Изящные беседы за тонкими стенами

В одиннадцать вечера Юпитер привозит господина к «Зверинцу», требовательно протягивает ладонь, и Бонифаций вкладывает карманные часы — слуга указывает на цифру II: именно столько будет продолжаться ваш визит, не раньше и не позже. Рассчитывайте время с учётом этого. Бонифаций проверяет пластырь под длинной перчаткой. Каждый раз, когда доводится надолго выходить из дома, он клеит ближе к локтю охранные руны, чтобы мимолётные вспышки тоски и сожалений не затронули окружающих ханари… частично глушит и все остальные эмоции, конечно. Некоторые находят это очень интригующим: ах, доктор Аггот, не поддаётся болезни… как хорошо, что с нами не случилось ничего подобного! Он вырастает на пороге заведения, как существо из мира ночных кошмаров, как демоническое видение. Хозяйка Танте Хелен сдержанно, но непритворно рада, когда редкий гость кланяется — кланяться приходится весьма глубоко, с его-то ростом — поцеловать воздух над её запястьем. — Бонифаций, что за приятнейшая неожиданность, — оживлённо говорит ему госпожа Танте. — Видеть вас одно удовольствие, даже учитывая возможные вспышки зависти к тому, как вам идёт чёрный бархат и душераздирающая меланхолия. И это вы ещё выбрались в ремиссию? В такую погоду? — Никаких волевых усилий не жалко ради возможности видеть вас среди самого пёстрого общества, — чуть льстит ей Бонифаций, но это преимущественно честное мнение. Квартира Танте Хелен уже поглотила три соседних и похожа на лабиринт из растений в кадках и разнотканных драпировок; эта весёлая вдова (три мёртвых законных партнёра) собирает вечера и салоны, покровительствует искусствам не столько деньгами, сколько тем, что искусна в лести и создании пикантных ситуаций, — и Бонифацию приятно быть тому свидетелем. По крайней мере, в те моменты, когда удаётся почувствовать нечто кроме беспочвенных сожалений. Когда часы приветствия заканчиваются и двери для новых посетителей закрыты, через коридоры и альковы вплывает Танте и объявляет начало вечера. Сразу по комнатам раздаётся тихая музыка рояля, в неё вплетается мерный, мягкий, с затаённым трепетом голос рассказчика: — Облачена в тончайшую порфиру с длинным шлейфом и золотою бахромой. Пояс у неё из яшмы. Держит в руке, укрытой узорным рукавом, скипетр нефрита белого… В главной комнате начинают читать новую главу порнографического романа — «Госпожа и её собачка», несколько заурядный по мнению Бонифация — а по ходу повествования среди нарядно одетой публики появляются они: закутанные в серебристую парчу «амадины» и «соколы» в сером бархате — словом, те гости, которые сегодня носят маски, заявляют о готовности быть ведущими или ведомыми. Бонифаций предпочёл не выбирать, остаться собой, — как будто его рост и эффектную внешность возможно скрыть за маской… И ведь он мало подвержен желанием тела, пришёл напомнить себе, что мир не ограничен одной меланхолией, ощутить чужие чувства, вспомнить то, что вечно исчезает в мутнеющем разуме. В главной комнате возведена настоящая сцена, действие на ней дословно повторяет то, о чём читается в сегодняшней главе: трое влюблённых, двое преклоняют колени, их сладкозвучные колокольчики вдоль внутренней стороны бёдра истекают смазкой, косы подчиняющихся героев сплетены в одну, они тянутся языками к подъёму стопы третьего, но капризный господин не вполне доволен, свеча в прихотливой руке безжалостно капает воском на беззащитные спины и ягодицы. Вблизи сцены не стоит ни одного зрителя — наблюдать положено издалека, с балкончиков и альковов, расстояние выверено так, чтобы каждый ханари улавливал только дразнящие отголоски возбуждений актеров — а удовлетворять желания положено с другими гостями. Это же не простецкая оргия, это культурное мероприятие! Представление