Как отогреть замёрзшую птицу

Он ёбаный лжец. Потому что на вопрос Гоголя об этом потрясающем его появлении в баре в час ночи он отвечает: не спалось. Потому что даже себе на вопрос, какого чёрта он напивается с незнакомым парнем не в самом безопасном районе он отвечает… Да ничего он не отвечает. Только вот пьёт совершенно целенаправленно. Всё происходящее ощущается чужеродным, неправильным донельзя, и в то же время — очень закономерным, единственно возможным с ним. Потому что Коля Гоголь не маяк даже, не звёздочка среди ночи, нет, он — настоящий, живой костёр, пламя, которое наверняка уничтожит и сожжёт напрочь, и всем это известно, только вариантов здесь нет, выбора никто не даёт, и всем нутром он чувствует, что именно должен сделать. Только — на свет, только — к нему. И когда Коля Гоголь, в привычной ему лёгкой манере зовёт выйти покурить… Он ни на секунду не сомневаясь, поднимается. И даже не думает сказать, что, вообще-то, не курит. Да похуй. Если для того, чтобы провести с ним больше времени, чтобы иметь возможность смотреть на него под снегом и фонарным светом, нужно начать — он, чёрт возьми, в деле. Это даже не вопрос. А потом всё происходит само собой — и можно было бы сколько угодно списывать всё на алкоголь, обморожение или полную дезориентацию, да только Сигма понимает прекрасно, что не успел опьянеть толком, да и происходящее вполне чётко осознаёт — просто концентрироваться на нём не хочется. И когда они отходят за курилку, когда лопатки через куртку напарываются на вымерзшую каменную стену, а чужие горячие губы напарываются на его собственные… Он не хочет ни о чём думать. Но точно знает: всё идёт так, как нужно.Сигма опускает ладони — аккуратно поначалу, на талию парня, но по мере того, как Гоголь шагает ближе, углубляется поцелуй, как от наружного холода не остаётся и следа, смелеет и он: идёт дальше, просовывает руки под куртку парня, смыкает на спине, только теперь позволяя себе горячо выдохнуть между поцелуями, позволяя себе оттаивать и дышать — словно прежде это могло что-то испортить. В его поцелуях — жар и горечь всего того вина, что они выпили вместе. Лучше этого, кажется, и быть не может — а ведь он никогда не любил вино. Вообще пить не любил, но с ним… Что ж, кажется, в этот вечер он пересмотрит многое из своих привычек. В частности — не вешаться на парней, которых ты видел один раз в жизни. Снова чувствует, что что-то происходит — словно несётся на бешенной скорости вперёд, затормозить уже не получается, думать и анализировать — тоже, только далеко в подсознании вспыхивают слабой пульсацией мысли: твою мать. он же влюблён. он не может так делать, он совсем не знает его, он– И угасают сразу же, не успев толком сформироваться. Сигма отвечает на чужие напористые поцелуи — и ни о чём не думает. Он не особо понимает, каким образом добирается домой. Кажется, они вызывают такси. Кажется, они целуются на заднем сидении — о господи, как им удалось не отгрести от таксиста?.. И кажется, алкоголь наконец начинает действовать.Реальность разламывается на части, и в ненадёжном, отрывистом восприятии, то и дело всплывают вопросы, на которые у него не находится ответов. Да и не очень хочется их находить, если на то пошло — и думать, останавливаться — этого не хочется тоже, потому что совершенно очевидно: затормозит, позволит себе выдохнуть и подумать, хоть на секунду включит рационализм привычный, и больше не сможет, не хватит решимости продолжать держать горячую ладонь в своих, ничего не получится. А в этот вечер… Ему хочется, чтобы всё получилось. Хоть раз в жизни хочется забить на голос внутри своей головы, задавить правила и поступить по-тупому, может, но так, как хочется. Как нужно. Даже если он отгребёт после, если Гоголь уйдёт наутро или уедет к кому-то важному — нет, не важно, вовсе не имеет значения. Если он сумеет остаться в моменте, остаться с ним, это будет стоить того. Он останется, сохранит всё его тепло внутри, оставит себе все воспоминания и это странное, чужеродное в зимней реальности ощущение уюта. Так что… Сигма думает: будь, что будет. И в тот момент, когда позволяет себе отвлечься и полностью отпускает контроль, что-то действительно меняется. Он улыбается в поцелуи, они падают на незастеленную с его ухода кровать, и он позволяет вещам случаться — и не позволяет себе думать о последствиях. А после — долго-долго лежит с распахнутыми глазами в темноте. Думает: из множества слов, которыми можно было бы описать их секс и эту странную ночь, на ум не приходит ничего более подходящего, чем… тепло. Немного огня посреди зимней метели и стужи — разве он может быть ошибкой? Да даже если может, в принципе… Не так важно. Хотя после окончания — и после того, как в голове стало немного проясняться, сердце опасливо и тоскливо замирало от приходящих мыслей: что дальше? Он уедет? Что он будет делать? Но даже этого — удивительно — недостаточно для того, чтобы он хоть на секунду о чём-то пожалел или испугался по-настоящему. Потому что Сигма смотрит на тихо вздымающееся плечо, он впервые за всю жизнь слышит в своей квартире чужое дыхание, он честно старается не смотреть на него, но всё равно видит, как дрожат во сне светлые ресницы и что-то в его груди болезненно рвётся, и он понимает, что… Его он отогреет.