Отпускай

      Чайльд нервно кусает губу, не дожидаясь ответа директора, и тихонько вздыхает. Да, вероятно, господину Чжун Ли уже не нужна вся эта ерунда, а он как дурак пытается навязаться. Им обоим только станет ещё более неловко, если он попробует узнать причину молчания. — Простите, — бормочет Тарталья, опуская глаза. — Наверное, всё уже запланировано. Я об этом как-то не подумал.       Молодой человек мысленно хвалит себя. Он просто обрывает разговор, не заставляя господина Чжун Ли оправдываться, но в то же время не остаётся в неведении. Если он ошибается, директор может его поправить. Если же нет, им обоим не придётся ничего говорить. — Нет, — неожиданно отзывается мужчина, приподнимая брови и надевая очки поудобнее. — Я был удивлён Вашим неожиданным предложением. Несомненно, это большая честь для школы и меня лично, однако я не совсем понимаю причину, по которой Вы изменили своё мнение. — А это имеет значение? — интересуется Тарталья, силясь не завилять хвостом от радости. — Я просто… Как же это… Переосмыслил некоторые свои взгляды?       Чайльд неловко улыбается, всей душой надеясь, что господин Чжун Ли его поймёт. Этот чёртов китаец частенько ловил на лету куда менее очевидные глупости, так что и теперь не должен сплоховать.       Конечно, такой ответ звучит как нелепая отмазка, лишь бы ничего не отвечать по делу, но Тарталья и правда не до конца уверен, что же стало последней каплей. Стремление выслужиться перед господином Чжун Ли? Окружение родных, благодаря которому, несмотря на все трудности, Чайльд наконец начал мириться с трагедией? Дурацкие коньки, бояться которых просто невозможно?       Скорее всего, всё вместе. Причины просто медленно сваливались друг на друга, и Тарталья постепенно привыкал к каждой из них, поэтому не заметил, как они склонили его к новому взгляду на мир. Разве так странно, что он просто хочет проявить свою благодарность? Даже если коньки и будут навевать ему дурные мысли, у Чайльда ещё полно времени, чтобы успеть с этим смириться. Всего одно небольшое выступление перед только закончившими школу детьми — и он останется хорошим человеком, хоть немного более достойным господина Чжун Ли.       Почему ему так необходимо оказаться достойным директора школы, где он работает простым учителем, ещё и далеко от интеллектуальности предмета, Тарталья не имеет понятия. Зато он знает, что каждая улыбка этого мужчины стоит хоть бы и тысячи часов в пугающих коньках. — Что ж, я рад, — наконец отвечает директор после нескольких секунд молчания. — Повторюсь, что для меня это большая честь. Однако уверены ли Вы в своём решении? — Не откажусь ли я опять? — с усмешкой спрашивает Чайльд и тут же прикусывает язык. — Простите. Нет, конечно. На этот раз я не поменяю мнение. Я готов на что угодно.       Господин Чжун Ли улыбается, и в его глазах плещется нечто по-странному тёплое, обволакивающее напряжённого Чайльда как молоко. Мужчина поправляет очки, съехавшие с переносицы, и едва заметно кивает, тут же отводя взгляд. Он становится серьёзнее, Тарталья видит это по заострившемуся профилю повернувшегося к окну директора, и тихонько вздыхает. — Когда я делал Вам это предложение в прошлый раз, я не учёл один очень важный фактор, — говорит мужчина, вновь поправляя очки и поворачиваясь к собеседнику почти строго. — Позволит ли Вам это Ваше здоровье, Аякс Александрович? Ваши страдания — последнее, чего хотел бы я и вся школа в целом.       Юноша отмахивается от такой глупости. Подобное предположение ранит его где-то глубоко внутри, поскольку он понимает его верность, но Чайльд не подаёт виду. Как бы мила ему ни была забота господина Чжун Ли, из-за таких мелочей, как несколько шурупов в спине, Тарталья не позволит никому волноваться. В этой травме виноват он один, а значит, и ответственность должен взвалить только на себя. — Да что Вы, — отзывается он беспечно. — Ерунда. Об этом даже не думайте, господин Чжун Ли. Я давно уже выздоровел.       Директор сомневается. Он хмурится и качает головой, но ничего не говорит. Пожалуй, господин Чжун Ли носится с его глупой спиной даже больше, чем сам Чайльд. Это, конечно, ужасно мило, но Тарталье такое не нравится. Он не хочет лишний раз волновать этого прекрасного мужчину. — После перелома спины, тем более когда его починили, легко снова встать на коньки, — уверяет Чайльд, зачем-то кивнув. — Примеров множество. Тот же Плющенко…       Директор кивает, но совершенно не выглядит убеждённым. Он слишком хорошо помнит множество освещённых в прессе осложнений, и на этом поле Тарталье не удастся водить его за нос. Однако у Чайльда есть то, чего не было у него — молодость и неиссякаемая энергия. Конечно, всё это могло поубавиться из-за чёрной полосы в жизни, но полностью исчезнуть — уж точно нет.       Тарталья ещё чувствует силу и ловкость, хоть и не уверен, как быстро вернётся в хотя бы приемлемую форму после такого длительного перерыва. Он готов тренироваться хоть каждый день, если это потребуется, но выступит в лучшем состоянии. Господин Чжун Ли будет им доволен. — Полагаю, Вы лучше знаете своё состояние, — с улыбкой заключает директор немного печально. — Я очень Вам признателен, Аякс Александрович.       Чайльд убеждает директора, что готов сделать ради него что угодно, пряча за нормами этикета истину. Пожалуй, господин Чжун Ли ничего и не заподозрил, приняв уверения учителя с подходящей случаю слегка официальной благодарностью.