с участием зрителей, если позволите. Бонифаций согласился на партию в вист — конечно же, карты из нераспечатанной колоды украшены изящными акварелями с обнажёнными телами, а проигравший отдаёт победителю предмет одежды. Их стол окружает вечно сменяющееся сборище любопытных гостей — они хихикают, перешёптываются и пытаются давать подсказки — а иногда хотят невзначай коснуться плеч, локтей, перчаток игроков. Партнёр по картам смутно знаком даже под маской сокола — отдельные слова с йорунским акцентом, причудливо заплетённая коса заколота у края лба. — Вы сегодня кажетесь даже душевным, мессир Аггот, — с лёгкой насмешкой замечает соперник, когда у обоих остаётся мало карт и игра становится несколько напряжённой. От разгорающегося возбуждения голос ханари под маской особенно низок и гортанен. — Ни одного упоминания медицинских терминов за двадцать минут? Неужели что-то привлекло ваш интерес? Наверное, он имеет в виду особенно бесцеремонную «амадину», которая за время игры успела усесться рядом на пол, положить Бонифацию подбородок чуть выше колена — на её несчастье, через два слоя юбок это едва ли чувствуется. — Всего лишь держу в уме, что с вами можно обсудить не так уж много вещей, мессир-сокол, — отвечает Аггот таким тоном, будто знает личность под маской. По имени, может, и не вспомнит, но этот рисунок эмоций Бонифацию кажется знакомым. Густые оттенки, никаких полутонов: азарт, злорадство, желание и раздражение… да, насыщенно, да, цветасто, но наблюдать это вовсе не так увлекательно. Как абстрактная картина в интерьере, два раза не захочется посмотреть… — Это была интересная игра, — произнёс Аггот вежливую формулу таким голосом, который свидетельствует об обратном. Мессир-сокол неприкрыто доволен, но Бонифаций не ощущает эту радость как приятную. Странным образом его эмпатию больше привлекают смешанные чувства амадины на его бедре, словно в покрытой маской и вуалью голове созревает некое решение. — Примите соболезнования в связи с крайне неудачным раскладом, доктор Аггот, — говорит противник, нарочно передразнивая манеру врачей сообщать о неутешительном диагнозе. — Итак, что же вы хотите мне отдать? Или, может, лучше выбрать мне, на правах победителя? — Я предпочту полюбоваться на милосердие победившего, — говорит Аггот и медленно встаёт из-за стола. — Ведь выбор ваш небогат, на мне не так много предметов одежды. Минуту назад его длинные ноги с трудом умещались под невысоким столом, о них спотыкались проходящие мимо. Теперь Бонифаций встаёт во весь рост, два с половиной метра и высокие каблуки, во всю строгость и изломанность линий платья — переливчатый, двух чёрных оттенков бархат на каждое движение то облегает, то скрывает плотными складками гибкое змеиное тело. И правда, на нём нет ничего лишнего: ни накидки, ни украшений, ни даже пояса. Вместо них Бонифаций привык чувствовать восхищённые взгляды, носить их на себе как единственное призрачное украшение. А если он снимет платье, это будет не столько косвенным нарушением правил, сколько вычурным, эксцентричным жестом… даже без основного предмета одежды никто не сможет и пальцем тронуть Бонифация без согласия. — Я не буду просить многого, — следом встаёт мессир-сокол. — Отдайте мне лишь перчатки, и я буду более чем доволен. Его самодовольство, чувство триумфа похоже на пережаренную утку: настоянное, жирное желание заставить Бонифация чувствовать себя уязвимым, подверженным нечистоте… здесь все знают, как эодейские хирурги трепетно оберегают свои руки. Даже вечерние перчатки их не атласные, не сатиновые — из замши, шагрени, воловьей кожи, лишь бы не повредить чуткие, несущие спасение ладони. По небольшому сборищу гостей прошёл заинтересованный шёпот. Аггот чуть закатил глаза, призывая