Отпускай

      Тренировки идут своим ходом. Чайльд уже может забыть свой страх, хотя бы на несколько минут отвлекаясь от фантомного ощущения, что конёк собирается его подвести. На самом деле, это большой прогресс для того, кто ещё недавно не мог спокойно смотреть на коньки, но Тарталье всё равно кажется, что он стоит на месте.       Чайльд привык, что все его тренировки оказываются очень эффективными. Царица, конечно, никогда его не хвалила, а то зарвался бы, но всё же даже эта ледяная дива не особенно скрывала одобрение в глазах. В конце концов, чего-то он да заслуживал.       А что теперь? Чайльду кажется, что он не добивается ровным счётом ничего. Конечно, мышечная память помогает ему быстро вернуться к обычной плавности движений, за которую его так полюбила публика, но только это всё равно мало. Не хватает наглости и смелости, с которой он шёл на каждый свой прыжок, будто уверенный, что никогда не упадёт. Не хватает азарта.       Потому что, чёрт возьми, Тарталья уже расплатился за всё это. Он живой, он даже двигается почти так, как надо, но той боли ему уже никогда не забыть. Как, впрочем, не забыть и неожиданно сменившей шум ликующих зрителей тишины. Всё это его душит.       Может быть, не стоило самому отдаляться? Не стоило бежать после первой же ошибки, жалко закрываясь в свою скорлупу и там пряча все страхи? Наверное, да. Однако разве кто-то сказал Чайльду, как стоит поступать? Кто-то его поддержал так, как ему то было нужно?       Родители страдали. Они и сейчас страдают, Чайльд это видит, не слепой же, но только уже хотя бы немного успокоились. Или лучше научились скрывать боль за сына, Тарталья ещё не разобрался. И чёрт возьми, он не чувствует себя лучше, когда видит их переживания. Конечно, очень приятно осознавать, что он настолько им важен, что они не расслабились, как только узнали, что единственное, чего он лишается — карьера. Но ведь он ощущает свою вину в том, что их глаза иногда так странно вспыхивают горечью, когда они уверены, что он не смотрит. Это ведь он был безответственным. Он решил побежать на лёд, ничего по сути не проверив, просто потому что было весело. Просто потому что, конечно же, куда интереснее трепать языком чёрт знает с кем на ломаном английском, чем сидеть и как хороший мальчик проверять немножко странно ощущавшееся лезвие. Он же уже забрал золото. Он же непобедимый. Ничего плохого произойти с ним не может.       За младшеньких его сердце и вовсе обливается кровью. Конечно, они до сих пор верят, что у них есть крутой братик, который и не человек вовсе, а машина, забирающая себе все победы и никогда не унывающая. Им никогда не стать как он. Но им и не надо. У них же есть крутой братик! А то, что этот крутой братик не более, чем запутавшийся ошибающийся так нелепо человек, они не видят. Не хотят замечать. Они продолжают верить, что он у них самый-самый. И Тарталье больно осознавать, насколько же на самом деле он предаёт их доверие. Насколько он далёк от того, кем обязан быть и кем был бы, не реши он один раз всё-таки остаться идиотом. Они ведь, наверное, уже никогда не увидят его таким, какой он есть. Для них он       навсегда кто-то гораздо лучше.       Даже господин Чжун Ли, и тот считает его чем-то лучшим. Директор, конечно, порой просто шокирует Тарталью предположениями о том, как может мешать протез в обычной жизни, каждое из которых нелепее и смешнее предыдущего. Если верить директору, то даже развались Чайльд на месте, господин китаец посчитал бы его ещё хорошо держащимся. Но, пожалуй, перед господином Чжун Ли Тарталье хотя бы не так стыдно. Мужчина, кажется, понимает его немного лучше семьи, для которой подобное стало личной трагедией. Вообще, господину Чжун Ли от такого должно быть ни горячо, ни холодно, но он всё же сдержанно выражает сочувствие.       Пожалуй, это всё же лучше, чем боль родителей или невинная уверенность младшеньких, что всё просто прекрасно, раз братик поправился. Однако всё-таки и это не то, что нужно Тарталье. Может быть, ему нужен он сам? Может, стоит прекратить есть себя за ошибку? Может, дать себе второй шанс или хотя бы перестать так много требовать от жизни вокруг?       Чайльд не знает. Чемпионы, как он всегда был уверен, кончаются тогда, когда кончается возраст. Он смеялся над Синьорой, упорно продолжавшей за что-то бороться и даже что-то получавшей. Правда, кроме смеха он хотел ещё и стать, как она. Неунывающая, эта женщина, кажется, сама решает, какой у неё возраст и когда ей будет пора покинуть лёд. Конечно, она уже не в силах в выносливости угнаться за девчонками, но она твёрдо держит свою позицию. И продержит ещё несколько лет, уж Тарталья уверен.       Чайльд всегда мечтал так же бросать вызов возрасту. Мечтал шокировать публику раз за разом, показывая, что становится лишь лучше. И что теперь? В лучшее время своей жизни он сам себя вышвырнул за борт, а затем поставил крест на возможности вернуться.       Так может, он просто хотел себя наказать? Глупо, так по-детски, когда слишком обидно, а бить некого. Решил избить самого себя, не дав возможности хотя бы вздохнуть, прежде чем огласил желание оставить профессиональный спорт навсегда.       А потому что Чайльд Тарталья — идеал. Он не может хорошо справляться. Он не может мягко входить в ритм. Он берёт всё и сразу, загребая длинными ловкими руками даже чужое, а потом смеётся над теми, кто проиграл. Он, чёрт возьми, не завоёвывает, а правит. Он герой мифов, а не человек. Он не может быть только наполовину.       Мальчишка Чайльд не имел права просто попадать на пьедестал. Даже серебро могло стать угрозой для его карьеры. Царица не выбирает хороших. Она выбирает только лучших, а затем шлифует, превращая в невозможных. Она бы просто гордо оставила хнычущего мальчишку, и сказке конец.       Он не может снова оказаться там, внизу. Он должен был продолжать завоёвывать. Если он не может сделать этого сразу, как только покинет больницу, значит, не сможет уже никогда.

