Духи из падисары

«Уже безумие крылом

Души накрыло половину,

И поит огненным вином

И манит в черную долину».

— Анна Ахматова, «Реквием»

☾

Глава 18. На что способны призраки, почему они преследуют, вызывая паралич в венах и безумие в мозгу? Некоторые годы назад. Их семейный дом всегда был ярко освещен огнями с улицы. Вечером он сиял изнутри и снаружи, отчасти благодаря свету, отчасти — богатой отделке. Ценные породы дерева соседствовали с золотом, фигурные ограды — с ароматными сумерскими розами, чей особый сорт был выведен специально для прапрапрабабушки со стороны отца одним знатным господином. Дом степенно возвышался над кварталом, отчего ни у кого стороннего не оставалось сомнений в статусе их семьи. Сейчас в нем было тихо. У порога Хайтама встретила молчаливая горничная, перехватив перевязь документов и верхнюю одежду. Он отдал все механически, выискивая взглядом сиделку бабушки. Прия выглянула из ближайшей арки: юная девушка с раскосыми черными глазами. Толстая темная коса прикрыта платком, руки неловко сжимают простое платье. Она всегда стоит, подбоченившись, нервничает перед ним, будто плохо исполняет свою работу или же боится чего-то. Иногда это утомляло. — Меня задержали в Академии. Спасибо, что подождала, — на его спокойную фразу Прия только кивает, отмахиваясь с неяркой улыбкой. Но он замечает, что она выглядит устало. — Как прошел день? — Добрый вечер, господин, — ее голос мягкий и деликатный, но без неприятной вкрадчивости, которая у некоторых граничила с подобострастием. — Госпожа весь день провела в комнате, утром мы прогулялись по саду, но она быстро захотела обратно. Разговаривали мы мало, но она спросила когда придет "этот вежливый молодой человек". Вспомнила про прием лекарств и попросила прочитать ей книгу. Самочувствие показалось мне нормальным и она не отказывалась от еды. Сейчас она у себя, я оставила ее около пяти минут назад. Аль-Хайтам без эмоций принял отчет к сведению, знаком отпуская девушку домой. Ночью он предпочитал контролировать происходящее сам, в отдельных случаях полагаясь на горничных. От бабушки не было исходящих неудобств, она не привносила проблем. Разве что постепенная потеря памяти могла относиться к таковым. Заглянув в скрытый тонкой занавесью проем, он нашел взглядом ее худую фигуру. Комнату освещал только цветастый светильник из зеленых и желтых пластин, делая цвета приглушенными и теплыми. Пахло выпечкой и ее цветочными духами. Шахина сидела в глубоком кресле, зябко поджав ноги. Ее сухие старческие руки покоились на коленях, закрытых цветастой вышитой юбкой. Раньше эти маленькие ладони всегда ласково поглаживали его по плечу после тяжелого дня, сейчас же она казалась безразличной ко всему. Иногда, если случалось, обсуждала то, что еще помнила, но с каждым месяцем этих воспоминаний и связи в них становилось все меньше. — Бабушка, — обозначил свое присутствие Хайтам, неспешно опускаясь на неровный табурет перед ней. Должно быть его оставила сиделка. Шахина взглянула на него бесцветными глазами, напряженно, будто пытаясь понять кто перед ней. Если она его еще и помнила, то совсем мальчишкой, а взрослого мужчину, уже не знающего куда деть длинные ноги что за столом, что на старом табурете, с давно изменившимся голосом, почти не могла опознать. Ненадолго закрепиться в памяти удавалось лишь Кавеху и неизменной помощнице, но кто знает как они это делали. Самому аль-Хайтаму оставалось лишь не пугать, терпеливо обозначая свое присутствие любым деликатным способом. Это было больно. Не получалось оправдать происходящее годами, старостью, иронией судьбы или насмешкой Архонтов. Весь человек, его жизнь и сама