Духи из падисары

«И под медленным снегом стоя, опущусь на колени в снег,

И во имя твое святое поцелую вечерний снег»

— Марина Цветаева (1892-1941), «Стихи к Блоку»

☾

Глава 15. Из неполных воспоминаний и слишком реальных снов. Его разбудило прикосновение к волосам. Или он подумал, что проснулся. Тени стали легче в его человеческом восприятии. Будто птицы сновали по юным веткам стройного дерева на опушке леса. Он проследил взглядом одну из них, которая метнулась вдоль стены, огибая кресло и в прыжке вознеслась от столика близ двери в витражное окно. Хайтам ожидал звона, который последует за ним, но этого не произошло. Вместо этого он услышал дыхание. Свое, ветра, который врывался в приоткрытую створку, и чье-то еще. Такое знакомое. Дыхание поднимало его голову, прикорнувшую на чем-то теплом, и опускалось, покачивая, как на колыбели. Словно он еще помнил это ощущение, которые испытывал лишь младенцем. Или ему так казалось. Тяжелая и ласковая рука вновь коснулась его открытого уха, заставив поежиться. В разбегающихся от прикосновения мурашках тело застыло, чтобы не пропустить новую встречу с теплыми пальцами. Он чувствовал их так же хорошо, как это дыхание, которое встретилось с его губами лишь однажды. Но он знал его: иногда раздраженное, иногда подкрепленное утомленностью, иногда почти неслышное и спокойное. Аль-Хайтам утонул щекой глубже в жаре чужого тела, на котором так удобно лежал. Ему не хотелось вновь раскрывать глаз, чтобы не видеть, что все это — иллюзия. Он цеплялся за ускользающие, но такие реальные ощущения, понимая, что все было не на самом деле. — Я знаю, что ты не спишь, — укоризненно говорит Кавех, нежа уже более ощутимым прикосновением за ухом. Хайтам сравнивает себя с котом, которого ласково поглаживают хозяйские руки. — А я — что ты всего лишь сон, — он едва размыкает губы, да и какая разница, ведь все такое плывущее, тяжелое, как теплое одеяло, и ненастоящее. Кавеху неоткуда взяться на этом диване прямо сейчас, но если он смог тут оказаться, то услышать мысли аль-Хайтама у него получится так же легко. — Потому что я трогаю тебя? Или это тонкий анализ, проведенный твоим гениальным умом в состоянии стагнации, но не утративший от этого точности? — Хватит издеваться надо мной, — бурчит Хайтам и по-детски прячется носом, утыкается в теплую ткань штанов на ногах Кавеха. Устраивать спор со своими же видениями — он пока не сошел с ума. Но видение шевелится так осязаемо, так естественно, приподнимая его голову коленями. Он пробует еще раз: — Хватит приходить ко мне. — А как мне быть, — он просто знает, что Кавех сейчас пожимает плечами, — ты же не ищешь меня? Ты лишил меня спокойного сна — так почему мне не сделать того же. — Ты специально это сделал, — мужчина не хочет говорить эту вязкий факт, но все же не взаправду. Этого момента не существует нигде, кроме головы Хайтама, и он собирается быть честным с самим собой. — Ты ушел, чтобы заставить почувствовать меня виноватым, чтобы я сделал все, чтобы вернуть тебя. Тебе все эти годы нужны мои извинения настолько, что ты не останавливаешься в своих манипуляциях, отрицая их же. Тебе нравится быть жертвой, Кавех. С недовольным блеском в глазах Хайтам распрямился, поднимаясь, но отстраниться от Кавеха — нет, он бы не стал. Насмешка в карминных ярких глазах не уязвляла, более того — не волновала вовсе, как и искривленные в ней же губы. Они молчали, ни слова не произнес и аль-Хайтам, лаская их взглядом, неспешно плавающим по этому хитрому и невыносимо красивому лицу. Он знал, что им самим любуются так же, как очарован он сейчас. Мужчина видел этот взгляд, который Кавех тщательно прятал, но, как и любой творец, иногда забывался, гипнотизируя нравящееся с азартом ребенка, что увидел желанную игрушку. Темнота, тишина и странные тени вокруг оказывали дурное воздействие: подстрекали к чему-то единственно правильному. Но ненужному в таком сбалансированном и очевидном мире Хайтама. Наличие Кавеха в его жизни — буйство красок, звуков и чего-то, сбивающего с толку каждый раз. Архитектор не умел