Scars

***

«Я думаю, что самый страшный вид безумия — это когда ты начинаешь понимать, что всё вокруг реально»

Говард Лавкрафт

«Есть нечто прекрасное в ужасе, и есть нечто ужасное в красоте»

Эдгар Аллан По

***

Александра Брайт.

Черт возьми. Проклятая пластинка заела в моей голове, и игла снова и снова царапает по одной и той же бороздке: Белле всего восемнадцать. Возраст, по идее, долженствующий быть посвященным первым поцелуям в кинотеатре, выбору выпускного платья и совершению тех самых дурацких ошибок, на которые потом будешь оглядываться со смущенной улыбкой. А что насчет Эдварда? Сколько ему? Элегантные семьдесят? Бодрые девяносто? Или, может, солидные триста? Сколько зим он видел, сколько смертей пережил в качестве зрителя? Я не оправдываю Беллу, но и не осуждаю. Просто не могу сложить этот пазл. Как можно добровольно променять свое человечество на вот это… существование? На пародию, обернутую в бархат и бледную кожу? Искренне пытаюсь понять эти недо-отношения, потому что буквально разрываюсь на части. С одной стороны, дикое желание трясти ее за плечи, выкрикивая ту самую правду в лицо. А с другой, леденящий душу ужас от осознания, что эта правда и есть новая реальность. И единственный способ не сорваться в истерический хохот или в панический вопль, не начать метаться по комнате с дикими глазами, это попытаться втиснуть эту невозможность в рамки хоть какой-то логики. Так и до психушки недалеко. Но я не настолько идиотка, чтобы бежать на телевидение или сообщать копам. В лучшем случае, мой портрет украсит пару мемов в фейсбуке: «Очередная истеричка уверяет, что ее соседи пьют кровь». Даже если бы у меня было видео, ему бы не поверили. Мир давно привык к фейкам — летающие тарелки, ангелы, призраки. Просто поднимут на смех и порекомендуют пропить курс успокоительного. Ну, а в худшем случае, меня ждет уютная палата в местной психушке, в компании кричащих психов и санитаров в белых халатах. И самое жуткое, что через год, другой, я и сама начну верить, что все это мне привиделось. Что вампиров не существует. А ведь я смотрела кучу фильмов. Слишком много. Пускала слюни на страдальческого Луи, вздыхала по трагическому Дракуле. Кто задумывается о настоящей цене бессмертия, когда на экране оно подается под соусом из романтики и вечного траура? Мне, как и всем, нравился этот приглаженный образ, где кровь это скорее метафора, а не липкая реальность на губах. Никто не предупреждал, что делать, когда выдумка становится твоей жизнью. Когда сказка оборачивается кошмаром, в котором ты не зритель, а потенциальная жертва. Когда монстры больше не остаются по ту сторону экрана, а живут по соседству, притворяясь обычными людьми. Семья Калленов — вампиры. И если верить их словам, они едва ли не самый безобидный клан. Эта мысль повергает в настоящий ужас, потому что она наглядно демонстрирует: где-то там есть другие. Те, кто не играет в «вегетарианцев». Вегетарианцы… Какая ирония. Они называют себя вегетарианцами, но при этом убивают животных, оставляя их трупы в лесу. Какая-то злая, циничная насмешка над природой. Это не жизнь. Это существование. Они не спят, не стареют, не могут завести детей. Они даже не могут сменить имидж, сделать новую стрижку или татуировку, настолько они застыли в своем вечном сегодня. Смотрю на свои дрожащие руки, такие бледные, такие смертные. И понимаю: я не хочу такой вечности. Не хочу, чтобы эти пальцы однажды стали ледяными когтями, жаждущими плоти. Я не хочу, как Белла, с восторгом бросаться в объятия собственной погибели, принимая ее за любовь. Но больше всего я боюсь момента, когда острые углы этого кошмара сотрутся. Когда я привыкну. Когда золотые глаза перестанут пугать, а начнут манить. Потому что это не романтика, это патология. А Белла… Белла этого хочет. Что касается меня, то ответ очевиден. Я не хочу быть монстром. Даже очень красивым. Даже «цивилизованным». Потому что под этой холодной маской скрывается простая правда: я стану хищником. Убийцей. У меня всегда были планы. Не туманные грезы, а четкие, выверенные шаги. Принстон. Диплом. Встреча с тем самым парнем, не идеальным, а настоящим, с теплыми руками и живым смехом. Адвокатская практика. А потом, гораздо позже, старость. Не страшная, а желанная. Большой дом, где стены помнят детский смех. Кресло-качалка, плед, связанный своими руками, и потрепанная книга с пометками на полях. Это спокойное, человеческое будущее манило меня куда сильнее, чем вся их холодная вечность. Потому что в нем была настоящая жизнь, со всеми ее морщинами, сединой и радостью простых моментов. — Элис просила меня забрать тебя и отвезти к Белле. Голос разрезал тишину, и я вздрогнула так сильно, что чуть не вскрикнула. Он появился бесшумно, как тень, нарушив границы моего личного пространства с пугающей легкостью. Джаспер. По телу прошла волна тревоги. Не просто страх, а что-то глубже, первобытное, словно каждая клетка моего тела кричала об опасности. Руки покрылись гусиной кожей, а в животе похолодело. После того, как правда о их «семейке» всплыла, я старалась держаться от них как можно дальше — хотя бы те десять метров, которые давали иллюзию безопасности. Но какое это расстояние для существа, способного преодолеть его быстрее, чем я успею