Выбраться.

Повествование от лица Ксавье. Как только я отнес Уэнсдей в медицинское крыло, меня сразу выгнали оттуда пинками, заливая лекции о том, что ей нужно отдохнуть, а им нужно проверить раны и обработать. Я искренне и негодовал, и находился в растерянности. Все еще не понимал, зачем оставил ее там. Я прекрасно знал, что что-то случится, но позволил самому себе забыться и положиться только лишь на то, что раньше она вытаскивала наши задницы из дерьма и похуже этого. Блять, какой я идиот. Конечно я знал, что она справится. Эта неугомонная изо дня в день продолжала упорно тренироваться и в стрельбе из лука, хотя уже сотни тысяч раз победила меня в этом деле, и в фехтовании, хотя поединок с Барклай не составлял ей и малейшей трудности. Она постоянно твердила мне, что нужно держать себя в форме, и ничто кроме сильных физических нагрузок на каждый день не поможет так сильно в этом, однако я ей не верил. Я в целом ей не верил, когда она говорила подобные вещи с серьезным лицом. Я был таким моральным уродом, что привык к ее совершенно спокойному, бледному лицу, на котором кроме тонкой линии вишневых губ и бесконечно глубоких темных глаз ничего не выражало и капли эмоций. И только когда ее глаза выражали откровенный испуг, а губы кривились в немом крике, до меня доходило. Я не привык к ее эмоциям. До сих пор. Казалось бы, прошло уже три года, но она оставалась все той же колючкой. Словно прозрачная, невидимая для всех, — пускай ее такой и не назовешь, ведь после Крэкстоуна она стала откровенной легендой Невермора, — такая неприметная, — что тоже совершенно не о ней, учитывая всю эту сводящую с ума нестандартную внешность, — спокойная, но такая колючая. Особенно она умела колоться у меня в объятиях, например. И всегда чертовски мягчела в них, должен сказать! Именно поэтому я так оторопело вытаращился на нее, когда она со всей силой навалилась на меня с порога, истекая при этом кровью. Единственный глупый вопрос, который застрял у меня в голове, это, пожалуй, каким вообще образом она с подобным кровотечением добралась пешком до академии аж от склепа? Хотя о чем это я, она ведь Уэнсдей Аддамс. Надо признать, что я знатно перепугался, увидев ее в таком состоянии. А говоря вообще начистоту : у меня перед глазами возник ее образ три года назад, ее спина, за которой она меня спрятала тогда, ее окровавленное плечо, которое она подставила, лишь бы стрела не угодила мне прямиком в сердце. Наверное я бы звучал как сопляк, говоря такие слова перед ней, но я чувствовал себя должным и виноватым, однако всякий раз, когда я поднимаю эту тему при Уэнсдей — она отмахивается, говорит, что все в порядке и уже прошло, хотя я знаю, что это не так. Каждый раз, когда она засыпает в моих объятиях я отчетливо чувствую шрам на ее плече. И практически каждое утро вижу ее на краю кровати, прижимающую ладонь к этому самому шраму. Это меня и гложит настолько сильно. Но сейчас глупые воспоминания вообще не играют никакой роли. Мне только сейчас, — а на часах, между прочим, семь часов вечера, — сообщили что Аддамс наконец проснулась. После ночи, когда я принес ее прошел почти день, и каждый раз, когда я пытался навестить ее, мне говорили что она спит. Хотя я бы находился в отключке многим дольше нее, попади нечаянно в такую передрягу. Вообще не представлял, как ее крошечное по сравнению с моим тело выдерживало столько давления и нагрузки в один момент. Еще более кошмарным мне казалось то, что эта колючка и сама держалась не хуже сурового солдата. И вот, сейчас я на всех парах лечу в это чертово медицинское крыло, уже заранее зная, что лежать на постели будет вовсе не та маленькая, беззащитная девочка, пришедшая ко мне вчера. Моя девочка… Лежать там будет хмурая, бесконечно недовольная врачами и их лечением девушка, в которую я и без того по уши втрескан, все так же, как три года назад. В помещении сильно отдает запахом лекарств и четко чувствуется хлорка где-то здесь. Мда, не лучшее место, чтобы приводить покалеченных и больных, однако это единственный выход, чтобы получить хоть какую-то адекватную медицинскую помощь. В дальнем угле крыла располагалась койка моей неугомонной и бесконечно храброй Уэнсдей, которая при виде меня сразу же постаралась встать, тихо ругнувшись под