оценить нелепость требования, и только собрался предложить мессиру передумать, как из-за спины с задорным перезвоном украшений выпорхнула давешняя амадина — в два раза ниже самого Бонифация, полупрозрачные перламутровые одежды не поспевают за стремительным движением, едва ли скрывают от взглядов худощавое тело под собой. — Меня не устраивает столь нелепое требование! — выкрикнула амадина так звонко, что на секунду прервалось чтение и замерли актёры на частично забытой сцене. Поскольку костюмы амадин не предполагают такую дань этикету как перчатки, незваная защитница порывисто стянула с себя головной убор, высокую корону с височными кольцами и вуалью, швырнула её прямо в лицо мессиру-соколу — звук вышел приглушённый, но не услышать трудно. — Довольствуйтесь этим! Хотя логически ничего нелепого в требовании не было, настроения всех присутствующих качнулись, из умеренно заинтересованных смешались в недоумение, страх, восхищение, пылкое согласие — и гнев, и тёмную решительность мессира-сокола. В одно мгновение напряжённая тишина разразилась разрозненными репликами: вопросы, предложения помириться, позовите хозяйку — а господин в маске кинул на пол головной убор и потянул было перчатку с собственной руки… — Это лишнее, — тихо, с нажимом произнёс Аггот, как обычно увещевал детей дома. Работало и на ложных взрослых, оба нарушителя порядка так и застыли. — Мессир-амадина, вы пытаетесь заступиться за того, кто не нуждается в защите. Мессир-сокол, вам лучше не узнавать имени того, кого хотите вызвать на дуэль… — Дуэли запрещены в «Зверинце»! — возмутилась и запоздало испугалась амадина. — …потому что поражение будет стоить вам земной жизни, а победа — политической, — закончил Бонифаций. Опять все притихли, в этот раз растерянно: все пытались высмотреть под масками какие-то признаки известных лиц. В наступившей тишине Аггот тактично подвинул в сторону белую фигурку, стянул со своей руки — с той, на которой не было подавляющих пластырей — стянул с левой руки длинную чёрную перчатку и завязал господину-соколу на манер шейного платка. — С вашей стороны будет разумно довольствоваться малым и тем разрешить ситуацию, — сказал как будто примирительно, но вместе с тем достаточно громко, чтобы общее настроение стало давить. Даже если этот ханари не так искусен в эмпатии как сам Аггот, давлением толпы невозможно пренебрегать. И правда — проблемный гость поспешно удалился, музыка и чтения потекли плавно, спокойно, а после прерванного конфликта во все разговоры добавилось некоторое оживление… Аггот достал карманные часы, взглянул на тонкие стрелки и прикрыл глаза: прошло всего полтора часа, настроения окружающих сменились столько раз, отчего такая скука? — Как вы узнали, кто я? — высунулась позабытая амадина из-за его локтя, как будто невзначай прижалась грудью спине Аггота — весьма прямолинейный жест. — Только совершенный слепой не заметил бы, — расплывчато отозвался Бонифаций, хотя не имел ни малейшей заинтересованности узнавать, кто же там. О, если Танте Хелен пригласила такое несдержанное и диковатое существо за закрытые двери «Зверинца», конечно, оно полезно деньгами, влиянием и громким именем… но вам ещё рано об этом знать. — Вы весьма умно попытались втянуть меня в новое обязательство, — холодно произносит Аггот, но амадина лишь ярче сияет лицом и эмоциями от такого. — Полагаю, с моей стороны будет жестоко проигнорировать трогательную попытку защиты… даже если это могло обернуться для вас неприятными последствиями. — Мне давно уже грезится получить от вас удовлетворение, — соглашается легкомысленный собеседник. — И я даже не хочу от вас касания незащищённой кожи… разве что это будет моя кожа под кончиком вашего хлыста. — Тогда разрешите провести вас к клеткам, — чуть