плавно вписываться — он сражал, разрезая пространство собой, как острым ножом. Кровь, шум, разум к разуму и тело к телу — как сейчас — лишь бы не дать опомниться. Кипучая энергия пронизывала и подчиняла, и будь Хайтам более подвержен и слаб, то Кавех захватил его так же быстро, как освоился в этом доме. Он был ранением, смертельным ранением, приправой, которая на деле являлась кипучей лавой, прожигая до костей. Он резал хлеб, как будто был палачом у гильотины, и так же отрубал все возражения против себя у аль-Хайтама. Сейчас уже было очевидно: у него не было и шанса против этих нежных упрямых глаз и ядовитых губ. Но сдаться так просто было бы равно очередной блажи, чему-то в духе Кавеха, а не его. Кавех же сдвинул изящные брови, разглядывая Хайтама пристально, как будто всматривался в макет сложного, но неустойчивого здания, пытаясь понять, в какой точке оно первым делом даст трещину. А мужчина — как обычно — напоминал монолит. Взгляд прямой, холодный, даже сейчас, когда его голова еще только отвыкала от теплоты его бедра. Отвыкала, аль-Хайтам? — То есть, ты полагаешь, что прав? Что ты не обидел меня? — Я полагаю, что я сказал сейчас то, что должен, — отрезал Хайтам. Один удар сердца — одна мысль. — То, что логично. Последовательно. А не под влиянием… — он скривил губы, словно ему стало горько во рту, — твоих капризов. Кавех смотрел на него, как на примитивный микроорганизм, полыхая яркими жгучими глазами. В этой темноте они выделялись угольками, нагнетая и высвечивая черноту комнаты вокруг. Аль-Хайтам на ощупь нашел ладонью такое же горячее бедро, сжав чтобы ощутить точку опоры, которая почему-то сейчас была в архитекторе. Больше не было ни птиц, ни зеленых бликов, ни тяжести сна. Он дышал практически в чужие губы, не видя их в ночи. — Прекрасно. Просто великолепно. Тебе удалось уйти от прямого вопроса. Он сел чуть иначе, локтем опираясь на подлокотник, взгляд теперь светился будто лениво, но колкостью не уступал словам. — Ты считаешь, что твое «логично» выше моего «больно»? Выше того, что я чувствовал? Ты всегда был уверен, что если не испытываешь вины, то ее и не существует. Как будто отсутствие эмоции — это уже оправдание. Голова начала раскалываться под гнетом разочарованного взгляда и гулких слов, отстукивающих нестройный ритм. Как будто что-то падало, невесомое, но в момент предельной натянутости похожее на удары молотка. Хайтам с усилием сжал руку еще сильнее, другой надавливая на глаза. Холод и жар, тяжесть и невесомость. Он переставал чувствовать свое тело, и в противовес этому падисара расползлась ядовитой отравой внутрь, выворачивая ментальные ощущения наизнанку. Мозг точно разрезало ножом — и мысли окропились кровью. — Я ничего не оправдываю. Я не чувствую себя виноватым, потому что не виноват, — отчеканил Хайтам с трудом. Воздуха не хватало. — Ты хотел, чтобы я поступил по-твоему, а я поступил по-своему. Это не предательство. Это разница. — Разница? — Кавех усмехнулся, хотя в этом не было никакого веселья. Белое и черное замигало перед глазами. Голос архитектора гремел, был ударом плети. — Разница — это когда ты предпочитаешь вино, а я — кофе. А когда ты отказываешься услышать, что мне плохо, что я нуждаюсь в тебе, и идешь дальше, как будто это ничто — это не «разница», Хайтам. Это черствость. Это закрытость, за которой ты прячешься. «Нуждаешься во мне?» Кавех не мог сказать ничего подобного. Архонтов сон. Аль-Хайтам медленно зверел, воя внутренне от боли и сдавленных до размера кулака легких, которых давила падисара. Он не мог даже закашляться или выблевать это ощущение, мог только стоять на своем. В этом поганом видении лишь он сам оставался настоящим. — Я не прячусь. Я просто не делаю вид, что все, что ты чувствуешь, автоматически требует реакции от меня, — голос его стал жестче, давил в ответ из последних сил, на деле звуча не громче полета летучей мыши. — Ты предъявляешь мне счет за эмоции, которые я не заказывал. — Нет. Я предъявляю тебе счет за то, что ты разрушал, глядя, как оно рушится, и не моргнул глазом, — ярко