моргнуть? Рука инстинктивно потянулась к шее, на что блондин лишь усмехнулся уголком губ. Конечно, ему было смешно. Этот жалкий, рефлекторный жест — будто ладонь способна стать щитом против скорости и силы, способной разорвать сталь. Будто что-то может остановить его, если он вдруг решит, что аромат моей крови стоит того, чтобы нарушить их вегетарианский «обет». Белла как-то обмолвилась, что каждый человек пахнет для них по-особенному. И сейчас я впервые в жизни отчаянно надеялась, что от меня несет потом, дешевым парфюмом из супермаркета, чем угодно, только не чем-то, что его обоняние сочтет чем-то... аппетитным. Блондин издает короткий смешок и закатывает глаза. — Расслабься, я сегодня довольно плотно пообедал. В иной ситуации я, возможно, оценила бы эту мрачную самоиронию. Может, даже выдавила бы нервный смешок. Сейчас я могла только стоять, широко раскрыв глаза, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по спине при каждом его движении. Это несоответствие между тоном и сущностью сводило с ума. Он говорил, как человек... но люди так не двигаются. Люди так не смотрят. Люди не чувствуют запах крови сквозь кожу. И самое парадоксальное — где-то в глубине я понимала, что он, вероятно, и правда не собирается меня убивать. Но от этого было не легче. Потому что монстры страшны не только когда рычат, но и когда улыбаются, демонстрируя идеальные зубы. Я никогда не стояла так близко к Джасперу Хейлу. Теперь, когда между нами оставалось меньше метра, я во всей полноте ощутила, что значит быть рядом с живой скульптурой. Он возвышался надо мной на добрые полторы головы, и мне приходилось запрокидывать голову, как ребенку. Не просто высокий, а пугающе идеальный в своих пропорциях, будто кто-то скрупулезно выверял каждый сантиметр его тела. Светло-медовые волосы, ниспадавшие до середины шеи, играли мягкими волнами, будто живые, и в лучах проникающего сквозь шторы света казались такими теплыми, почти солнечными — обманчивое впечатление, ведь сам их обладатель был холоден, как зимний ветер. Они выглядели невероятно мягкими. И я, к собственному ужасу, на мгновение представила, каково это прикоснуться к ним. Тут же отогнав эту безумную мысль, я поняла всю глубину их опасности: они не просто пугали, они начинали притягивать, заставляя забывать о том, что скрывается за этой красотой. Его кожа была бледной, как и у всех Калленов, но не мертвенно-фарфоровой, а с легким, обманчивым золотистым подтоном, будто скульптор хотел придать мрамору видимость жизни. Казалось, стоит прикоснуться, и она будет упругой и теплой. Но это была самая совершенная ложь в их коллекции. Такая же, как и его человеческая маска. Отрицать его красоту было глупо. Все Каллены выглядели так, будто сошли с глянцевых обложек. Слишком идеальные, слишком отполированные для этого заштатного городка, где даже воздух пропитан сыростью и скукой. Я вспомнила, как он выглядел в прошлый раз — глаза, почти черные, с густыми лиловыми тенями под ними, будто он не спал неделями. А может, так оно и было. Кто возьмется составлять распорядок дня для вампира? Спрашивать как-то неудобно: «Извините, а вы спите или просто неподвижно лежите с открытыми глазами, думая о вечном?». Сейчас же его глаза сияли жидким, расплавленным золотом. Горячим, но без единой капли тепла, словно солнечный свет, отраженный в ледяной глыбе. И кожа казалась на оттенок светлее, живее. Если, конечно, слово «свежесть» вообще применимо к существу, которое не дышит. Видимо, и впрямь «плотно пообедал». Мысль о том, что они называют это «обедом», чуть не вырвала у меня нервный смешок. Было бы смешно. Если бы не было так жутко. Взляд Хейла скользил по мне — насмешливый, изучающий, словно я была забавной зверушкой, которая внезапно заговорила. Боги, меня действительно в жуть бросает от одного вида Джаспера Хейла. Я снова пробежалась глазами по его чертам: широкие брови, придающие лицу выражение вечной задумчивости; выразительные глаза с густыми ресницами — коричневыми, почти золотистыми у корней; идеально ровный нос — без единого изъяна, как будто выточенный; губы — тонкие, но четко очерченные, слишком яркие на фоне мертвенной бледности; волевой подбородок с едва заметной ямочкой, будто кто-то специально добавил эту деталь, чтобы смягчить жесткость. Что я надеялась найти в этом идеальном лице? Гарантию безопасности? Следы угрызений совести? Намек на то, что где-то там, внутри, скрывается парень, который не станет меня убивать, если я повернусь к нему спиной? Сомнительное утешение. Конечно, он опасен. Чертовски, мать вашу. Каждая мышца моего тела напряглась до предела, инстинктивно готовясь к бегству, которое было бы абсолютно бессмысленным. Он поймал бы меня раньше, чем я успела бы сделать даже полшага. Мы оба это прекрасно понимали. И в его золотых глазах читалась та же спокойная, неоспоримая уверенность хищника, который знает, что добыча уже в клетке. Я в очередной раз вздрогнула, когда бледный луч солнца, пробившийся сквозь вечные форксовские тучи, упал на его лицо. Свет был приглушенный, робкий, словно и само светило боялось его касаться. Если бы не эта случайная игра света, если бы я не впивалась в него взглядом как одержимая, я бы никогда не заметила. Но я заметила. Шрамы. Бесконечные, тонкие, словно паутина, почти невидимые на фоне мраморной кожи. Следы, напоминавшие очертания человеческих зубов. Или не совсем человеческих? Они густо усыпали его подбородок, плотно очерчивая линию челюсти и поднимаясь к виску, словно кто-то методично, раз за разом, впивался в него клыками. Та же картина повторялась на шее, там, где кожа была видна из-под ворота рубашки. Но я была уверена — если снять одежду, они продолжатся. Вниз, дальше, покрывая все это идеальное тело ужасающей картой былых битв. Что, черт возьми, с ним случилось?! Как он вообще еще существует?