вздыхает Бонифаций, но не позволяет мимолётному партнёру даже ухватиться за запястье затянутой в замшу руки. — Полагаю, вы уже знаете, что вам не удастся ощутить ни телесное, ни чувственное желание с моей стороны? — Именно! — с величайшим энтузиазмом откликается амадина. — Разве можно не трепетать от подобного? «Это весьма обычно», — думает Аггот и подавляет желание снова взглянуть на часы. Трудно ожидать чего-то возвышенного от ханари в «Зверинце»: все они хотят холодное элегантное тело и приходят в восторг при виде отстранённого поведения. С помощью печатей и магии Бонифаций превратил повреждение собственной души в диковину, в часть очарования — ах, доктор Аггот, ваши эмоции как книга на незнакомом языке, ваша многолетняя депрессия как коктейль с горькими травами… Они идут через коридорчики и группки гостей к бумажным кабинетам. Бонифаций чуть горбится, чтобы войти в белую подвесную клетку: когда в ней закрываешь тонкую дверь, простой и надёжный механизм начинает сматывать цепь на крыше конструкции, и небольшая комната поднимается к потолку, видная всем и никому не доступная. Только звуки и тени-силуэты на стенах будут дразнить случайных прохожих. — «Трепетать под кончиком хлыста», — цитирует Аггот недавние слова амадины, небрежно изображает обнажённой рукой жест, будто кот роняет лапой вазу. — Надеюсь, вы сами примете подобающий вашим желаниям облик. Амадина с готовностью повинуется — о, радость не думать! — распускает шнуровку серебристого платья, становится на четвереньки, открывая едва тронутую загаром спину и округлые ягодицы — нижних юбок и белья под её костюмом не предусматривается. Даже маска не скрывает выступившей краски на лице, а румянец разливается по шее и плечам. Бонифаций чуть ли не вздыхает, чувствуя себя ведьмой из сказки — стареющей, подверженной зависти к юной героине. Подцепляет со стола гроздь винограда, после некоторых раздумий срывает несколько спелых ягод, жестом подзывает амадину приблизиться. Он знает, как гипнотизирует вид его ныне обнажённой руки: смуглое запястье, белая ладонь, идеальной формы ногти. Он дразнит амадину, предлагая есть ягоды с этой крупной ладони — но стоит ей потянуться, отдёргивает руку, заставляет пташку подпрыгивать на коленях, прежде чем уронить в горячий рот сочную виноградину. — Допустимы ли вам следы на коже? — буднично спрашивает. — Я бы даже выразился, сладостны, — отвечает амадина весьма воодушевлённо. Бонифаций чуть качает головой, но принимает этот ответ. — Прежде всякого продолжения я дам вам ограничивающее слово. Произнесите его, если боль перестанет приносить желанное удовольствие, — предупреждает партнёра Бонифаций. — Пускай будет «шафран». Скажите его вслух. — Шафран, — послушно повторяет амадина и получает похвалу-ягоду: ей позволено мазнуть раскрасневшимися, суховатыми губами над костяшками своих пальцев. Выносливость у амадины не впечатляет: довольно скоро её дыхание неровно, грудь ходит вверх-вниз. Бонифаций считает, что это достаточно её разогрело; на последнюю ягоду заставляет амадину забраться себе на ноги, прижаться животом ниже своих колен. Это тело молодое, полное изгибов и приятных округлостей, тепла и желания, надежд и предвкушений — видят все логические построения, оно больше достойно поклонения и нежности… но владелец тела весьма прямолинейно потребовал прямо противоположного. — Начнём с простого, — тоном университетского преподавателя произнёс Бонифаций и обыденным жестом призвал шесть призрачных копий собственных рук, по три с двух сторон распластанного по чёрному подолу тела. Он это делал на многих операциях: делил подскальпелевые тела на участки и каждому назначал по одной из таких рук. Обычно активно работали только три одновременно, но лишь потому, что них