вспыхнул Кавех. И все стало белым. — И теперь сидишь, как каменное изваяние, и говоришь, что все правильно, потому что тебе удобно быть правым. Потому что твой порядок, твоя модель мира — это безопасное место, где никто не имеет права задеть тебя. Даже я. Архонты, о чем именно они сейчас говорили? Почему ночь слепила, как день, а зеленоватые мошки превращались в падающий снег? Хайтам замолчал. Его челюсть была напряжена, а вздохов не было уже несколько минут. Но молчание происходило не от стыда — нет, он считал, что оставался прав. Просто не хотел спорить, не хотел еще одной эмоциональной сцены. Это у Кавеха всегда было больше слов, больше пламени. Но это не означало, что он позволит ему растерзать его своими эмоциями. Он бы закричал, спрашивая, что архитектор творит, за что мучает, но… Снег. Почему здесь падает снег. — Я не отрицаю, что тебе было больно, — наконец выдавил он. — Но ты отказываешься понять, что я не такой, как ты. Я не говорю в полголоса о своих страхах. Я не живу всплесками. Я делаю то, что считаю необходимым. Не ради тебя. Не против тебя. Просто потому, что это… правильно. По-моему. — У тебя есть сердце, Хайтам, ты не можешь быть всегда машиной без чувств — тихо сказал Кавех. И стало легче дышать, настолько, что аль-Хайтам подавился этим внезапным вдохом, как младенец, которого ударили ради того, чтобы он понял, как дышать. — Ты уже поступил неправильно. Нелогично. Твои чувства… — Их нет, — сказал Хайтам слишком резко, и сам вздрогнул от звучности своего голоса. Зубы стучали как от холода. — Ты все еще пытаешься выжать из меня раскаяние за то, за что я уже плачу. Возможно, мне просто стоило сказать это иначе. Тогда, может, ты не ждал бы от меня чувств. Если бы я предложил все как сделку, без слов, без двусмысленностей, — ты бы не устроил сейчас этот суд. Но ты хочешь услышать извинения, а не правду. У меня есть они: прости, я был опрометчив и неуместно груб. Не более. Снега же не бывает в пустыне. В этих словах не было злобы. Лишь упрямая, каменная честность. Он не умел быть гибким. Не считал нужным извиняться за саму свою суть. Не собирался раскаиваться в том, кем был. Кавех прикрыл свои горящие глаза, превращая лицо в погребальную безмятежную маску. На его лицо падает снег и не тает, не украшает морозным румянцем. Снег застывает на миг и скатывается прозрачными слезами. — Значит, ты все свел к этому? — наконец он произносит что-то, сдержанно, ломко, почти шепотом. — Думаешь, я хотел твоего расчета? Думаешь, все, что мне нужно — это чтобы ты был удобен и хладнокровен, как в сделке? — Это единственное, с чем я умею работать, — жестко отрезает Хайтам. — Все остальное непредсказуемо. Ты сам — ходячая нестабильность. Мне нужна была точка опоры. А не шторм. Не страсть с претензиями. — Тогда зачем ты все это начинал? — голос Кавеха срывается, но не на крик — на сталь. Он поднимает глаза, и в них уже нет того прежнего жара. Только желание оценить, будучи каким-то странным зеркальным отражением Хайтама. — Если ты такой холодный, как уверяешь… зачем был не холоден со мной? Это вопрос касается самой сути, не ограничиваясь только одним злосчастным касанием губ. Хайтам долго не отвечает. Тяжело дышит. Словно пытается сломать какую-то стену в самом себе. Как ему ответить на этот вопрос, если больше всего на свете хочется прекратить этот жестокий допрос, похожий на препарирование. Проводить практичную операцию над своим мозгом оказалось не тем же самым, что выворачивать его и душу наизнанку. Подобное попросту претило, гордыня и отрицание бесновались, соединяясь в безумный коктейль из влечения и желания залить все керосином, чтобы истлело без остатка. «Потому что ты — пламя, специя, лезвие» — хочется сказать ему. «Ты — солнце моего пустынного сердца». «И оно сжигает меня заживо». — Потому что… я не думал, что это будет иметь последствия, — говорит он наконец. Имея в виду все: от первой встречи до первого поцелуя. — И мне больше нечего тебе сказать. Снег запорашивает глаза и скрывает облик Кавеха долой. И вот белое вновь становится черным.

