Духи из падисары

"Разум не идет ни в какое сравнение с желанием: когда желание ощущается чисто и сильно, оно наделяется собственным своего рода разумом"

— Eleanor Catton, from "The Luminaries"

☾

Глава 16. Что есть настоящая дружба, как не диалог, который никто не хочет завершать? — Если это утешит, то даже в десять лет на тебя с трудом мог кто-либо повлиять, — прежде чем уйти Тигнари успел прикарманить печенье для себя и Коллеи, что осталась где-то в городе. Хайтам наблюдал за этим стоя, прислонившись плечом и виском к дверному проему. Когда гость покинет этот дом, то на кухне снова станет тихо. Это было странной рассеянной мыслью, но не печальной. Даже бы с закрытыми глазами аль-Хайтам понимал, что на кухне посторонние. Люди всегда звучат по-разному даже в мелочах. У каждого своя манера дышать, говорить шепотом, ходить по дому, открывать дверцы шкафов — список можно было продолжать бесконечно. — В мои десять лет ты пытался проверить на мне свое лекарство от заложенного носа, посчитав, что оно плохо пахнет, — невозмутимо заметил он, но Тигнари и ухом не повел. — Оно и правда было испорчено. Ты догадался взглянуть на бирку, чего не удосужились сделать мои родители. — Мы подрались, потому что ты не мог меня заставить, а я — воззвать к твоему разуму, — сухой комментарий заставил Тигнари весело ухмыльнуться. Он закончил рассовывать печенье по мешочкам и тепло взглянул на друга. — Удивительно, что наша дружба появилась так давно. — Благодари за это наши семьи. Если бы не узкие круги общения ученых, то меня бы ты вряд ли встретил в обществе. — Верно. Мой отец любит всяких мерзких членистоногих, а мама — пыльных ископаемых, к которым ты относишься по состоянию души, — роста Тигнари был невысокого, но его меткая язвительность уравнивала любую разницу в нем. Аль-Хайтам делано закатил глаза, скрещивая руки на груди для удобства. Солнце из окна напротив нагревало живот, и ощущение в нем стало таким же теплым. В последние месяцы он редко выходил из дома и находился под прямыми лучами, не защищенный стеклом, оттого его кожа быстро потеряла смуглость. Фарфоровым ему вряд ли удалось бы показаться, но предплечье, высветленное солнцем, белело сильнее, чем раньше. Простая черная безрукавка под горло обнажала и плечи, не стесненные сейчас лишними деталями одежды. Слегка сжав ладонь в кулак, мужчина проследил за напрягшейся вереницей вен у внутренней стороны запястья. У него почти не было ни шрамов, ни появляющихся ссадин, и ровное полотно кожи нарушал разве что редкий волосяной покров. Удивительно, но сила дендро помогала быстрее заживлять раны, даже если личных умений не хватало даже на то, чтобы залечить тотчас царапину. Пиро влияло на выносливость, а крио — на ловкость или скорость. Достоверных исследований на этот счет не было, — в конце концов, все зависело прежде всего от носителя Глаза Бога, — но что-то сходилось весьма часто. Получив свой, Хайтам провел немало времени, пытаясь успешно применить его в бытовой жизни. Он не был наемником или садоводом, чтобы его стихия проявлялась в виде лоз и различных растений, делая дендро-инфузию слишком буквальной. Ничего общего с созиданием жизни в нем не появилось даже с благословением Архонтов. А дендро больше казалось когнитивной силой, чем биологической, ассоциируясь со знанием, памятью, сознанием и ментальной активностью. Или просто аль-Хайтам не оставил стихии выбора. В его семье Глаз Бога до этого момента никогда не даровалось, но он не знал их мнение на этот счет, отделившись от дальних родственников сразу после смерти бабушки. Семейный дом вряд ли пустовал, но, живя отдельно, он не находил причин появляться на общих застольях. А наследство заключалось в генетике, памяти и нескольких вещицах, ранее находившихся в собственности бабушки. Выдумывая новые способы применения