***

      Тарталья ещё долго вспоминает улыбку и признательность, лучившиеся в глазах директора. Куда дольше он помнит и мелькнувшее в них на несколько мгновений волнение, и тепло. Пожалуй, только это и заставляет молодого человека предпочесть мирному и весёлому дому крытый каток на другом конце города. Он нагружается сумкой с коньками так, будто берёт с собой на войну оружие, и выдвигается, не дождавшись возвращения отца с работы.       В темноте, конечно, куда романтичнее начинать новое приключение, но вечером Чайльд просто не заставит себя выйти из дома. Если он присядет отдохнуть после полного обучения ленивых детей дня, уже не встанет с дивана даже ради спасения собственной жизни, Тарталья уже давно открыл этот секрет.       Уже приунывшая и заскучавшая девушка встречает Чайльда таким почтением, будто видит, по крайней мере, самого президента. Она объясняет ему правила использования шкафчика так, будто всю жизнь только для этого и росла, а затем провожает его полным уважения взглядом.       Конечно, он не остался инкогнито, с удручением понимает молодой человек. Странно было ожидать чего-то иного после стольких лет успешной карьеры фигуриста, а затем вполне открытой жизни в роли учителя, но всё же надежда не покидала Тарталью. Что ж, ладно, пускай эта девчонка над ним посмеётся, со странной злобой решает Чайльд. Он просто будет делать вид, будто в упор её не замечает, как только выйдет на лёд, и сосредоточится на технике, а не окружении.       Поначалу он и правда чувствует себя клоуном. На большом катке почти никого нет, но всё же Тарталья умудряется поймать несколько весьма удивлённых взглядов, пока яростно цепляется побелевшими пальцами за бортик. Он хорошо чувствует и лёд, и плотно облегающий ногу башмачок, но всё равно не имеет сил продвинуться дальше нескольких скольжений.       Чайльд почти явно ощущает, как лезвие опять прекращает его слушаться, и он теряет равновесие, со всей силы спотыкаясь о собственную ногу и падая назад. Ему кажется, будто он вновь доверился внимательности слишком уж сильно и расплачивается за ужасную ошибку.       Тарталья уговаривает себя успокоиться. Он может хотя бы ползти на отвратительно медленной скорости, всё время готовясь вцепиться в бортик. Это уже хорошо для того, кто ещё несколько дней назад не мог без боли смотреть на коньки. У него ещё есть время, уверяет себя Чайльд. Даже больше, чем нужно. Он успеет вернуться в форму.       Правда, Тарталья уверен, что будет ужасно недоволен собственным уровнем физической подготовки. Такое стыдно показать даже близким, не то что незнакомым детям. А они ведь могут посчитать его неуклюжие попытки хорошо выступить крутыми!       Впрочем, учить детей глупости ему уже не в новинку. Почему бы не продолжить начатое?