☾

Глаза едко жжет белая пелена. Ледяная или наоборот — он не понимал. И ото сна он пробудился так же, как ныряльщик достиг поверхности воды с заканчивающимся воздухом в легких. Было невыносимо. Жжение ощущалось в легких, во рту и в глазах. Солнце нагрело кожу на его веках, проскочив в приоткрытую створку окна. Отвернувшись в сторону от него, Хайтам сгорбился и стал похож на немощного старца или эмбриона, бессильный встать. Не было ни мыслей, ни желаний. Кислый запах вина изо рта слегка раздражал, посылая отчет о необходимости встать и умыться, но сил хватило бы лишь на то, чтобы плашмя утопиться в ванной. Разве он напился вчера? Нет. Тогда почему было так паршиво? Аль-Хайтам чувствовал, что даже кости оставались пронизаны неповоротливой усталостью. Это было вопреки любой логике, и все же поэтому он не находил в себе сил встать. Не встанет и не выйдет на улицу в ближайшее время, а желательно сутки, и отправит с посыльным подпись на одобренном заявлении об отпуске. Звучит, как приемлемый план. Отдохнуть. Отказаться от ответственности. Заблокировать поступающие эмоции, как включить шумоподавление у наушников. Это было не так уже сложно, однако как перестать размышлять мужчина себе не представлял. В черепной коробке все покрылось кристаллами песка или льда — они оказались так похожи своим действием — и мерзко перетиралось между собой. Чаще всего сны забывались сразу после пробуждения, и непривычный к ним Хайтам и вовсе не видел необходимость осмыслять что-то настолько нелепое и образное. Но эти сны не были только образом. Они словно делались продолжением бодрствования, второй и такой реальной жизнью за пределами настоящего. Аль-Хайтам никогда бы не подумал, что его фантазия и бессознательное на такое способны. И что там поселится именно Кавех, так настойчиво страшащий его своим уходом. Он усмехнулся вопреки онемевшим этим утром мышцам лица. Это же против всякого здравого смысла: Кавех всегда возвращался. Причины можно перечислить с простодушием подготовительного курса Академии, чей средний возраст в группах насчитывал пять-семь лет. Потому что архитектор не умеет уходить, не умеет злиться долго, не умеет держать дистанцию. Даже если пытается — все равно начинает говорить слишком настойчиво, как будто это он решает, когда закончился конфликт. Манипулятор. Он просто снова разыгрывает это: «смотри, как я страдаю, пока ты бесчувственный». И подождет, что Хайтам сделает. Станет ли объясняться, даже если объяснения больше имеют общего с иронией. Примет ли правила его драмы. Обычно это не срабатывало, ведь ему никогда не хватало терпения. Так отчего же Кавех решил, что добьется успеха сейчас? Мысли неотвязно крутились вокруг возможности. Не угрозы — возможности. Что если на этот раз он и правда не вернется? Впрочем, с чего бы ему уходить навсегда? У него нет другого дома. Нет денег, чтобы арендовать жилье получше. Нет привычки жить в одиночестве — он ненавидит одиночество, оно для него как тишина для певца с сорванными связками. В Академии Кавех обитал в общежитиях вплоть до переезда к аль-Хайтаму, тем не менее, появляясь в доме его семьи с предельной частотой. Его не смущал ни шум, ни кутерьма от обилия людей. По большей части. Кавех любил уединенность, но не покинутость. Он снова появится. Конечно. Придет, усталый, как всегда, и скажет что-нибудь язвительное, чтобы спрятать вину. Может быть, даже упадет на диван, будто между ними не было разговора, в котором Хайтам — ужасен, а Кавех — жертва. Нет. Разговора и не было. То было лишь сном. Мужчина сжал виски пальцами, надавливая на самые ноющие части. Оставались вещи, которых не хотелось признавать, но, возможно, это было началом пути к принятию решения. Проблема была не в том, что Кавех ушел. А в том, что хватит ли самому Хайтаму тишины, чтобы забыть. Он лежит на боку, сгорбившись, с лицом, спрятанным в подушку, как будто это может отсечь мир. Жжение в глазах не проходит, пусть солнце уже не касается кожи. Похмелья нет — тело просто отказывается включаться. Не болит, но и не соглашается начать этот день. Все, что есть — это белый шум в черепе и сухость в горле. Ни предложений, ни решений. Только остатки сна, налипшие на кожу, как испарина. Как