Как можно пережить такое и не сойти с ума от боли? Как не превратиться в то самое чудовище, каким должны становиться те, кого рвут на части? Ноги словно приросли к полу. А моя рука, предательница, сама потянулась к его лицу, игнорируя дикие вопли разума и инстинкта самосохранения, оравшие, что это конец, что я сейчас умру. Хейл, кажется, не ожидал этого. Я точно увидела, как он дернулся — едва заметно, почти по-человечески, когда мои пальцы невесомо скользнули по его подбородку, задержавшись в уголке челюсти, где шрамы сплетались в особенно густой узор. Не знаю, могут ли вампиры дрожать. Чувствуют ли они холод. Но кожа подушечек моих пальцев заныла от непривычной, пронзительной прохлады, будто я прикоснулась к отполированному льду, который не тает. Это была не просто холодность, а полное отсутствие тепла, абсолютный нуль жизни. Я вновь очертила линию его подбородка. Мои пальцы, дрожащие и предательски теплые на его ледяной коже, скользнули вдоль шрамов с какой-то болезненной, почти инстинктивной нежностью, будто пытаясь прочесть эту выгравированную боль, расшифровать историю, в которой он был не охотником, а добычей. И тогда наши взгляды встретились. И вот что ударило сильнее ледяного прикосновения. Его глаза. В них не было ни гнева, ни голода. Лишь шок. Глубокий, животный испуг, как будто мое, человеческое, живое прикосновение обожгло его, а не наоборот. Я только сейчас заметила, как он напрягся — весь, от кончиков пальцев до идеальной линии челюсти, будто застыл между желанием отпрянуть и чем-то ещё… более сложным. И тут до меня дошло. Я вторглась. Нагло. Без разрешения. В личное пространство хищника. Мгновенно отдернув руку, я отпрыгнула назад так резко, что плечом врезалась в стену. Захотелось сгореть заживо. Или провалиться сквозь землю. Или и то, и другое сразу. Но перед кем мне было стыдно? Перед ним? Перед собой? Не я ли десять минут назад рассуждала о том, что они — убийцы? Так какого черта?! Какого черта я завороженно смотрела на его лицо, словно в жизни не видела ничего прекраснее? Какого черта мои пальцы потянулись к нему, как будто в этом холодном мраморе было что-то, что стоило ощутить? Запоздалое понимание всей глубины моего идиотизма накрыло волной тошноты. Оно пришло в идеальной синхронизации с тем, как глаза Джаспера Хейла, которые только что были жидким золотом, потемнели, стали черными, как беззвездная ночь. Джаспера Хейла, который все ещё стоит со мной в одной комнате. Джаспера Хейла, который, мать вашу, даже если в голове это звучит бредово, а произносить и вовсе страшно — вампир. Тот, кто может убить меня быстрее, чем я успею понять, что уже мертва. Он это прекрасно знает. И теперь его глаза, черные-черные, смотрят на меня без тени прежней насмешки. Смотрят… оценивающе. — Кх-м. Блондин первым разорвал тишину, резко тряхнув головой, словно стряхивая оцепенение. Да, парень, не ты один в шоке. Но тебе хотя бы не грозит смерть от твоей же глупости. — Александра? Твою мать. Руки снова покрылись гусиной кожей, ладони стали липкими от испарины, а в горле застрял ком, мешающий дышать. Вот и все? Финал? «Александра, не желаете ли составить мне компанию на ужин?» — ирония ситуации была бы убийственно смешной, если бы не тот маленький нюанс, что главным блюдом в этом ужине была я. Я ведь так много не успела. Не закончила школу. Не поступила в Принстон. Не сказала отцу, что люблю его. Не… Я не хочу умирать! Мне только восемнадцать. По законам штатов я все еще несовершеннолетняя — ирония в том, что смерть плевать хотела на юридические тонкости. Но, черт возьми, если уж умирать в таком возрасте, то хотя бы не так. Не здесь. Не в доме местного шерифа. Не от рук вампира, чей брат встречается с его дочерью. Это уже не страшно. Это пошло. Как сюжет дешевой подростковой драмы, которую снимают на скорую руку для кабельного телевидения. Слова вырываются сами, прежде чем мозг успевает их отфильтровать и остановить: — Последнее желание? Истерический смешок вырвался из моей груди, резкий, нервный, почти визгливый. Джаспер смотрел на меня с таким неподдельным замешательством, что, будь обстоятельства другими, я бы, наверное, гордилась собой. Поздравляю, Алекс, тебе удалось «сломать» векового вампира. Это определенно достижение. — Что…? — Его голос впервые за все время звучит неуверенно. — Как на казни, — боги, закройте мне рот, пока я не сказала чего-то еще более дурацкого. — У осужденных же есть последнее желание. Вот и я решила спросить... Он медленно моргнул, словно его мозг, привыкший к войнам и крови, перезагружался, пытаясь осмыслить эту чистую бессмыслицу. И тогда его лицо озарила кривая улыбка. Но не та насмешливая