нос, но моя рука ласково остановила ее, укладывая обратно на матрас. Я сел на стульчик рядом, и аккуратно взял ее руку в свою, легонько поглаживая большим пальцем прохладную кожу. — Что с Энид? — меня даже не удивил первый вопрос, который она задала мне. — В норме, отоспалась и наелась. — на ее губах мелькает улыбка, но быстро скрывается за маской. От этого мне все равно становится теплее. — А ты? — Я? — я недоумевающе выпучил на нее глаза, словно этот вопрос был чем-то таким экстраординарным и необычным. В ответ я получил лишь хмуро сдвинутые брови и немилькающе темный взгляд. — Ты. Здесь есть второй Ксавье или ты надеешься что я говорю не с тобой? — я издал короткий и совсем немного нервный смешок. Даже в такой ситуации ей удается язвить. Каким образом она так удачно застряла на границе полного пессимизма и нездорового оптимизма мне даже спустя три года оставалось неясным. — Да в порядке я. Надеялся, что ты не умрешь еще хотя бы сегодня. — она скептически отвела взгляд, когда на моих губах растянулась глупая улыбка. — Меня больше интересует, как твои раны. Болят? Уэнсдей посмотрела на меня так, словно я был главным дураком этой академии за все время ее существования. — Болят, конечно. Раны на то и раны, Ксавье. — я кивнул и поджал губы, не зная что еще сказать. — Скорбно признавать, но я сильно испугалась за вас двоих там, в склепе. И запаниковала. Наверняка по мне было видно. Прости за это. Я должна была собраться и вообще ничего не показывать ни вам, ни этому… Как его там звали... Энтони. Во первых, она убила сразу двух зайцев в моем сердце, признаваясь, что испугалась за меня и Синклер, и извиняясь за это, хоть я и не винил ее ни в чем. Должно быть это даже звучало как извинние перед самой собой за то, что она не смогла быть такой сильной перед близкими. Во вторых, она назвала имя этого ублюдка. Я не чувстовал, как кровь забурлила в венах от злости или тому подобное, в виски лишь ударила волна боли и все. На этом закончилось. Хотя это удивительно, поскольку днем ранее я чувствовал, как мне собственными руками хочется задушить этого мерзавца. В голову ударила мысль о том, что моя маленькая, храбрая девушка справилась лучше меня. Это вызывало некоторую гордость во мне. Сказать что я горжусь ею — ничего не сказать. — Мне жаль что я оставил тебя там, — пробормотал неразборчиво я, но Уэнсдей встрепенулась так, что мне стало ясно - лекции не избежать. Ее бровки сдвинулись к переносице, а она уставилась на меня как на злейшего врага. Да-да, я знаю что ты сейчас скажешь, можешь уже выплевывать… — Это была моя просьба. Ты послушно ее выполнил. Спасибо. — готовый принять удар очередной нотации я замер от неожиданности. Вообще-то слов поощрения мне совсем не нужно было, только знать, что скоро с ней все будет в порядке. Несмотря на то, что до этого меня так и давило чувство вины — сейчас стало немного легче. Если эта колючка не злилась на меня и не собиралась убить во сне, значит и мне не было причин попросту себя закапывать по уши в этом дерьме. Не могу не признаться, что чувство собственной глупости меня не покидало до сих пор, однако после слов этой до ужаса убедительной девушки стало чуть чуть легче. — Ваше время посещения истекло! — раздался ворчливый голос медсестры где то за дверью медецинского крыла, и перед тем, как я встал, четко ощутил удивительно крепкую хватку возлюбленной. — Жди меня к десяти вечера у себя. — я остолбенел, вытаращившись на нее как идиот. — Тебе нужно лежать! Каким образом ты обойдешь медсестру и будешь ходить с такой раной? Да ты не поправилась до конц… — я замолчал, словив ее суровый взгляд. О, поверьте мне, он буквально обещал, что если я не заткнусь сам — меня заткнут. — Ладно-ладно, я понял. Будь осторожна. Я встал со стула, собираясь уходить, но застыл с одной дурацкой мыслью в голове. Мне нечего терять, не убьет же она меня, в конце концов? И я развернулся к ее койке, наклонился прямо к ней и оставил нежный поцелуй на ее лбу. Уэнсдей впервые не возражала против подобных нежностей, что безусловно меня удивило, но не смогло не умилить. Мои губы невольно вытянулись в ласковой улыбке. — Отдыхай пока, маленькая. И я точно услышал, уходя, как ее недовольный, но уже смягченный голос заворчал что-то вроде «Уже