память. Кавех умел превращать свои чувства в аргумент. В оружие, выставляя его перед собой, как свой клеймор. И пожалуй двуручник был заточен не так остро, как чувство в карминных глазах. Хайтам всегда считал это слабостью. Но теперь, в тишине, не мог избавиться от ощущения, что именно эта слабость держала их рядом. Как камень и вода: один — неподвижен, другой — упрямо течет, оттачивая форму. В этом была проблема Кавеха: он решил, что ему дозволено обтачивать аль-Хайтама по своему усмотрению. Влияние этого человека было таким же отравленным и отложенным, как его ядовитый парфюм. И оно пропитало всего мужчину, включая собственные легкие и дом. Невыносимо привычное, волнующее, стойкое. Даже сейчас, когда Кавеха нет, этот запах и ощущение будто впитаны в поры. Он лежит — и его воротит не от пустоты, а от того, насколько много архитектора осталось здесь. В диванных подушках с его запахом. В чашке, которую он всегда переставлял от края стола к центру, потом забывая о ней. В шорохе штор по подоконнику и полу, который сводил его с ума, потому что он не подвязывал их как должно никогда. В книгах и перепутанных закладках. В выбранных картинах, пледах и даже гравировке. Он все делал неправильно. Он все говорил, переворачивая с ног на голову. Он умел только чувствовать — и предъявлять это как угрозу. И Хайтам, Бездна разрази, позволял. Разрешал этому вечно одухотворенному, непрактичному во всем кроме чертежей и несущих конструкций существу ворваться в его тщательно выстроенную систему координат и в ней остаться. Да, ссоры были неизбежны. Да, Хайтам никогда не делал шагов навстречу первым. Но он оставлял дверь открытой. Это ведь тоже жест, разве нет? Теперь этот жест имеет перспективу оказаться без ответа. И не громкого, как обычного, а без скандала, без хлопка. Просто — больше не скрипит по утрам. Просто — никто не шаркает босыми ногами по полу, жалуясь на отсутствие ковров. Просто — нет ни звука, ни злых обид. Просто это ощущается, как снег на голову. Снег. Снег? И вдруг аль-Хайтам понимает: именно из-за этого он не поднимается. Это не усталость. Это отсутствие направленного движения. Никто не ждет. Никто не упрекнет его, что он не встал, не приготовил первым завтрак, не ответил на вопрос, не посмотрел в глаза, не попытался объясниться. Потому что с самого утра в доме нет ничего, кроме пульсирующего отсутствия. Ни записки. Ни обещания. Ни повода для злости. Только прозрачная дыра в пространстве — та, что раньше заполнялась Кавехом, как чаша водой. Хайтам не называет это болью. Он вообще не дает этому имени. Просто дышит через это, как будто кислород теперь фильтруется сквозь чужое молчание. И впервые за долгое время он не знает, что делать. И это осознание — не свобода. Это привычка, которую теперь нужно выкорчевывать. Как минимум оттого, что она стала неудобством, в кои-то веки осознанно замеченным. Вне зависимости от того, как все обернется.

☾

В полдень пожаловал Тигнари. На посвежевшего после душа Хайтама он посмотрел так, будто оперировал особенно мнительного пациента. — Нет, я не устал от себя так же, как ты устал от всех нас, — сказал ему мужчина, и потомок валука шуна укоризненно дернул хвостом, скрещивая руки на груди. Дерзить ему можно было ровно настолько, насколько ты не хотел найти вытяжку из галлюциногенных грибов в своей микстуре от кашля. Тигнари выглядел чуть потрепанно из-за пыли от долгой дороги, а его сумка грозила разойтись по швам. Должно быть, дела в городе или самой Академии. И прежде чем задавать вопрос о его нахождении в этом доме, Хайтам невозмутимо развернулся и направился на кухню делать им травяной чай. Кофе он бы точно выплевал прочь — настолько ему не хотелось ничего концентрированного текстурой и запахом сейчас. — Думал, тишина тебе на пользу, — оценка его помятого лица заставила Хайтама чуть скривиться, но от заварочного чайника он не отвел взгляда. Тем же занимался Тигнари, с любопытством гипнотизируя друга. — Тебе стоило бы появиться здесь к вечеру. К тому времени я бы выбросил из головы все лишнее, вроде голоса Паймон и желания Мудрецов нагрузить меня работой в отпуске. — Ты выбрасываешь нечто подобное спустя секунду, как отвернешься от раздражителя, — заметил