суть были заключены не в сердце или душе, а разуме. Потерянном, распадающемся на части, которые ни у кого не получилось собрать воедино. Сам себя Хайтам ощущал иной раз таким же потерянным, будто он — бумажный кораблик на волнах, постепенно растворяющийся в воде. — Пора ужинать? — встрепенулась пожилая женщина, принимаясь расправлять заломы на юбке. Он слабо улыбнулся этому девичьему жесту. Раньше бабушка любила прихорашиваться, надевая только лучшие украшения и каждый раз пользуясь парфюмом. — Пора, — подтвердил он, — хочешь здесь или пойдем за стол? И осекся. У нее был странный взгляд, въедливый, в нем было куда меньше беспамятной мути, чем еще пару минут назад. Но когда она не ответила на вопрос, то Хайтам понял, что этому он лишь хотел поверить. — Пойдешь со мной? — тихо уточнил он, накрывая ее маленькую ладонь своей. Шахина рассматривала его с тем же пристальным вниманием, пожевывая губы. Ему так не хотелось смотреть ей в глаза и видеть отголоски памяти. Он признавал в этом трусость, малодушие, но оно упрощало жизнь. Хайтаму хотелось верить, что он сделал и делает достаточно, чтобы заключить эту сделку с собственной совестью, но понимал, что проигрывает собственным чувствам. Он никогда не умел ими пользоваться правильно. Никто так и не смог научить. — Устал? — коротко кивнула она, то ли отвечая сама себе, то ли оставляя только вопрос. — Все в порядке, — аль-Хайтам ответил мягко. Она редко вела разговоры, чаще ограничиваясь короткими предложениями. И часть его хотела этой беседы, а часть желала, чтобы оставалась тишина полузабытья. Не разобравшись сам в себе, он неловко повел плечами, ничуть не разочаровываясь, когда рука бабушки покинула его. Ничто не вырабатывалось так же упрямо и спешно, как привычка. — Амири ас-сагхир, — со вздохом сказала Шахина, невесомо, как птица крылом, поглаживая его по щеке, — не бережешь ты себя. Что? Грудь сдавило до ненастоящего треска. Опасаясь взглянуть на нее даже раз, аль-Хайтам склонил голову, пряча лицо — лбом к ее тоненькому худому плечу. Здесь ее запах стал сильнее, окутывая, как и в детстве. Самый приятный и безопасный на свете. Он знал, что совсем скоро будет ненавидеть себя за то, что смотрел слишком редко. Что отводил взгляд. Что боялся сам себя. Что не умел справляться с тем, что было на душе и в сердце. Сколько нужно было написать диссертаций, чтобы признать, что в человеческом он обычный глупец? — Возвращаешься так поздно. В Академии студентов никогда не жалели, — ее голос был не громче мурлыканья кошки. Хайтам покачал головой, не размыкая губ. Он ни о чем не спрашивал и не хотел бы знать. Ему хватало ее рук, поглаживающих ноющий от легкой головной боли затылок и напряженные плечи. Он уже почти закончил последний курс. Но вряд ли она помнила об этом. Наверняка перед ней сейчас сидел тот Хайтам, которого она за руку отводила на первые занятия, невзирая на запреты деда. Ученые их рода должны были быть самостоятельными и стойкими во всем и всегда. Замерев, он ожидал, что именно в эту минуту она поймет, что не знает человека рядом с собой, и снова ее маленький внук спрячется за ширму мрачного незнакомца с искривленными настроением губами. Испуг и отторжение в ее взгляде были невыносимее, чем узнавание. Но она запела. Старинную колыбельную, сдающим шепотом, но с тем же голосом, который когда-то убаюкивал его, когда он боялся гроз и страшных теней на стене. Ее пение уже потеряло ноты, оставляя отпечаток старческого дребезжания, шероховатое и выцветшее. Но в нем по-прежнему звучала та ровная и теплая линия, по которой можно было идти, как по нитке, в сон. Хайтам закрыл глаза. Их и без того нещадно жгло.