дендро-стихии, он ради интереса консультировался с Тигнари, получившим свой Глаз гораздо раньше, еще в период студенчества. Но овладение магическим элементом было сугубо индивидуальным. То, что казалось естественным одному, могло быть неподходящим для другого. Он не возделывал садов, не взбирался с помощью лоз по стенам и не создавал защитных куполов из живых побегов, как это, наверное, могло кем-то воображаться. Вместо этого, стихия реагировала на мысль — не приказ, не эмоцию, а именно логически оформленную, цельную мысль. Предельная точность, с которой иллюзорные схемы появлялись перед его глазами, напоминала чертеж, которому достаточно было желания быть понятым, чтобы стать зримым. Проекция проявлялась, как только замысел достигал нужной четкости. Ряды геометрических символов, тонкие световые контуры, хрупкие, как нежные тычинки цветов, но стабильные, если он удерживал внимание. Иногда — в тишине комнаты, за несколько часов до рассвета — он намеренно запускал когнитивный цикл. Достаточно было зафиксировать пальцы на виске и позволить мыслям сложиться в структуру, чтобы в воздухе над письменным столом начали вращаться световые глифы. Они не имели конкретного значения — это были не слова, а обдуманные смыслы, что могли быть визуализированы. Внутренний процесс обретал форму: мысль об аргументе — ромб, память — цепь символов, сомнение — вспыхивающий в центре конструкции красноватый осколок, чуждый зеленому спектру. Так он проверял последовательность собственной логики. Если фигуры смыкались — решение принималось. Если искрились, пульсировали или ускользали — нужна была корректировка. Хайтам раньше не видел снов, но иногда просыпался с готовой моделью решения над головой, парящей в воздухе и исчезающей только тогда, когда он ее фиксировал. Телепортация, если так можно назвать этот эффект, не была прыжком в пространстве, а скорее сокращением логической дистанции. Он не преодолевал путь — он просто исключал его. Точка А и точка Б в его восприятии начинали принадлежать одной системе координат, и этого оказывалось достаточно. Он появлялся у нужной стены, словно уже стоял там, только в другом мысленном ракурсе. Решения приходили быстрее — не от опыта, а будто через выровненную сеть нейронной связи, которая перестраивались под задачу. В какой-то момент он понял: дендро дает не ответы, а форму, в которую эти ответы легче помещаются. Мысль обретала вес, линию, метрику. Молчаливое присутствие стихии не требовало вмешательства — оно только направляло. Например, в споре он иногда замечал, как зеленоватый ореол — тончайшая тень, не видимая постороннему — окружал собеседника. Если тень меняла форму, вырастая в зигзаг или мерцая на границе поля зрения — значит, в речи была логическая трещина. Ошибка. Ложь. Таким способом он узнавал неправду, даже когда не имел намерения судить. Хотя, по своей сути аль-Хайтам просто не мог перестать думать и анализировать. Не останавливаясь даже если фокус внимания был смещен совершенно на другие вещи. Были и побочные эффекты — обостренная память, например. Он помнил с точностью до деталей: от наклона почерка у библиотекаря до положения чашек на столе десять дней назад. Первое время это раздражало, но потом он нашел способ выгружать избыточную информацию — складывать ее в ментальные «ячейки», которые сам же и проектировал. Это выглядело как библиотека внутри сознания — и, что интересно, она действительно помогала. Можно было «вернуться» в день, пролистать воспоминание, не чувствуя его на уровне эмоций, а только структуры. Полезно, если хочешь проверить, не был ли в тот момент предвзят. Сила не спасала от боли, но помогала с ней справляться. Распознать эмоцию, декомпозировать ее, обозначить на схеме — и позволить ей обнулиться, как уравнению, которому нашлось решение. Это не было бегством. Это было управлением. В