Тигнари, — да, мне вот то печенье. Спасибо. Отпуск? — Небольшое исследование, я нахожусь в сопровождении Люмин вместе с Дэхьей. Скоро отправляемся в Алькасар-сарай, но есть догадка, что дальше нас ждет пустыня. Это было бы ожидаемо. Уши гостя приподнялись и навострились, и, с секунду гипнотизируя аль-Хайтама своими внимательными глазами, Тигнари непривычно мягко ответил: — Как занимательно. Механизмы или лингвистика? Мужчина садится напротив друга на небольшой кухне, выставляя перед ними светлые чашки с лазурной орнаментальной каймой. Кавех достал сервиз бабушки, выпросив его, как наиболее подходящий этому сезону. Проведя пальцем вдоль замысловатой линии на чашке, Хайтам негромко опустил ее на яркое блюдце. На темном дереве круглого кухонного стола они пестрели, как диковинные цветы, сочетаясь с остальной сервировкой вроде блюда с печеньем и даже латунного чайника на ярких сине-зеленых ножках. Он сам ничего не понимал в этом, но скорее всего архитектор продумал любое сочетание даже случайных предметов, которые только можно было поставить на завтрак, обед и ужин. Утомленно отогнав эту мысль, аль-Хайтам лениво потянулся, не вставая, к выдвижному ящику со столовыми приборами. Они так же были мягкого медного цвета. А на чайных маленьких ложках оказалось полупрозрачное лазурное навершие соединенных геометрических фигур. Протянув одну из них Тигнари, мужчина откинулся на резной стул, наконец отвечая на вопрос. — Я мало смыслю в механизмах, ты же знаешь. Мое дело касается только перевода рун. Почему ты упомянул механику? Тигнари лишь хмыкнул, отмахнувшись, и позволил себе лично взять чайник и наполнить уже заварившимся чаем чашки. В любом случае, правильных пропорций и промывки чайных листьев от Хайтама ждать не стоило. Поэтому чай был самым обычным чаем, с тем же успехом разлитым по жестяным кружкам на лесном привале. — Вероятно, Кшахревар и мне запудрил все мозги. Количество артефактов, которое они исследуют, в этом семестре достигло неразумных пределов. Хотя тут больше вины Вахумана, которые нашли некое подземелье на западе пустыни и притащили в Академию десяток подозрительных вещиц. Если Академия потеряет одно крыло, то будет повод лишить их финансирования. — И одобрить запрос на восстановление крыла, следовательно. — Тогда стоит надоумить подорвать Амурта. На моем факультете давно не выделяются деньги на приличные лаборатории. — Это слишком радикально для таких грибников, как вы, — горьковатый чай приятно согрел, освежая. — Так что с артефактами? Не помню ни одного интересного случая за последние десять лет. Тигнари не стал отстаивать честь факультета, чопорно помешивая ложкой чай и вылавливая случайные травинки. На кухне было прохладно и пахло чем-то слегка пряным и мягким. Должно быть Кавех оставил приоткрытыми сосуды с ванилью и корицей там, где стояли специи. — Ты когда-нибудь слышал о кольце Мудраса, которое не снималось изначально даже при потере конечности? — Нет, — не поднимая глаз ответил Хайтам. — И я уже сожалею, что спросил. — Это, между прочим, официально задокументированный инцидент артефактологии. Проверено лично мной и не опровергнуто никем, кто выжил. — Внимаю, — усмехнулся Хайтам, подливая себе побольше чая. Отвлечься на что-то подобное было даже приятно, и начало утра стало далеким, как полустертый из памяти сон. — Речь о кольце, созданном одним весьма честолюбивым выпускником. Он хотел сконструировать артефакт, усиливающий память: якобы носишь его — и помнишь все, что когда-либо слышал. Вплоть до случайного замечания продавца на рынке три месяца назад. — Звучит как направление в палату для пациентов с психическими расстройствами, — хмыкнул аль-Хайтам. — Он это не взял в расчет. До тех пор, пока не начал помнить абсолютно все. И тут выяснилось, что человеческий мозг не предназначен для хранения всех шорохов, кашлей, хмыканий, и, главное, — собственных неудачных реплик за последние двадцать лет. Сначала он стал раздражительным. Потом — параноидальным. Под конец просто перестал говорить, потому что каждое слово немедленно возвращалось эхом в уме и перебивалось предыдущим. Преподаватели не успевали за его речью — потому что он, цитирую: «опережал сам себя по смыслу». Мы