гримаса, что была раньше. В ней было что-то другое, почти человеческое. Словно в тумане, я видела, как его губы дрогнули, а в глазах, которые снова стали золотистыми, вспыхнул странный огонек, не то насмешливый, не то почти что жалостливый. — Последнее желание? — Он наклонил голову, и прядь медовых волос упала ему на лоб. — Ну что ж… Можешь попросить, чтобы твою могилу украсили белыми розами. Или… Его пальцы скользнули по подбородку, точь-в-точь повторяя траекторию моего недавнего прикосновения, и что-то в этом жесте было настолько интимным и странным, что у меня перехватило дыхание. — Чтобы твой портрет написали не маслом, а акварелью. Говорят, так мертвецы выглядят живее. Я заморгала, пытаясь понять, серьезно ли он предлагает мне выбирать детали моих будущих похорон или просто изощренно издевается. Может, это такой специфический вампирский юмор? Или он действительно дает мне шанс? — Я не… — Или! — Он внезапно оживился, делая шаг вперёд, и в его движениях было что-то хищное, смертоносное. — Можешь попросить, чтобы я убил тебя быстро. Хотя, это уже не желание, а скорее рекомендация. Его ухмылка обнажила клыки, белые, идеальные и настолько острые, что, кажется, ими можно порезаться просто от взгляда. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Не специально, просто инстинкт прятал ее поглубже, подальше от этого взгляда. — Э-это шутка? — Ну, знаешь ли, когда на кону твоя жизнь, правила не главное, — он сделал шаг ближе, двигаясь с той змеиной грацией. — Может, хочешь, чтобы я прочитал тебе сказку на ночь? Ну знаешь: «Жила-была глупенькая девочка, которая решила потрогать вампира…» Я открыла рот, чтобы выдать что-то резкое, но в этот момент его выражение лица изменилось кардинально. Глаза почернели полностью, без единого намека на золото, став двумя бездонными, леденящими душу омутами. — А потом он её съел, — прошептал он, и его голос вдруг стал другим, низким, вибрирующим, словно исходящим не из горла, а из самой преисподней. Кожа натянулась над скулами, обнажая неестественно острые кости. На миг передо мной стояло не красивое лицо Джаспера Хейла, а маска чистой, первобытной хищности, вышедшей из самых темных сказок. Я вскрикнула и зажмурилась, мысленно начав отсчет последних секунд, ощущая, как в уголках глаз предательски скапливается влага, а губы предательски дрожат в унисон с коленками. Одна секунда. Сердце колотится так громко, что, кажется, его эхо доносится с другого конца Форкса. Две. В горле пересохло настолько, что язык прилип к нёбу, будто обожженный ледяным пламенем. Три. Где же удар? Где обещанная боль? Где долгожданный конец? Или это и есть изощренная пытка, последний подарок вампира своей жертве, растянутый ужас перед неизбежным? Но вместо острых клыков, впивающихся в шею, наступила тишина. Густая, давящая, разрываемая только моим прерывистым дыханием и его тихим, змеиным шипением, от которого по спине бегут противные мурашки. Я услышала глубокий, шумный вздох, и мой затуманенный страх ехидно поинтересовался, зачем вампиру вздыхать, если он не дышит. Затем послышались медленные, размеренные шаги. Он нарочно тянет время. Наслаждается моментом. Гребанный садист. Негромкий, предательский всхлип вырвался из груди, когда на мои плечи легли крепкие и абсолютно холодные руки. И вдруг… накатило спокойствие. Всепоглощающее, неестественное. Словно кто-то вылил на меня ведро ледяной воды, смыв панику. Это самое смирение? Или его дар? Белла как-то обмолвилась, что Джаспер умеет влиять на эмоции… Но тогда я не слушала, слишком занятая тем, чтобы просто не рухнуть без чувств. — Александра. Я дёргаюсь. Он произносит мое имя с легким, старомодным акцентом, растягивая первый слог, «Алехандра». И вдруг, сквозь парализующий ужас, до меня доходит абсурдная мысль, что он один из немногих, кто называет меня полным именем… Твою мать, о чём я вообще думаю? Где обещанные кадры пролетевшей жизни? Где свет в конце туннеля? Почему вместо этого мой мозг зациклился на фонетических особенностях произношения моего имени?! — Александра. Он зовёт снова, но я всё ещё не открываю глаза. Веки сомкнуты так плотно, что от напряжения начинают болеть глазные яблоки. Пальцы впились в шершавую поверхность стены, будто она может стать спасением. Единственное, что я ощущаю, это его ладони на плечах. Невесомые. Холодные. Как отполированные мраморные плиты. Скоро всё моё тело станет таким же холодным. Бескровным. Безжизненным. Но почему тогда мне так… спокойно?! Это он. Должно быть, он. Никто больше не способен так обманывать разум, заставляя принимать неминуемую гибель за умиротворение. Ясно одно: если это и есть конец, то чертовски странный. Я должна бояться. Должна кричать. Должна бороться до последнего. Но вместо этого… слышу его голос, который звучит так, словно ему действительно важно, услышу ли я его. — Александра. Не команда. Не угроза. А почти что просьба. Холодные пальцы касаются моего виска. Движение поразительно нежное, почти бережное. Они подхватывают выбившуюся прядь волос, заправляют ее за ухо, и по всему телу пробегает разряд, не страх и не отвращение, а что-то острое, почти болезненное. — Открой глаза. Голос твердеет. Сталь вместо шепота. Это уже приказ, которому я повинуюсь. Не потому что боюсь. Не