☾

— Господин, — извиняюще произнесла прислуга, тенью появившись в проеме, ведущему на террасу второго этажа, — к вам посетители. Махнув рукой, он не сдвинулся с места. Головная боль проходила вместе с рассасывающимся комком в горле. Времени оказалось много — около одиннадцати, и кто же оказался гостем в такой час — очевидно. Уставившись в одну точку, аль-Хайтам глубоко вздохнул и накрыл рукой глаза, потирая закрытые веки. Из коридора донесся радостный шум, который изо всех сил пытались сдержать все присутствующие там. Легкий топот приближался. — Прости нас! — с пониженным тоном голос Шакти звучал совсем глухо, а будучи навеселе, она слегка шепелявила. — Мы не смогли не отпраздновать наш отъезд. Не стали звать тебя, чтобы не напоминать о нем и не расстраивать. — Поэтому пришли сами! — из темноты коридора Кавех выскочил золотым светлячком, вытянутый за руку Шакти. Их в меру буйная компания предпочла держаться друг за друга, и взглянув на их сцепленные пальцы, Хайтам с равнодушием понял: его Шакти никогда не коснется. И по этому поводу он испытывал лишь безразличие. А разве такое могло назваться любовью? Вряд ли. — Вы просто не хотели ночевать на улице, потому что общежитие закрыто, а новый комендант ненавидит студентов и любой другой персонал, — сухо ответил он, глядя в их ничуть не виноватые лица. — Кроме того, вы потратили последние деньги на выпивку и вам нечем заплатить за комнату в таверне или гостевом доме. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты необыкновенно умен? — осведомился Кавех, — я бы даже сказал, что гениален. Хайтам не впечатлился. — Я не стану гонять прислугу ради вас. Сами ищите ужин на кухне и комнаты, и только попробуйте оставить грязь. — И невозможно щедр, — если бы это сказал кто-то другой, то оно звучало бы подхалимски. Но Кавех воспринял эту новость радостно и с облегчением, что не придется выходить в темноту. Аль-Хайтам почти неслышно усмехнулся, переводя взгляд на огни города. Теплые летние ночи в этот период были без отголосков удушающей влажной жары дня. И находиться на улице было приятно, именно поэтому он коротал время на тихой небольшой террасе, опоясывающей угол дома. За высокими резными перилами мозаикой проглядывался Сумеру, доносились гулкие голоса и маслянистые ароматы. Фонари внизу бросали причудливые тени на стены, а пространство наверху освещали небольшие витые жаровни, подающие приятный в ночной свежести жар и запах угля. Ничего лишнего: деревянные мебель и шелковая ширма сбоку от обитой тканью софы — единственного мягкого предмета интерьера — на которой сидел Хайтам, вытянув ноги. Ширма была привезена кем-то из его семьи после путешествия в Инадзуму, оттуда же в главном зале на стенах висела коллекция перламутровых вееров. Тянущее ощущение не проходило, и до того уйдя вглубь себя, аль-Хайтам не заметил, что Кавех разглядывает его. Переглянувшись с Шакти, друг легко, как лента в волосах танцовщицы, скользнул рядом с ним на софу. — Но расстроенным ты выглядишь, — резюмировала Шакти, пододвигая кресло поближе к ним и неспешно садясь в него. — Вовсе… — начал было Хайтам, но тяжелая голова Кавеха уже прижималась к его руке, а сам он обхватил его предплечье. Должно быть… это утешение? Аль-Хайтам замер, рассеянно отмечая ставший знакомым запах падисары от мягких золотистых волос и теплоту тела. Казалось, что мифические стрелки часов замерли, а песок перестал опускаться в нижнюю часть невидимого куба. Время застыло, как и окружавшая его картина, вязко закрепив его на месте. Даже пряди волос архитектора собственнически переплелись между его рук, опутывая все от плеча Хайтама до запястья. Если этот неугомонный человек решит резко дернуться, то вырвет себе половину скальпа. Сам не зная к чему, свободной рукой он тянется к вспотевшему после жара таверны виску, отводя длинные распущенные волосы вбок. Кавех недовольно отстраняется на долю секунды, чтобы позволить это, и тут же припадает обратно. Его пряди такие же горячие, как кожа, и слегка влажные от пота у висков и загривка. Шея ощущается как касание к язычку огня, и пальцами Хайтам