Как отогреть замёрзшую птицу

Остаток дня проходит в неясных загонах. Он чувствует себя последним дураком, прокручивая в голове раз за разом минутное событие, но не может перестать думать — и, кажется, не может перестать надумывать. Красивые длинные пальцы с чёрно-белыми ногтями. Пушистые ресницы, и этот его взгляд… И это его «До свидания». И это его «Сигма». Ну почему он не нашёл в голове слов, почему не предложил угостить кофе, к чему вообще было идти в эту ебучую книжную лавку? Впервые за всю зиму после всех своих дел снаружи он не идёт напрямую домой, а выбирает путь подлиннее, заворачивается в шарф, скрывается в капюшоне и бредёт по дороге вперёд — долго-долго без определённой цели, просто чтобы идти. Он точно знает: вернётся домой не закончив мысль, не устав как следует, остановится, начнёт думать — ничем хорошим это не кончится, всё только хуже станет. Сигма стоит на пешеходных переходах, Сигма растерянно бредёт вдоль многоэтажек и ёжится под напорами ветра, стоит на мосту — глядит вниз, даже не пытается сохранять собственное тепло в странном зимнем мире. Он думал об этом весь день. А к ночи ожидаемо стало только хуже. Потому что всё было как-то нелепо сюрреалистично, странно донельзя — и дело было даже не в красивом мальчике, которого он встретил на минуту, имя которого до сих пор кружилось в явно воспалённом и больном сознании. Вовсе не в нём. Но всё же он не понимал толком, что в произошедшем могло настолько тронуть и зацепить его. Может быть дело было в прикосновении. Действительно — он не так уж часто касался кого-то, тем более незнакомцев. Может дело было в этом. А может — и об этом он подумал уже куда позже, засыпая у себя в квартире — может быть дело было в том, что всего на минуту он явно почувствовал, что может полностью изменить эту зиму. Может искоренить холод, он может хотя бы попробовать — и всё станет иначе. Да. Может, всё дело было в возможности: утром у него был шанс. Собраться, изменить, улучшить. Сделать что-то наконец. Он мог — но не стал. Засыпает он абсолютно измотанным.