потому что должна. А потому что не могу иначе. Веки поднимаются. Передо мной всё та же кривая улыбка, пряди медовых волос, почти касающиеся моих щёк. Слишком близко. Слишком… интимно. Со стороны наверняка подумали бы, что мы вот-вот поцелуемся. Последняя мысль настолько абсурдна, что я чуть не фыркаю прямо ему в лицо. — Успокоилась? Он изучает меня быстрым, пристальным взглядом, будто читает каждую эмоцию по микродвижениям лицевых мышц. Легко кивнув, скорее себе, чем мне, он отступает. Нет. Не отступает. Джаспер уже стоит у противоположной стены, около приоткрытого окна, в трёх метрах от меня, не шелохнувшись. Он просто… оказался там, быстрее, чем я успела моргнуть. — А теперь, если ты позволишь, я не собирался тебя убивать… Облегчённо выдыхаю, шмыгаю носом, по-детски стыдясь своих слез, но расслабляться, кажется, еще рано. Потому что Джаспер произносит фразу, от которой кровь снова стынет в жилах: — Если ты предупредишь, когда вновь появится желание изучить мои шрамы. Это же шутка, да? Что он… Что мы… Нет. Нет никаких «мы». Он — вампир. Я — еда. И всё. Таков естественный порядок вещей. Но тогда почему его улыбка стала чуть шире? Почему в этих золотых глазах мелькает что-то… почти человеческое, уязвимое? И почему, чёрт возьми, я до сих пор жива и стою здесь, размышляя о нюансах его мимики? Я продолжала стоять, прижавшись к стене, будто надеясь, что она поглотит меня целиком. Камень был холодным и шершавым под пальцами, единственная твердая точка опоры в этом безумном мире, где древние кровопийцы ходят среди людей, притворяясь обычными студентами. Стена, конечно, не спасет. Но пока я чувствую ее под спиной, могу хотя бы притворяться, что между мной и ним есть какая-то физическая преграда. Рука все еще дрожала. Кончики пальцев горели ледяным ожогом, оставшимся от прикосновения к его коже, парадоксальное сочетание холода и жжения. Как будто я дотронулась до морозного металла голой кожей. Джаспер Хейл. Не просто симпатичный парень из соседнего дома. Вампир. Хищник. Убийца. А я… я только что провела пальцами по его челюсти, как будто он был мраморной статуей в музее, а не живым, если это слово тут применимо, воплощением ночного кошмара. Как будто он просто экспонат, а не существо, способное разорвать меня на части быстрее, чем я успею вскрикнуть. Он замер у окна, и на мгновение солнечный свет, снова озолотивший его профиль, сделал его почти ангельским, сошедшим с церковной фрески. Но это впечатление длилось ровно до той секунды, как он шагнул вглубь комнаты. В его взгляде сейчас не было голода, по крайней мере, не того животного, примитивного желания, о котором я читала в книгах. Было что-то другое, более сложное. Удивление? Раздражение? Или… мне это только показалось? Может, это просто еще одна хитрая уловка, чтобы заманить доверчивую добычу в ловушку, сыграть на любопытстве, которое, как известно, сгубило не одну кошку? — Ты… — Его голос, обычно спокойный, теперь звучал слегка надтреснуто. — Ты вообще понимаешь, на что только что решилась? Каков был твой план? Я сглотнула комок, чувствуя, как сердце колотится где-то в основании горла, угрожая выпрыгнуть и запятнать своим смертельным ритмом его идеальную рубашку. Разве нормальные, адекватные люди так поступают? Прикасаются к хищникам, как к диковинным экспонатам? Даже в зоопарке за решеткой никто не сует руку в клетку к тигру просто из праздного любопытства! — Нет, — выдохнула я, и это была чистая правда. Никакого плана. Только слепой, идиотский импульс. Хейл резко рассмеялся, если это можно было назвать смехом. Звук был коротким, беззвучным, больше похожим на резкий выдох воздуха, которого у него в легких, если верить логике, и не должно было быть. Я нахмурилась, чувствуя, как по щекам разливается краска обиды. — Моя глупость так тебя веселит? — Нет, — его лицо снова стало непроницаемой маской, но в черных глазах все еще плескалась какая-то странная тень. — Но ты первая, кто не соврал мне в лицо, боясь, что я почувствую. Обычно люди в твоей ситуации либо кричат, либо молят о пощаде, либо придумывают какие-то нелепые оправдания. — А что я должна была сказать? — Пальцы с такой силой впились в ладони, что ногти оставили на коже красные полумесяцы. — «Ой, извини, просто хотела проверить, настоящий ли ты монстр»? Его губы дрогнули. Не была улыбка, скорее что-то нервное, сдержанное, тень эмоции, которую он не позволил себе проявить полностью. — Знаешь, — произнес он задумчиво. — Звучало бы куда лучше, чем молчаливое оцепенение. По крайней мере, оригинально. Он что, наслаждается этим? Получает садистское удовольствие от моей паники? Или… или ему в самом деле интересно, что творится у меня в голове? Но зачем вампиру мнение своей потенциальной жертвы? Разве что для того, чтобы лучше понять механизм страха, чтобы следующая охота стала еще утонченнее, еще изощреннее… — Я не оцепенела. Я… Он сделал шаг вперёд, плавный, беззвучный, как тень, скользящая по полу. Я инстинктивно отпрянула, спина больно ударилась о выступ стены, но я почти не почувствовала боли, лишь ледяной ужас, сжимающий горло. Какого... ? Снова его дар? Он специально играет с моими эмоциями?! — Не надо. — Я не собираюсь тебя кусать, — в его голосе прозвучала лёгкая досада, словно он устал