зачем-то задерживается у нее, большим пальцем чувствуя, как мерно бьется пульс. Шакти напротив умиротворенно смежила веки, спокойно положив ноги на софу недалеко от коленей Хайтама. Длинные ресницы бросают тени в неярком освещении террасы на бледные щеки. Приоткрыв один глаз, она слабо улыбнулась и изловчилась стукнуть спинку рядом с ним пяткой в намеке, что ни за что бы ему не поверила сейчас. — Выглядишь, — тихо согласился Кавех, но аль-Хайтам только так же негромко фыркнул, отрицая. — Сейчас… трудно радоваться, — коротко, но друзьям не нужны были подробные объяснения. Носом Кавех спрятался еще глубже между софой и чужим плечом, расстроенно вздохнув. Это было неправильно: Хайтам не хотел привлекать к себе лишнее внимание и принимать чужие соболезнования. Для этого было слишком рано… ведь так? — Может быть, нам стоит подождать с отъездом? — аккуратно уточнила Шакти, подпирая голову ладонью. Абсолютно неприемлемо. Аль-Хайтам недовольно качнул головой, приподнимаясь и садясь ровнее. Архитектор растревожено сместился, обеспокоено заглядывая ему в лицо. Но желания продолжать продолжать этот вечер в подобном ключе не было. И сделав голос как можно тверже, чтобы исключить возражения, произнес: — Насколько это возможно, у меня все под контролем. Нет причин менять планы или дополнять новыми переменными. Займитесь лучше своей жизнью, как уже и решили. Друзья понимающе переглянулись. — Грубиян, — усмехнулась девушка, закатывая глаза. — Я не пришлю тебе ни одного письма, даже записки с почтовым голубем. О моих подвигах ты узнаешь самым последним, после глухого попрошайки на базаре. — А мы еще хотели остаться рядом с таким ворчуном, — подхватил Кавех, — нет, Порт-Ормос недостаточно далек, чтобы отвыкнуть от твоего повелительного тона. Даже когда ты молчишь, то за тебя говорят твои глаза. Иногда чувствуешь себя подсудимым. — Он умудряется разбираться в том, в чем не разбирается. Например, астрология. Если бы у Луны были уши, то она послушала бы тебя, Хайтам, и все мои вычисления и таблицы можно было выбросить, — захихикала Шакти, откровенно получая удовольствие от шутливой перепалки. — Вы осмелели перед отъездом и решили высказаться о наболевшем? — сощурился аль-Хайтам, но в ответ нелюбезные гости лишь развеселились еще больше. — А архитектура? — драматичным шепотом добавил Кавех. — Как-то я искал трактат о гармонии формы, а нашел только его пометки и критику вместе со сносками на мою диссертацию. — Ты поставил купол на треугольное основание и назвал это «поэтической нестабильностью». Я не мог молчать. — Это была метафора шаткого равновесия цивилизации, — буркнул друг, — такой проект даже не собирались реализовывать! Как аллюзия на мифические представления древних народов о мире, вроде трех слонов на черепахе, что держат этот мир. — Она шатается не метафорически. Я проверял модель — обрушение за четыре целых, две десятых секунды, — нудно не согласился аль-Хайтам, получая ни с чем не сравнимое удовольствие от кислого вида Кавеха. — Что бы ты понимал. И знаешь: во мне все меньше желания возвращаться и делать с тобой совместный проект, — притворно зашипел архитектор, и на всякий случай Хайтам отстранился от него, чтобы не получить тычок или наглый укус. Разошедшись, Кавех становился несколько непредсказуемым. Но бежать было некуда: Шакти коварно не убирала ноги, а дотрагиваться до нее он не смел. Смирившись, аль-Хайтам безлико согласился: — Замечательно. Уезжайте от меня подальше. — Какой наивный: он надеется спокойно пожить без нас, — с деланным сочувствием вздохнула девушка, сделав витееватый жест в воздухе. — Наде… ай! — от рыка, последовавшего за громким восклицанием расслабившегося аль-Хайтама, друзья весело рассмеялись, перепугав бродячих кошек и двух туканов на ограде. Звезды уже мягко мерцали в ночном бархате неба, и смех, что отражался от высоких стен, растворился в теплом воздухе затихшего до завтрашнего дня Сумеру. Кавех его все-таки бесстыже укусил. Но Хайтам был благодарен за то, что они не усугубили его слабость, поняв все правильно. И за прекрасный долгий вечер, переступивший в ночь.