попытались снять кольцо — но оказалось, что оно считывает намерение забыть что-либо и тут же затягивается туже. Один ассистент едва не остался без пальца. Сам артефактор в итоге сбежал в лес, чтобы «не запоминать урбанистические шумы». Мы нашли его через неделю, он разговаривал с ящерицей и утверждал, что она цитирует ему лекции по лингвистике. — Чем все закончилось? — Отправили его в Пардис Дхяй под присмотр. Там работает давний выпускник Вахумана, который сам когда-то создал самовоспроизводящуюся книгу дневников. Они нашли общий язык. Теперь кольцо хранится в архиве и надевается исключительно на зачетах — в качестве наказания за списывание. Мозг от него пухнет знатно. — Тигнари, ты единственный, кто заставляет меня всерьез задумываться о внедрении проверки психического состояния студентов перед каждым зачетом, — не удержавшись, фыркнул Хайтам, внезапно почувствовав аппетит и потянувшись к печенью. — А я тебе уже третий год говорю: начни с преподавателей, — с намеком приподнял пушистые широкие брови Тигнари, пряча усмешку за чашкой. У него было хитрое лисье лицо, порой сбивающее с толку своей обаятельностью, если бы не слишком яркие глаза и острый взгляд. Тигнари выглядел милым, но связываться с ним стал бы только самоубийца. И Сайно. — Я правильно понимаю, что наработки этого кольца стали началом кода ядра для Акаши? Доработали симбиотическую связку с «архивной сферой» вроде временного хранилища памяти, не затрагивающего сознание. Лесной страж пожал плечами, не подавая особого интереса к теме. Куда больше он увлекся печеньем с сухофруктами, смакуя его вместе с чаем. Поэтому ответил просто: — Кто же тебе в таком признается? Хм, ты же вроде не разбираешься в механизмах? — Впрочем, нивелировать эффект кольца можно было бы как минимум обучением устройства, точнее «артефакта», нейтрализовать эмоциональную насыщенность воспоминаний, — невозмутимо продолжил Хайтам, лениво размышляя о решении такой проблемы. — Помнить лишь факт, а не ощущения. Тигнари позабавленно уставился на него, подпирая голову рукой в мягкой перчатке. — Мне нравится то, насколько это решение в твоем духе. Кавех предложил подсоединить к кольцу дополнительный артефакт, перерабатывающий лишние воспоминания и ощущения в ментальную энергию, которая будет подпитывать тело физически. Ты забываешь количество дел, сделанных сегодня, все ненужные цифры и базовые действия, но зато у тебя больше выносливости. — Что предложил Сайно? — Он сказал: «артефакт, который вмешивается в память, должен проходить первичную изоляцию в герметичном экранирующем контейнере и тестироваться исключительно на записывающем големе в присутствии не менее двух специалистов по ментальной безопасности. Любое взаимодействие — только под контролем и в полной тишине, чтобы избежать случайной активации». Аль-Хайтам даже опустил чашку на стол. — Неожиданно разумно. — Подожди, — закатил глаза Тигнари. — Затем он добавил: «…и каждый голем должен иметь при себе карточку «я — голем, если заговорю — бегите». На случай если артефакт начнет подменять сознание, это должно способствовать вежливой эвакуации». — Вежливая эвакуация? Махаматрский юмор? — Хуже — юмор Сайно. Вежливая — это когда ты уходишь, извинившись. Невежливая, если ты уже ушел, но вынес весь этаж и чужой чайник. Мужчина медленно, но глубоко выдохнул. Тигнари продолжил, не меняя выражения лица: — А в завершение предложил помечать такие предметы надписью «не доверять артефактам, найденным в пыльных сундуках без этикетки». Идея провалилась на этапе одобрения комиссией по эстетике. Но он утверждает, что один раз наклеил такую метку себе на лоб. Чтобы «проверить, работает ли». Хайтам прикрыл глаза ладонью, словно это могло остановить поступающую информацию. — Полагаю, результат был положительным? — Он сказал, что с тех пор артефакты стали его избегать. Тигнари рассказывал все не меняя серьезного тона, деловито, будто вел лекцию или докладывал о результатах исследования. Если бы Кавех был здесь, то уже закатился под стол или бок аль-Хайтама от смеха, обожая такие абсурдные истории. Сам мужчина ущипнул переносицу пальцами, даже не зная какого звука из его рта достоин этот рассказ. И остановился на отказе это