повторять очевидное. — Если бы хотел — ты бы уже истекала кровью. Я фыркнула, и звук вышел нервным, почти истеричным. — Невероятно успокаивающе. Прямо дышится легче. — Правдиво, — парировал он безразлично. Тишина повисла между нами, тяжёлая и неловкая. Даже мое дыхание казалось сейчас неприлично громким. Я сглотнула. Не дыши. Не двигайся. Не привлекай внимания. Может, он забудет, что ты здесь. Но он не забыл. Он стоял, не моргая, и его тёмные глаза, казалось, видели меня насквозь — до самых дрожащих коленей, до бешено стучащего сердца. — Я… — Мой голос предательски дрогнул, выдавая весь страх, который я так отчаянно пыталась скрыть, прекрасно понимая всю тщетность этих усилий. — Я не хочу ехать с тобой. Его брови чуть приподнялись, на идеально гладком лбе наметилась легкая складка. Удивление? Или затаенное раздражение? — Почему? — О, не знаю, — я закусила губу до крови, и медный привкус разлился по языку. — Может, потому что ты, внезапно, вампир? Джаспер на секунду замер, превратившись в статую из мрамора и ночи, а затем так же медленно приблизился. — И что это меняет? — Всё! — я вжалась в стену сильнее, безумно надеясь, что смогу раствориться в штукатурке, стать частью этого проклятого дома, лишь бы не видеть этот пронизывающий взгляд. — Ты питаешься кровью. Это как минимум настораживает. — Животной, — поправил он мягко, но его глаза в тот же миг потемнели еще сильнее. И я видела этот взгляд раньше. Не в книгах. Не в фильмах. А в своих самых страшных кошмарах, тех, что заставляют просыпаться среди ночи с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, и с беззвучным криком, застрявшим в пересохшем горле. И всё же… Почему? Почему он до сих пор не напал? Почему его клыки, острые и идеальные, не впиваются в мою кожу? Почему я всё ещё чувствую бешеное биение собственного сердца, а не холод его зубов на своей шее? Почему он просто стоит там, изучая меня с таким видом, с каким учёный разглядывает редкий, странный вид бабочки перед тем, как аккуратно вонзить в нее булавку? Может быть, я уже мертва, и это лишь предсмертные видения? Мой мозг, такой изобретательный в своем отчаянии, пытается смягчить ужас последних мгновений, подсовывая вот эту нелепую пародию на реальность. Может, это всё один большой, страшный сон, из которого я не могу проснуться, как ни стараюсь? Или… или я окончательно сошла с ума? Может, я уже давно лежу в уютной палате с мягкими стенами, бормоча себе под нос бессвязные истории о вампирах, а санитары лишь качают головами, готовя очередную порцию успокоительного? Но холод стены за спиной был слишком резким, слишком конкретным. Дрожь в коленях, слишком настоящей. Всё было слишком реальным, чтобы быть вымыслом. — Пока не сорвёшься, — выдавила я, и мои губы странно дрогнули. Я даже не поняла, была ли это попытка кривой улыбки или предвестник настоящей истерики. — Ты боишься, — констатировал он. — Да, — признала я, и это «да» прозвучало хрипло, будто кто-то сжал мне горло. А какая, в сущности, разница, признаюсь я или нет? Он и так всё чувствует. Он, наверное, чувствует даже то, как кровь стучит в моих висках, как адреналин разливается по телу, как я… — Но всё равно прикоснулась ко мне. — Это… я не… — Слова застряли в горле, запутавшись в паутине страха и чего-то еще, чего-то, что я не решалась назвать даже в самых потаенных мыслях. Вампир наклонил голову, сделав странный, почти птичий жест, и прядь медовых волос упала ему на лоб. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, на мгновение золотил ее, и я невольно задумалась: а пахнут ли они чем-то, эти волосы? Или вампиры лишены даже этого, самых обычных человеческих запахов? — Любопытство? — В его голосе прозвучала странная нота. Это была не насмешка, а что-то другое. Что-то, что заставило моё сердце сделать нелепый, непрошенный кульбит в груди. Я не ответила. Что я могла сказать? «Да»? «Нет»? «Я не знаю»? «Я не понимаю, почему сделала это, меня будто что-то потянуло»? Все эти ответы звучали одинаково глупо. Джаспер глубоко вздохнул, издав странный, противоестественный звук для того, кто не нуждается в дыхании. И вдруг его лицо, обычно представлявшее собой идеальную маску, исказилось, на нем появилась усталость. Не та мимолетная усталость от бессонной ночи, а такая, будто он несет на своих плечах тяжелый груз, и этот груз вот-вот его раздавит. — Я не убью тебя, Александра. Почему-то именно это, не сами слова, а это странное, почти нежное произношение, заставило что-то дрогнуть внутри меня. Ненадолго. Всего на одно короткое мгновение. Но его хватило, чтобы мое дыхание выровнялось, перестав быть поверхностным и рваным, а пальцы разжались, оставив на ладонях лишь бледные следы от ногтей. — Как я могу в этом быть уверена? Блондин задумался. Не на секунду, а на целую вечность. Время в комнате будто застыло, сгустилось, пока я наблюдала, как тусклый свет из окна играет в его неподвижных, медых прядях. Затем медленно, как будто боясь спугнуть, он поднял руку. Я замерла, следя за каждым движением его пальцев. Они скользнули по его шее, где узор шрамов был особенно густым. Казалось, будто кто-то методично пытался разорвать его на части и едва не преуспел. — Видишь это? — Голос звучал глухо, будто доносился сквозь толщу лет. — Каждый