***

      Хотя, наверное, он всё же не так прав. Господин Чжун Ли и его спокойный распорядок жизни делают молодого человека терпимее. Директор не настаивает, но он и не собирается подстраиваться под бешеный темп своего подчинённого. Он просто молчаливо указывает Тарталье более лёгкий, более спокойный путь. Не тот, на котором хватают награды. Но, чёрт возьми, тот, которым можно идти, не боясь сломать ноги. А если случайно и сломаешь, всегда можно будет присесть и подождать, сильно хуже от этого не станет. — О времени не переживайте, — мягко уведомляет господин Чжун Ли, наблюдая за чем-то в окно. — С этим я разберусь.       Уже совсем скоро лето, и тепло приятно чешет развалившемуся на диванчике Чайльду ухо, пролезая через приоткрытую форточку. Как директора, вероятно, привыкшего к ещё большей жаре в своём Китае, не сдувает, остаётся для Тартальи загадкой.       Он, собственно, особенно о времени и не переживал. Ему достаточно просто услышать дату, к которой нужно быть готовым, а день-то он освободить сможет. Для хорошего господина Чжун Ли что отец, что мать готовы на многое. Наверное, мама даже сама начнёт настаивать, чтобы он и не думал навещать её в этот день в больнице, а сразу мчался исполнять свой долг, как послушный пёсик.       Всё же для приличия Чайльд кивает. Нехорошо как-то полностью игнорировать слова директора. Тем более, когда он настолько освобождает его от нагрузок. — Я слышал, Вы уже смогли договориться почти обо всех своих детях, — вдруг говорит китаец, покидая свой пост чтобы опуститься на место за столом.       Тарталья ёрзает, садясь всё же поприличнее, и на всякий случай прочищает горло. Откуда господин Чжун Ли всё умудряется вынюхать? Шпионит, что ли? От одной лишь мысли молодой человек хочет рассмеяться. — Сделал всё, что было в моих силах, — со всей доступной ему скромностью отзывается молодой человек.       Он даже почти не лжёт. Единственная, с кем он пока не смог найти общий язык — госпожа Нин Гуан. Впрочем, на лёгкую капитуляцию этой дамы Тарталья и не рассчитывал. Невозможно ожидать чего-то подобного от утончённой змеи, ко всему прочему ещё обладающей таким запасом знаний, что никакого яда не нужно, чтобы вытравить Чайльда из её кабинета.       Конечно, она считает его полнейшим идиотом. Может, даже и вовсе думает, что у него в голове вместо мозга так, пустота, просто чтобы голова красивой была. Всё это Чайльд бы вполне понял.       В конце концов, он никогда не делал ставок на свой разум. Пустоголовым, конечно, он никогда не был, но и мозг особенно не напрягал. Зачем, если его прокормят ноги? Как забавно сейчас вспоминать всё это.       По сути, у него же даже нет образования. Нет, школу-то он окончил. Даже весьма неплохо, потому что практически все учителя не то что шли, а буквально бежали ему на уступки. Однако вот он даже и не думал хотя бы попытаться поступить в институт. Самый глупый, никому не нужный. Может, даже заочно. Вся ставка шла на славу, казавшуюся тогда такой нерушимой. И что теперь?       Нет, Тарталья искренне счастлив находиться в школе. Господин Чжун Ли всегда невероятно добр, а большинство учителей — вполне неплохие люди, которые и поймут, и пошутят, когда надо. Только вот это совсем не то, что Чайльд себе представлял. — Что ж, поздравляю, Аякс Александрович, — продолжает директор, кажется, ничуть не смущённый молчанием собеседника. — Должен признать, Вы делаете успехи. И Ваше согласие провести выпускной ученикам тоже многое для меня значит.       Тарталья чувствует, что даже немного краснеет. Чёрт возьми, ему не должно быть так приятно слышать подобные слова. Так почему же он так отчаянно хочет заслужить похвалу вновь? — Да ну что Вы, — бормочет Чайльд, чувствуя себя смущённым мальчишкой, которым он, собственно, и является. — Для Вас сделать такую мелочь… Вообще ничуть не сложно. Вы же попросили.