***

А потом происходит нечто странное. Уже после того, как он проснулся абсолютно разбитым посреди ночи, после того, как целый час не мог заснуть. После того, как он оделся и вышел наружу в круглосуточный за вином и… абсолютно случайно попал в бар. Наверное, он просто заблудился. Изначально промёрз слишком сильно, плохо соображал, потому и побрёл мимо магазина через дорогу — и через дворы, кварталы, осознанно или нет, но побрёл к тому самому книжному, в котором они встретились утром. А потом, уткнувшись, ожидаемо в закрытые двери — отправился дальше — в бар на углу. После, много раз анализируя это в своей голове, каждый раз он был не в силах назвать произошедшее иначе, чем «шанс». Курилку замечаешь издалека в любом месте, бар и близко не исключение. Ночью, когда вокруг никого — замечаешь ещё быстрее. Голоса, разговоры, чей-то смех. Он никогда не любил гулять ночью. Не в их районе и не в их городе. Слишком велика была вероятность нарваться не на тех людей, получить за волосы или одежду, за что угодно, навлечь на себя большие проблемы, но в эту ночь и этой зимой… Нет. Не важно. И на подходе к скоплению незнакомых полу-пьяных людей, впервые за всю жизнь всё внутри не неприятно сжимается, а стучит в непонятном предвкушении, потому что он отчётливо слышит — или хочет слышать, мягкий тембр, вплетающийся в паутину чужих голосов. Этого не может быть. Не бывает таких совпадений. Рационально он понимает, что не бывает, только сердце колотится совсем неадекватно, когда он шагает ближе и вступает в круг света из бара, мгновенно встречаясь растерянным взглядом с изумлёнными глазами напротив. Гоголь убирает сигарету, выглядит — так же растерянно, если не сильнее, но Сигма видит, что это не плохая, озадаченная растерянность — слава богу, Господи, он действительно не хотел показаться ему каким-то странным сталкером. — Сигма. Сигма моргает, заправляет за ухо прядь волос, скидывает капюшон. От этого голоса всё внутри приятным теплом обволакивает. — Гоголь, — тихо выдыхает он, не может сдержать улыбку, первое, что на ум приходит — это удивительное имя, плещущееся в его сознании с самого утра. Наконец здесь, наконец к месту. — Коля, — напоминает, улыбаясь, Гоголь. — Прости. Они молчат ещё несколько секунд, и он практически успевает отчаяться, и успевает сдаться: ничего не выходит. Почему не получается? Почему он не в состоянии говорить нормально при нём, что это за паузы? У него никогда не было проблем — ни с коммуникацией, ни с мыслями. Просто при нём всё… иначе. Путанно как-то. Расфокусированно, из-за этих сбивающих с толку глаз, из-за светлых растрёпанных прядок, на которые падают снежинки, из-за выделяющихся губ. Словом, он действительно не может собраться с мыслями. Но ему в кои-то веки и не нужно. — Я угощу тебя? — предлагает Коля Гоголь, быстро избавляясь от собственной сигареты. Шагает ближе, и Сигма ненавидит себя за то, что у него хватает сил лишь на кивок — и за ярко вспыхнувшие щёки ненавидит тоже. В баре оказывается неожиданно тепло, малолюдно вечером перед выходным. Они садятся прямо за стойку, и Гоголь, непринуждённо рассказывая ему о том, что успел выяснить о здешнем меню, угощает его стаканом глинтвейна, а после… Сигма чуть оттаивает — не от вина, но от спокойного лёгкого тона, которым парень умудрялся разбивать его постоянные паузы, от порхающих, чуть растерянных жестов, от тепла. С ним он согревается — и учится говорить, наконец находит себя в этой зимней мути, и находит нужные слова. И слушает. Он недавно переехал. Всего несколько дней — только успел снять квартиру. Раньше он работал бариста в кофейне, работал продавцом в мини-магазинчике, работал на стройке, работал во множестве разных мест — одновременно интуитивно близких и далёких. В городе, где он жил раньше, было теплее и больше солнца. Сигма слушает его внимательно, глядит не отрываясь на длинные ресницы, на яркие губы и пальцы, сжимающие запотевший от тепла стакан. В мягком свете барных лампочек он кажется ещё красивее. И таким уставшим, таким грустным, что у Сигмы сердце на части рвётся. И всё же он понимает, что улыбка эта, тоска в зелени глаз, едва уловимые изломанные движения бровями, когда он отворачивался или закрывал глаза… Дело было не только в усталости или зимних загонах. Но так не должно быть. Не с ним. — А ты… ты планируешь остаться здесь? — всё же решается спросить он. Коля растерянно поводит бровями. — Не знаю, — отпивая, говорит парень. — Меня же… Я пока вообще не ориентируюсь, останусь или нет, — чуть виновато улыбаясь, прерывается он. И Сигма неожиданно находит ответ. Которому он, конечно, вовсе не рад, совсем — но чувствует его так явно, что и сомнений не возникает. — А там… Остался кто-то важный? — чуть склоняет голову он. Говорит на этот раз раньше, чем успевает подумать, тут же берёт себя в руки: — Прости! Прости пожалуйста, ты можешь не говорить, если не хочешь, просто у тебя такой взгляд, знаешь… Да блять. — Я имею ввиду, ты сегодня выглядел очень грустным, — быстро поправляется он. Да сука. — Так, мне лучше замолчать, обычно я не настолько бестактный, прости ещё раз. Гоголь смеётся — мягким, журчащим смехом, он прикрывает глаза, в уголках которых пляшут морщинки и качает головой. Светлые пряди падают на лоб. — Всё хорошо. И… Да. Там был кто-то важный. «А здесь его нет». Ещё некоторое время они пьют молча. Коля успевает допить своё вино, дождаться его и заказать им ещё. Сигма успевает убить себя в собственных мыслях даз тридцать, успевает загнаться, умереть — и воскреснуть мгновенно, едва парень заговаривает снова. — Но мы не встречались или типа того, — разворачиваясь на стуле и опуская локоть на стойку, замечает он. — Просто были друзьями. «Но ты хотел большего». — Мне очень жаль. — Да брось, — легко говорит Гоголь, улыбается шутливо, и наклоняется невесомо ближе к нему. — если бы я не переехал, мы бы и не познакомились, м? — Вероятно да, — окончательно проигрывая и сдаваясь, произносит Сигма. Снова падает. И, кажется, подняться уже не получиться — не после такого его взгляда, нет. — Я рад, что мы познакомились. — Выпьем? За встречу. Сигма кивает — и абсолютно точно знает, что с этим кивком всё для них и закончится. Они чокаются, и их пальцы касаются друг друга. — За встречу, — заставляя себя улыбнуться, откликается он.