шрам нанесен другим вампиром. Я знаю, каково это, быть добычей. И больше не стану тем, кого ненавижу. Сердце застучало с новой силой. Но теперь не только от страха. От чего-то другого. От щемящего понимания. От ужасающей близости этого признания. — Почему у тебя их так много? — Вопрос вырвался сам собой, прежде чем мозг успел его отфильтровать и остановить. Глупо. Опасно. Но я не могла не спросить. Его глаза сузились и на мгновение в их черноте вспыхнули и погасли золотистые искры. Он выглядел… удивлённым? Задетым? Или, что было страшнее, искренне заинтересованным? — Ты действительно хочешь это знать? — Голос обрёл новую, зловещую глубину. Это было не просто предостережение, это был шепот самой тьмы, нашептывающий путнику, чтобы он развернулся и бежал, пока не стало слишком поздно. — Да, — я кивнула, и в этот момент с ужасной ясностью осознала, что это не была ложная храбрость или истерика. Мне в самом деле отчаянно хотелось знать. Хотелось разгадать загадку, что стояла передо мной, это существо из плоти, льда и вековой боли, с глазами как врата в преисподнюю и руками, что лишь мгновение назад могли оборвать мою жизнь. Даже если этот ответ станет последним, что я услышу. Блондин замер. Совершенно. Он не дышал, не моргал, даже пряди его волос застыли в идеальной неподвижности, будто сама реальность затаила дыхание в ожидании его слов. В этот миг он казался не человеком и не монстром, а чем-то третьим. Скульптурой, высеченной из мрака и отблесков далеких звезд, слишком совершенной для творения природы и слишком живой для творения человеческих рук. — Не все вампиры разделяют… сдержанность моей семьи. — А ты? — Вопрос так и повис в воздухе, тонкий, как паутина, и дрожащий, как последний лист на осеннем ветру. Джаспер медленно закрыл глаза, этот странный, бесполезный для него жест уставшего человека. Когда веки вновь поднялись, в его взгляде было что-то новое, не золото и не тьма, а нечто среднее, подобное закату на краю вечности. Затем он улыбнулся, беззвучно, лишь уголками губ, и вдруг показался мне невероятно, немыслимо старым. Древним, как утес, помнящий первые дожди. — Я не всегда был таким, каким ты видишь меня сейчас. Эти слова висели между нами, словно окровавленное знамя, развевающееся над полем давно проигранной битвы. — Почему ты не… — Запнулась, внезапно с ужасом осознав чудовищную бестактность своего вопроса. Как можно спрашивать о смерти того, кто уже мертв? — Не умер? — Он резко перебил меня, и в его голосе, впервые за весь этот сумасшедший разговор, прозвучала настоящая, отточенная веками сталь. Не злость, а холодная, беспощадная решимость. — Потому что я выжил. А те, кто оставил на мне эти отметины, нет. Я замерла, парализованная не страхом, а осознанием. Он не просто сбежал. Он не просто выжил. Он уничтожил их. Убил тех, кто пытался его уничтожить. Стёр с лица земли тех, кто хотел стереть его. И теперь эти шрамы были не свидетельствами слабости, а безмолвными трофеями беспощадного воина. — Теперь тебе страшно? В его вопросе я услышала странную смесь: насмешку старика, умудрённого веками, над ребёнком, и в то же время искренний, почти болезненный интерес. Как будто мой ответ действительно что-то значил. Как будто его вечность вдруг зависела от этого одного слова. — Я и до этого боялась, — губы сами собой искривились в чём-то среднем между улыбкой и гримасой ужаса. Потому что это была не вся правда, а лишь ее удобная часть. Страх, конечно же, никуда не делся. Дрожь в коленях, ледяные пальцы, противный ком в горле, все эти верные спутники паники оставались при мне. Но теперь к старому, доброму, знакомому страху примешалось нечто новое. Что-то острое, щекочущее нервы. Что-то по-настоящему опасное и оттого невероятно живое. Он рассмеялся. По-настоящему. Впервые за весь этот сумасшедший диалог его смех не был ни тихой издевкой, ни приглушенной угрозой. Он звучал почти по-человечески, если не принимать во внимание, как он эхом отражался от стен, будто в пустой каменной гробнице, слишком громкий и резонирующий для обычных человеческих легких. Низкий, с легкой хрипотцой, и неожиданно… теплый. — Ну хоть честность у тебя не отнять, — в его глазах, на мгновение снова ставших золотыми, мелькнуло что-то похожее на одобрение. Словно я невольно прошла какой-то важный тест, о существовании которого даже не подозревала, и неожиданно для себя получила зачет. Этот смех смягчил что-то в воздухе, сделал его менее густым и опасным. Или это опять его проклятый дар играл моими чувствами? Чёрт, я уже перестала понимать, где заканчивается его манипуляция и начинаются мои собственные, внезапно проснувшиеся, инстинкты. — Честность? — Фыркнула, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это единственное, что у меня осталось, когда рядом тот, кто может услышать ложь по пульсу. Он сделал шаг вперёд. Теперь между нами не было и метра. Его холодок окутывал меня, как невидимая аура. — Ошибаешься. Ложь я чувствую раньше, чем она рождается в мыслях, — его губы изогнулись в улыбке, и я увидела краешек безупречного клыка. Он заметил мой взгляд и медленно, словно демонстрируя оружие, провёл кончиком языка по острию. — Не бойся. Они не для тебя. — Очень обнадёживающе, — выдавила, не отводя взгляда от его