☾

Кто-то стучал к нему в дом, но он не открыл, даже не стал подходить к двери, чтобы узнать посетителя. Вместо этого под глухие звуки ударов ушел вглубь коридоров, прежде небрежно подняв коробку с вещами Кавеха, чтобы поставить на место. Красная дымка преследовала, подсвечивая чужие вещи: в ванной, в комнатах. Ему пришлось уйти из гостиной и быстрее пройти мимо кухни, чтобы не сталкиваться с разъедающим глаза багрянцем. Он даже не понял в какой момент у него все выпало из рук, больно ударяясь о ноги. Но боли будто не существовало здесь и сейчас. Хайтам чувствовал себя так, будто что-то проснулось в нем. Спящее так давно и глубоко, что потеряло связь с ним, но пробудившись, начало пожирать. Голова раскалывалась. Все пространство вмиг стало тесным, походившим на ловушку, в которую его загонял этот странный туман. Выпустив дендро, он с подозрением понял, что та проходит сквозь него, не находя и не сталкиваясь ни с чем чужеродным на своем пути. Что-то обманывало его: либо собственная элементальная энергия, либо сознание. Удары звучали уже по черепной коробке: посетитель оказался настойчив, но и он ушел. Но сколько прошло времени — Хайтам не знал. Темный коридор с россыпью золотистых солнечных зайчиков у самого дальнего окна, свет которого не доходил до мужчины, оказался последней реальной вещью, которую можно было опознать. И уперев ладони о стену, аль-Хайтам прислонился подрагивающим лбом к пальцам, тяжело дыша. Разум болезненно путался, где воспоминания переплетались с логическими выводами, насильно решившими распутать этот алый клубок. Он находится дома. Сейчас около четырех часов дня. Недавно ушел Тигнари. Они разговаривали о… Пустыня. Черные хвосты валука шуна. Они разговаривали об Академии и неудачных исследованиях студентов. Тигнари поделился своей исследовательской работой. Ирония. Дружеская поддержка. Недовольство. Тигнари упомянул Кавеха. Падисара. Танец увядающих лепестков и снежинок. Снег. Опять снег. Или это песчаная буря. О чем они говорили, откуда взялся Кавех? Руки заледенели. Это происходит снова. Он не помнит. Вспоминай. Вспоминай! Дышать становилось все тяжелее, и чтобы перераспределить силы, аль-Хайтам грузно опускается на пол, спотыкаясь о коробку, хватается за вспотевшие волосы у висков своими холодными пальцами. Было необходимо держать глаза открытыми, чтобы осмыслить свое местонахождение. Ему нужно остаться в своем уме. Но разум пропитывался алым безумием, заполняя глаза едкой темнотой с красными всполохами. Из груди вырвалось рычание напополам с криком — или ему так показалось. Он не слышал сам себя, пока мозг работал с предельной мощностью, вырывая его из лап подступающей бессознательности. Он попробовал заново. Дом. Тигнари. Разговор. Одиночество. Вязкая пленка растекается перед зрачками. Подступающая слепота мешает сознанию, путая его и заставляя уходить в черноту и забвение. Он моргает, но тщетно. Нужно сосредоточиться. Заново. Дом. Тигнари. Разговор. Одиночество. Дальше… Хайтам чувствовал как его трясло так сильно, будто это из ковра выбивали пыль. И она распространилась в удушающем жарком воздухе, попадая в глаза и горло. Мужчина закашлялся до содранной глотки, практически упираясь лбом о колени. Черное смешалось с красным. Дом. Тигнари. Разговор. Одиночество. Хрипя, аль-Хайтам насилу перевел дух. Голову бессильно мотало из стороны в сторону, и чтобы удержать ее, он снова схватился за виски, насильно цепляясь взглядом за ковер. При виде геометрических узоров зрение начало вновь падать, кружась калейдоскопом. Становилось страшно. Он разомкнул губы. — Д.. дом. Одиночество. О… — Хайтам в отрицании дернул подбородком, съеживаясь у стены. Прямоугольная комната начала сходиться треугольным шалашом, было ощущение, будто падают сваи, ломаются и крошатся, грозя обвалиться ему на голову. Подпирая собой одну из стен, он с трудом признавал реальность. Страху на смену приходила жгучая ярость, мешающая невменяемость с раскаленной лавой злобы. Аль-Хайтам злился, и это помогало вспомнить. Он осознавал, что злится на Академию. Злится на то, что люди не могут оставить его в покое. Прошло так много времени, так чего им стоило оставить его в забвении? Так много