комментировать. Вместо этого спросил: — Читал твою новую диссертацию про искусственно созданные яды на основе растительных испарений. На практике… — На практике мало кого ты можешь мгновенно растворить без остатка, даже если взять за основу структуру из не самых сложных тканей и клеток, — перебил его друг, — Все равно это будет удушающе вонять, неспешно распадаться и, скорее всего, — визжать. — Разве не в мифах говорится о том, что слезы невинных способны заставить испариться порождение зла? — Смотря с чем смешать, — цинично ответил Тигнари. — И кого считать невинным. Девственницы не слишком котируются. — Даже в ядах? — усмехнулся Хайтам. — Даже в постелях приемной комиссии. Сейчас без опыта никуда не берут. Хайтам чуть приподнял бровь — то ли от фразы, то ли от очередного слоя иронии в голосе собеседника. — Надеюсь, ты не пытался это доказать экспериментально. — Я знал о подобной исследовательской теме у одного студента-алхимика. Он теперь счастлив в личной жизни, но отчислен. За утрату ядра дисциплины, — невозмутимо пожал плечами Тигнари, допивая чай. — Самое забавное, он все равно пытался сдать отчет. С графиками. — И что же он замерял? — Уровень насыщенности феромонов в лаборатории. График был подписан, как «динамика доверия куратору». Хайтам снова прикрыл лицо ладонью. — Диплом на тему «анализ химических связей в нестабильной паре» подошел бы ему как нельзя лучше. — Тебе стоило бы это предложить, восстановись он на поток. Но, увы, отношения были слишком токсичны. Смешались с испарениями, сработала тревожная сигнализация. — Прекрасный пример того, как искусственный яд может быть и метафорой, и фактом. Скажи честно, ты следишь за развитием своих студентов как ученый или как зритель? — Как садовник, — фыркнул Тигнари. — Иногда поливаю. Иногда подрезаю. Иногда вырываю с корнем и сжигаю, чтобы другие не заразились. Наконец не выдержав, аль-Хайтам издал короткий смешок, скрывая губы за кулаком. Этот разговор восстановил что-то внутри него, и день стал нормальным. Таким же, как и все остальные. Это принесло определенное облегчение и еще большее просветление в голове. — Наконец-то. А то у меня уже заканчивалась подборка идиотских историй, — спокойно подметил страж, подливая себе еще чая. — Кавех имеет абсолютно неделикатное свойство выворачивать тебя наизнанку, не прилагая к этому даже минимума усилий. В светлой и теплой кухне враз потемнело. — Что ты хочешь этим сказать? — его тон звучал достаточно сухо, чтобы не давать повода обсуждать подобную тему. Тигнари покачал головой, подняв ладони в успокаивающем жесте. — Он просто считает, что ты способен понять его так же хорошо, как он — тебя, поэтому капризничает, не получая подобного. Весьма наивно с его стороны: никогда бы не воспринял вас, как родственных душ. — Он весьма очевиден, — Хайтам зажевал вырывающуюся грубость, но глухие интонации начали напоминать приближающийся камнепад. Тигнари же вновь смотрел на него, как на неразумного младшекурсника, неспособного запомнить дорогу до аудитории с первого раза. — Объясню так. Кавех может прочитать все твои книги по лингвистике, философии, исторические повести, зная их контекст и привязывая события к реальной эпохе. Прочитать и понять. Ты не можешь или не захочешь прочитать его: по механике, теплотехнике, математике. Ты не поймешь его книги так же, как он поймет написанное в твоих. И это нормально, что признает и он, и ты. Однако, его понимание тебя гораздо больше, чем твое понимание его. Эта разница существенна и осязаема. И вот чем ты ее заполнишь — это он и хочет узнать. Я говорил ему не раз, что подобное — глупость, и ты не способен на это, но что взбрело в голову Кавеху — то не остановит вся Академия. — Тигнари, — медленно проговорил Хайтам, утомленно опуская голову в сложенные ладони. Друг выглядел непоколебимо, будто разговаривали вовсе и не с ним. Абсолютная дерзость, не достойная именитого ученого, исследователя и степенного, сдержанного лесного стража. — М? — Ты правда проделал весь этот путь, чтобы постараться взять меня «на слабо», как будто мне десять? — Ну, не ради же твоего убогого чая. В моих интересах напомнить тебе, что в этом доме готовить и делать его хорошо может только один человек.