девятнадцать лет девушке, а все маленькой зовет..». Сердце мое пропустило удар в очередной раз, и я лишь нежно улыбнулся сам себе. Если она была спокойна, то и мне не о чем волноваться. *** Прошло три часа. Мое терпение было на исходе, я все еще помнил про встречу, но уже совершенно не верил, что эта маленькая неугомонная дойдет до моей комнаты сама, — и, при том, будучи незамеченной, — однако все мои ожидания опроверглись, когда в дверь раздался такой волнительный стук. Опять. В памяти всплыл вчерашний вечер, когда я понадеялся на этот же самый стук, и в итоге ко мне завалилась храбрая девушка, истекающая кровью. Я отогнал эти ненужные мысли. Сейчас ее рана обработана и перевязана, все нормально. Пара вдохов и выдохов помогли унять нервы. Стук становится более агрессивным. Ясно — не открою сейчас, уйдет. Встаю с кровати, почти несусь к двери и отпираю простым движением руки. Передо мной все та же Уэнсдей, — моя маленькая, храбрая девочка, — и я уже вижу ее сдвинутые к переносице брови, как она недовольно сложила руки на груди и всем своим видом высказывает сквозь тишину какой я медленный ленивец. — Сколько тебя нужно ждать? — риторический вопрос разрезал тишину. Я смотрел на нее как идиот, вылупив глаза и стоя посреди дверного проема. Впрочем, за последние несколько суток таких моих взглядов она уже натерпелась достаточно, однако все еще оставалась терпелива и снисходительна к моей медлительности. — Алло? Встал как истукан и даже внутрь не пускаешь. Впрочем мне легко уйти… Как только она начала свою фразу я хватился, остановив ее разворот своей ладонью. — Нет. Извини. Ты можешь зайти… — и она послушно захожит ко мне, как будто моя комната — ее комната. По хозяйски обернулась на меня, просверлила во мне еще с десяток дырок своим сжигающе черным взглядом и отвернулась к окну. Я выдохнул. — У тебя душно. Я хочу на улицу. — мне показалось лишь на секунду, что ее голос стал мягче в разы. Она словно вопрошала ко мне «Подойди и обними меня, идиот». И я слышал это желание. Прекрасно слышал и повиновался, подходя ближе и сгребая Аддамс к себе в объятия, и снова слыша ее сдавленный стон. Ну конечно, как я забыл… Я ослабил хватку, разворачивая ее к себе. Видно было, как довольно и при этом колко она улыбается этими слегка побледневшими губами. — Опять хочешь приключений на свою маленькую задницу? — я рассмеялся как идиот, за что получил по шапке. Однако ответ ее не заставил себя ждать. — Нет. Просто хочу спокойного вечера. С тобой. — последние слова она особенно подчеркнула. Я почувствовал, как в груди у меня разлилось что-то невероятно теплое и нежное, и оставил небрежный поцелуй на ее лбу. — Хорошо. Хорошо, я свожу тебя куда захочешь. — в ее обсидиановых глазах мелькнул огонек, а на вишневых губах расплылась улыбка. Вот она, моя маленькая девочка. Моя Уэнсдей. *** Мы с ней сидим на мокрой траве за Невермором. Она крепко прижимается ко мне, хотя уже миллион раз протвердила, что ей вовсе не холодно. Я шепчу что-то ласковое ей на ухо, и вижу такую же ласковую улыбку на ее губах. Целую эти губы, запоминаю вкус, запах, звучание ее тихого голоса, ее образ в моих крепких объятиях, когда она такая хрупкая. Позволяет себе быть хрупкой рядом со мной. Ее голова аккуратно лежит у меня на плече, пока я осторожно накручиваю черную прядь выбившихся из прически волос на палец. Она смотрит на ночное небо, рассказывает мне о звездах и созвездиях, а я только и думаю об одном. Она моя единственная звезда. Даже ночью, в кромешной темноте, только с ней мне так тепло и светло, словно днем. И ей, я уверен, так же тепло и мягко. Только со мной. Моя ласковая, холодная, храбрая Уэнсдей, чем я завлек тебя? Моя маленькая, родная, неугомонная Аддамс, почему ты не убежала от меня при первой возможности? Я закрываю глаза, вдыхая ее запах. Такой родной, такой знакомый. Запоминаю каждую деталь этой ночи. Как крепко она обнимает меня. Как ласково и осторожно оставляет на моих губах легкие поцелуи. Я дорожу каждым из них. Безумно дорожу этой ночью, зная, что на утро нам обоим достанется. — Спасибо. — благодарно звучит сквозь тишину, и я знаю — она искренне благодарна. Обнимаю ее крепче, прижимая к себе и окутывая теплом. Медленно киваю, оставляя поцелуй на макушке. Эта ночь только наша.