шума, требований и просьб. Ему бы хотелось исчезнуть из вида, накрыть глаза людей в своем присутствии. Мысль привычно оформилась красным. Знакомым красным, не имеющим ничего общего с этой алой отравой. Красное означало ложь. Вслепую он приподнял голову, словно принюхивающаяся к добыче гончая. Разве он не любит и не привык быть один? Не этого он всегда хотел? Так почему он чувствует себя покинутым, одиноким? Почему эта тяжесть в голове и на плечах казалась такой каменной, как нагроможденные друг на друга плиты песчаника. Когда она успела стать таковой? Трясущаяся рука сжалась в кулак, который он бессильно запустил о доски под собой. Настоящая боль отрезвляла от того безумия, что творилось с ним. Ударяя снова и снова, до содранной кожи и кровавых разводов, Хайтам в злобном бессилии понял, что реальность неудержимо продолжила рассыпаться. Скрюченные пальцы стали багровыми от крови, тот же цвет застыл вокруг него, не подбираясь ближе, но продолжая сводить с ума. Архонты, что здесь вообще творилось? Неловко завалившись вбок, с трудом вынося головную боль и раздирающие его противоречия, аль-Хайтам наткнулся на упавшую коробку с рассыпавшимися вещами. Знакомая кожаная обложка казалась сосредоточением ядовитой дымки, но вместо того, чтобы отшвырнуть ее, мужчина впился ледяными пальцами в корешок. Он вспомнил. Перед глазами мелькали отрывки сегодняшнего дня, все от пробуждения до красных отблесков в отражении зеркала. Блокнот оказался тяжелым, его не удавалось сдвинуть ни на самую малость. Вонзив в него окровавленные ногти, Хайтам устало свернулся эмбрионом, прижимаясь щекой к злополучной вещи и опаляя ее тяжелым дыханием. Очень хотелось закрыть глаза, смирившись. Перестать сдерживать ярость, чтобы тело лопнуло — и она исчезла, улетучившись, потому что стала слишком огромной для его смертной оболочки. Уродливо дрожа от ненасытной, не оставляющей его одержимости, он лежал на покореженном его руками полу, проваливаясь сквозь него. Пахло деревом и падисарой. Дерево пахло металлом — кровью, а цветок — нежно и знакомо. Он успокаивал и настойчиво звал в забвение, в сон. Через силу моргнув, мужчина с невыразимым усилием выдохнул в этой ненормальной реальности, прежде чем сдаться и провалиться в другую. Он чувствовал, как вязнет в песках, а над головой воет пыльная буря и надсадно трещат стены. В этом сне его кто-то звал, и этот голос был знаком. Ему привиделись очертания, зыбкие, как миражи в зной. Каменные арки, высеченные в скале, что уходили вверх и терялись в лучах света, где танцевали песчинки. Он видел массивные колонны и высеченные красочные узоры на плитах. Величие места казалось откровенным, царственным, но не вызывало ничего, кроме равнодушия. Так глаз смотрел на привычную картину, которую встречал каждый день. Тело помнило тяжесть золотого убранства, кожа — легкий холод камня. Где-то рядом звучал смех, и голос, чудесный, переливчатый, как журчание воды, пробивающейся сквозь сухую землю. Это была женщина, но Хайтам не мог разглядеть ее лица, только легкие очертания — силуэт в полумраке, движение ткани, прядь светлых волос, мерцающая в свете лампад. Она будто смотрела на него в безмолвном и абсолютном знании. И это знание тревожило, заставляло грудь сжиматься болью, как будто в памяти зияла искусственная пустота. И приводило в безудержную ярость. Он злился. Злился на слабость тела, на память, которой не существовало, на собственный разум, что предавал его. Все это — иллюзии. Запах, смех, ощущение прохлады среди пустыни — он не мог объяснить их рационально, и именно это приводило в неистовство сильнее всего. Она что-то говорила ему, но он не понимал ни слова. И не мог понимать, поскольку ничего из этого не являлось реальностью, оставаясь ядовитым алым дурманом. Аль-Хайтам хотел ответить, лишь бы услышать свой голос, но слова утонули в песке, застряли в нем, рассыпались. Каменные стены надсадно трещали, и камень под ним вдруг показался лишь хрупким очертанием чего-то монументального, готовым рухнуть. Тишина наполнилась шорохами, и зал обрушился клубами пыли. Запах падисары все еще был здесь. Он тянулся к нему, как якорь к морскому дну, и Хайтам ненавидел то, что ему не хотелось отпускать его.