебя очень красивые руки» «Я могу угостить тебя» «Я могу…» И когда парень мотает головой, когда неряшливые светлые прядки поднимает очередной порыв ветра, когда он снова глядит в его глаза на прощание и понимает его мягкое «до свидания»… По собственному колотящемуся сердцу он понимает только одно: Беда.