требовалась мелкая моторика. В нынешней ситуации ничего сложного от этим копиям не предстоит. Он дал амадине ощутить их всё: сначала по очереди, по часовой стрелке, верхняя правая рука очерчивает свою зону ответственности — правую лопатку, средняя — правую ягодицу, нижняя — часть бедра… на каждое из этих прикосновений амадина дёргается в ожидании первого удара, и неуверенно ёрзает, когда ничего подобного не происходит. — Вам разрешено издавать звуки, — говорит Бонифаций, и все руки одновременно касаются разогретой кожи, одновременно очерчивают зоны интереса: выступающие косточки, россыпи родинок, трогательное родимое пятно на средней ягодичной мышце — словно метка на студенческом манекене, на котором учатся делать внутримышечные инъекции. На этот невус пятно и пришёлся первый удар — совсем лёгкий, скользящий, раскрытой призрачной ладонью, и амадина вынесла его без звука и дрожи — чужое чувство радости и гордости коснулось висков. «О, светлые летние дети», — подумал Бонифаций и ударил в то же место несколько сильнее. Амадина зашипела и дёрнулась, но продолжала молчать. Дальнейшее действие можно описать алгоритмически: пока копии рук чередуют слабые удары с сильными (по спине и пояснице — скользящие и звонкие, по ягодицам — посильнее), пока амадина теряет самообладание и видимая под маской часть лица кривится в занимательных выражениях. Какое-то время Бонифаций наблюдает за этой картиной с вежливым интересом, потом ненадолго отвлекается на мысль о недавней шахматной партии. В настоящее его возвращает сдержанный плач партнёра: спина кажется темнее от прилившей крови, лицо жалостливо перекошено, на щеках мокрые дорожки — но никаких ограничительных слов не прозвучало, а горячее тело трепетно прижимается к ногам Бонифация, и даже через плотный бархат не получается это игнорировать. Увлекаться не следует, и быть слишком отрешённым в такой ситуации — на грани дурного тона. Бонифаций останавливает всё действие, даёт амадине краткую передышку, чуть проводит собственной рукой в перчатке по мокрой щеке, будто смахивая навернувшиеся слёзы. Глаза в прорезях маски голубые с жёлтыми крапинками, широко раскрыты и блестят даже в полумраке. Кого другого это трогательное зрелище могло бы взбудоражить, как касание иглой у сердца… И ведь правда, амадина ощущает эмоции ярко и тонко, как Бонифаций и хотел бы чувствовать — страх и благоговение, свобода выражения и любование холодностью — но это совсем не трогает Бонифация. Всё далеко, приглушённо и не отзывается никакими реакциями неповоротливой, завязшей в меланхолии нервной системы. Бонифаций снисходит коснуться припухших, сокрыт от слюны губ ладонью в перчатке — но на самом деле ему хотелось бы достать часы, увидеть, сколько осталось до явления слуги. Это время он разбавляет пустыми разговорами, молчаливыми приказами, чтением эмоций — и ему даже отдалённо виновно ощущать чужой энтузиазм и желание, чтобы эта встреча длилась дольше. Прочитав томительное, полное ожидания возбуждение, так и вовсе ослабил все удары — чередовал их с нежными, почти воздушными поглаживаниями, и из молодого рта звуки вырывались настолько неконтролируемые, что, наверное, даже заглушали чтения снизу… — Если желаете, можете прочувствовать наслаждение до конца, — проговаривает он, голос кажется особенно звучный на фоне сладкоголосых стонов. Условие «только не на платье» амадина уже додумала сама — сползла на пол, ткнувшись лбом под коленом, чуть помогая руками неожиданно тихо довела себя до логического завершения, в порыве чувств покрыв поцелуями милостиво протянутые две нижние призрачные руки. Бонифаций развеял их небрежным жестом, невербальным заговором убрал с подола всякие следы чужого присутствия и наконец-то позволил себе взглянуть на часы.