своем доме и кабинете Хайтам редко включал свет — вместо этого позволял Глазу Бога проецировать мягкое свечение поверх реальности. Световая структура подстраивалась под архитектуру комнаты, выравнивая углы и тени. Пространство начинало «дышать» ровно, как и он сам. Покой — рациональный, упорядоченный — ощущался физически. Возможно, это и была его дендро: не дар роста, а дар формы. Не магия природы, а магия сознания. Не управление живым — а структурой, что делает жизнь осмысленной. Рассуждать над названиями было не так интересно, как придумывать новые способы воплощения способностей, которые были ему дарованы. Он переводит взгляд на Тигнари, что осматривал его с чутким исследовательским интересом. И знает, какую тему тот хочет, но уже не будет поднимать самостоятельно. В последнее время только и разговоров вокруг, что о Кавехе. Если бы архитектор только знал, то раздулся от гордости. — Ты хочешь еще что-то мне сказать? — снисходительно. Друг коротко усмехнулся, покачав головой в ответ. — Я всего лишь размышляю. — О послушании? — иронично поддел тему аль-Хайтам, которому вполне интересно разведать, что именно руководит Тигнари, раз тот не стал стоять в стороне. И что тот знает. Но расспрашивать напрямую значило бы поддаться, хотя, во имя Архонтов, почему все знали о происходящем больше, чем он, и при этом имели свое мнение. Сюрреалистическая реальность, в которую попал Хайтам, начинала нравиться ему все меньше. — Ну, если тебе так хочется, то можно и об этом, — покладисто согласился Тигнари, — мне вспомнился один случай. Когда мы все отправились в лес Авидья, остановившись с палатками недалеко от устья реки. Сайно, я и Коллеи занимались провизией и костром, а ты прохлаждался. — Неужели? — Читал очередную книжку на привале, пока остальные работали, — подтвердил ехидно Тигнари, но продолжил, — а Кавех ушел в лес за ветками и наткнулся на птичью ловушку на одном из деревьев. Аль-Хайтам кивнул: изредка стражи встречали такие деревянные клетки, сделанные браконьерами для поимки редких птиц. Помнил он и тот день, но в нем разве же было что-то особенное? Не задавая лишних вопросов, он продолжил слушать. — Она была подвешена достаточно высоко, поэтому он вернулся за помощью. Кавех из тех, кто иногда любит долго привлекать к себе внимание. Но тогда ему хватило одного предложения, обращенного к тебе. А ты встал и направился за ним. Молча. Пришлось долго смотреть на Тигнари, прежде чем тот шумно вздохнул и стал собираться быстрее. Должно быть ему вконец надоела глупость аль-Хайтама. — Как ты вообще узнал что-либо? — не нужно было уточнять, чтобы его поняли. И друг лишь фыркнул, ненадолго задержавшись подле. — На твоем месте, я бы с женщинами был поосторожнее, тем более, если они в большинстве. Дэхья просто в восторге. — С чего бы? — Кажется, ее радует твоя растерянность. Она наемница, и это, должно быть, профессиональное. — Дурной нрав или отсутствие воспитания? — Наслаждение, с которым она смотрит в растерянные глаза жертвы и видит ее предсмертную агонию. — Великолепно, — закатил глаза Аль-Хайтам. — Я в фокусе женской консилиумной насмешки. Тигнари спокойно пожал плечами, внимательно вглядываясь в лицо Хайтама. Что он в нем хотел высмотреть или же видел что-то — было уже лишними размышлениями. Его черты и взгляд сделались мягкими, но увещевать он не собирался. — Ты всегда все делаешь по-своему — и я уважаю это. Знаю, что ты справишься с чем угодно и куда быстрее кого-либо из нас. Но… это не обязательно. Быть в одиночестве со своими мыслями, даже если для тебя это самая желанная часть распорядка дня. Иногда должны появиться друзья, чтобы напомнить, что им не все равно. Хотя чаще всего я бы лично хотел сбросить вас с ближайшей горы в расщелину, если бы не знал, что сам же полезу вытаскивать. Хайтам промолчал и на этот раз.