зубов. — А для кого же тогда? Для особо упрямых оленей? — Для тех, кто не смог принять наше… мирное предложение, — его голос потерял всякую игривость, став плоским и холодным, как лезвие. — В нашем мире не все готовы к перемирию. Некоторых нельзя отпустить живыми. Это вопрос выживания. Я замолчала, осознавая весь ужас, стоящий за этими словами. Он говорил о других вампирах. О войнах, о которых я могла только догадываться. — И много таких… несогласных? — Спросила, почти не думая. Джаспер внимательно посмотрел на меня, его золотые глаза снова стали изучающими. — Достаточно, чтобы шрамы оставались свежими даже спустя десятилетия. Память у нашей плоти другая. В его голосе снова прозвучала та самая усталость, тяжесть бесконечной войны. И в этот момент он снова показался не монстром, а солдатом. Очень старым и очень уставшим солдатом. — И ты никогда не… ошибаешься? — Прошептала я. — Никогда не хочешь просто… перестать? — Желание «перестать» — роскошь, которую я не могу себе позволить. Ошибка — это не просто чья-то смерть. Это конец для всех, кого я пытаюсь защитить. Для Беллы. Для Элис. — Он сделал крошечную паузу, его взгляд стал тяжелее. — Для тебя. От его слов у меня перехватило дыхание. Он сказал «для тебя» так же естественно, как если бы я уже была частью этого хрупкого мира. — Я… я не часть вашего стада. Я вообще посторонний человек. — Ещё нет, — тихо согласился он. — Но ты уже в курсе наших дел. А в нашем мире знать слишком много, значит быть вовлечённым без права выхода. Нравится тебе это или нет, — его голос снова приобрёл лёгкие, почти язвительные нотки. — Теперь ты боишься не только меня, но и всего нашего мира, верно? Я задумалась на секунду, глядя в его бесконечно усталые глаза. — Да, — призналась я. — Но теперь я понимаю, что бояться нужно не только вас. А ещë и тех, из-за кого у вас появляются новые шрамы. Они, кажется, куда страшнее. На его губах снова появилась та самая усталая улыбка. — Значит, урок усвоен. Можешь считать это своим первым введением в вампирскую политику. — А будет второе? Джаспер замер, его рука медленно поднялась, давая мне время отпрянуть... но я застыла, завороженная. Холодные пальцы скользнули по моей щеке к виску, туда, где пульс выбивал отчаянный барабанный бой. Прикосновение было таким же ледяным, как и всё его существо, но от него по коже разливалось жжение. — Это та часть, где ты должна начать кричать, — его губы были так близко, что шепот казался прикосновением. — Это та часть, где ты должен был уже давно меня убить, — я почувствовала, как губы сами складываются в кривую ухмылку. Видимо, истерика никуда не делась, она просто приняла новую, причудливую форму. Его лоб почти касался моего. Брови медленно поползли вверх. В глазах, этих бездонных колодцах, куда я уже боялась смотреть, мелькнуло неподдельное изумление. Казалось, я сказала нечто настолько же неожиданное, как если бы олень вдруг развернулся и потребовал у охотника предъявить лицензию. — Должен? — Блондин повторил мое слово, растягивая его, словно пробуя на вкус. Оно звучало на его языке странно, почти кощунственно. — Интересная точка зрения. А кто, прости, установил эти правила? Ты? — Не я, а логика! — Голос дрогнул, но не от страха, а от нахлынувшего возмущения. — Ты — могущественный хищник. Я — хрупкое, временное существо, чья жизнь короче твоего одного вдоха. Сценарий, в общем-то, предсказуемый. А ты ведешь себя так, будто мы… флиртуем. Последнее слово повисло в воздухе, такое неуместное и дурацкое, что мне тут же захотелось его обратно. Но было поздно. Джаспер откинул голову и снова рассмеялся. — Если бы я флиртовал с тобой, ты бы об этом не сомневалась ни секунды. От этих слов кровь бросилась мне в щеки. Глупо. По-детски глупо краснеть перед существом, которое, вероятно, помнит еще Наполеона. — Тогда что это? — Я распахнула руки, указывая на весь абсурд нашей ситуации: он, холодный и прекрасный, я, прижатая к стене, с пульсом, выскакивающим из груди. — Просветительская беседа о нравах нежити? — Возможно, — он выпрямился, и внезапно дистанция между нами снова стала ощутимой. Холод вернулся, но теперь он был другого свойства. — Второго урока не будет, — продолжил он тихо. — Потому что чем дальше ты будешь погружаться в наш мир, тем меньше у тебя будет шансов из него выбраться. И вдруг резко, болезненно ясно, до меня дошло. Он был опасен не потому, что вампир. Он был опасен потому, что в нём осталось слишком много человека. Слишком много воспоминаний, которые не стёрлись за десятилетия бессмертия. Слишком много боли, которая не притупилась, а лишь обросла новыми слоями, как старая рана, никогда не заживающая до конца. Слишком много того, что когда-то билось, дышало, любило... Именно это делало его страшнее любого монстра. Потому что монстр — это просто. Он убивает, потому что такова его природа. В этом нет выбора, а значит, и трагедии. А человек... Человек убивает по тысяче других, сложных причин. Из мести. Из страха. Ради защиты. Ради любви. И когда существо перед тобой не просто хищник, а тот, кто помнит, каково это — быть слабым, быть уязвимым, быть жертвой... вот тогда по-настоящему страшно. Потому что он знает, как это — чувствовать. И всё равно сознательно выбирает быть тем, кем он стал.