Изящные беседы за тонкими стенами

После шумных празднований пусто внутри. В два часа ночи Бонифаций раскланивается с хозяйкой салона, выходит из оживлённых комнат в ночной свет фонарей, и Юпитер забирает его домой. Бонифаций устраивается на заднем сиденье и меланхолично, без узнавания наблюдает улицы по ту сторону автомобильного стекла. Скоро он подводит итог вслух, будто отвечает на вопрос «Как отдохнули», хотя ничего подобного не было сказано: — Все довольно бестолково. Разговоры, игры, подвесные клетки, но ничего не приносит удовлетворения. Как будто все одинаковое. Юпитер, конечно, ничего не ответил, даже не дернул ухом. Бонифаций хотел бы, чтобы все же проявил сочувствие, все же понял иносказание… но даже если Юпитер и понимает иносказания, то не считает их достойными внимания. Этот слуга следит за временем, за асфальтом в свете фар, за дорожными знаками. Бонифаций для него драгоценная ноша, но уж точно не интересный собеседник. Дома темно, сонно. Юпитер проводит его в комнату, заученно расшнуровывает туфли, расстёгивает пуговицы платья и перчаток, чуть погодя стоит за плечом и подает теплое полотенце, когда Бонифаций смывает краску с лица. Отражение в зеркале отталкивает; печальный, стареющий ханари, даже темнота кожи не скрывает возрастных морщин… О, то ли еще будет. Пластыри с нежной кожи над локтем Бонифаций срывает сам — достаточно бережно, достаточно поспешно, чтобы не причинять лишней боли — и тут же наваливается вся сдерживаемая скука, и раздражение, и неприкаянная тоска. Все равно, что броситься в холодную воду. Если в мире существовала радость, куда она однажды исчезла? Юпитер не говорит «Прекратите жалеть себя», о нет — отворачивает от зеркала, опускается перед ним на колени, начинает снимать с Бонифация нижнее платье и чулки… Как часто бывает, на этом моменте чувствуется что-то подавляемое, голодное и страстное в ровном настроении слуги — и Бонифаций хватается как утопающий за соломинку, хватается за единственное, что обещает тепло. — Юпитер, привередливейший из существ, — спрашивает печально, считает вопрос скорее глупостью, чем приглашением, и все равно не способен держать язык за зубами. — Скажи без утайки, как сильно я теряю красоту? Юпитер долго молчит, расстегивает пуговицы на груди господина — мелкие, перламутровые, от ворота до подола. Он не тратит голос на пустые утешения. Правильно делает. Вместо ответа он чуть выпрямляется, так что дыхание чуть касается обнаженной кожи. Бонифаций ждёт, это чувство ему приятно, а еще приятнее чувствовать смену настроения: как медленно мутнеет запрет на касание, как поднимается прямолинейное, но еще не хищническое желание — пока еще как праздный интерес. Юпитер, конечно, думает с привычным неудовольствием: опять за свое, путает слугу со своим сборищем манерной знати. Юпитер дает время на все вопросы, сомнения и мысленные поклоны. Ведь известно, что Бонифацию не нужны слова поддержки, все ободряющие речи он пропускает, как белый шум. Да и не смог бы Юпитер сказать больше пары предложений — и голос ни к черту, и потакать землевладельцу бессмысленно. Вместо слов слуга тянет «стареющее» лицо к своему, не менее старому, и сначала проводит подушечками пальцев по всему, что порицает Бонифаций — морщины у глаз, и у рта, тронутая сединой прядь над ухом — касается легко, и тут же прижимается губами к тому месту. Крупные ханарийские глаза широко раскрываются, когда сухие губы касаются тех отметин, которые оставляют старость и печаль на смертных существах. Будто бы поцелуем можно замедлить гнетущий процесс. — Юпитер… — возможно, «лепечет» не лучшее слово, но трудно иначе описать интонацию. Голос сбивается с привычного ритма, дыхание замирает: вот то ощущение, которое искал доктор Аггот. Когда не появляется этого благоговейного страха, культурные мероприятия кажутся скучными, даже невыносимыми. Но кажется, доктору уже не так тоскливо? — Вам не кажется, что много себе позволяете? — ледяным хлыстом звучит голос Бонифация в тихом-тихом доме, давно покрытым одеялом глубокой ночи. Слова пропадают в темноте, и слуга послушно отодвигается от хозяина, самовольно оставляет тонкую ниточку слюны между нижней губой и щекой Аггота. Темная рука поспешно останавливается на косматом, пёстром подбородке анкари. Аккуратные ногти надавливают на черно-бело-рыжую кожу. Восемь глаз смотрят друг на друга. Достаточно долго. Время, тонкий лёд, застыло на часах, приглушило звук стрелок. — Напомнить о вашем положении, дражайший Юпитер? Четыре глаза из восьми синхронно щурятся. — То был ответ. Не изменится. Верхняя пара глаз вновь широко раскрывается. — Ёмко с вашей стороны. Но… хм… как бы лучше выразится… Бонифаций нахально приподнимает голову анкари, придерживает сильную челюсть Юпитера лишь одной рукой. Это типично медицинский жест: осмотр, только и всего. Крепкая хватка, без лишних движений. Вот только Юпитер не ведётся на подделки под осмотры, раздраженно вырывается, клацает острыми клыками у нежной кожи в основании большого пальца — Бонифаций вздрагивает от резкого движения, от видения о повреждённой руке, выпрямляется, отшатывается. — Как бестактно, — пытается отгородиться словами, сохранить видимость контроля, как будто когда-либо имел право властвовать в тихом доме. Юпитера раздражают словесные трепыхания — он хватает землевладельца за шею, острые когти оставляют тонкие полосы на смуглой коже, а куда более острые зубы впиваются в излишне многословный рот: Бонифаций задыхается репликой, подаётся ближе и стонет, глухо и задушенно, сам того не желая. Это совсем не то запротоколированное, выверенное, привычное каждому ханари зрелище: нет правил этикета, обычая договариваться, учитывать эмоции. Юпитер опрокидывает не-господина на спину, наваливается сверху, пушистые жёсткие волосы щекочут Бонифацию грудь и плечи, когтистые пальцы слишком сильно сжимают кожу, оставляют красные следы на спине, и пояснице, на ягодицах и бёдрах. Бонифаций чувствует себя терзаемой добычей, бессильной и малоинтересной, вынужденной подстраиваться под нападающего: нехотя-послушно разжимает зубы, даёт полную свободу не-слуге вылизывать свой рот изнутри — у Юпитера длинный шершавый язык, все касания с привкусом крови, задыхаться под ним — одно удовольствие. — Чудовищный, — жалобно шепчет Бонифаций, когда Юпитер соизволяет оторваться от истерзанных губ, когда оценивающе смотрит сверху вниз, интерес ровный и едва ли похож на возбуждение — о семь философских школ, почему же так хочется заставить его заинтересоваться больше? Бонифаций мог бы ему приказать, мог бы оттолкнуть, но этот внимательный взгляд лишает воли, сотня мелких царапин сплетаются жаром поврежденных тканей. *** Для Юпитера Бонифаций поспешно готовит себя, облизывает подрагивающие пальцы, и широко разводит бёдра, и ягодицы, и зажмурившись бормочет заговор избыточной смазки, и проталкивает внутрь сначала один палец; Юпитер смотрит на него голодно и выжидающе, и Бонифаций боится этого взгляда — и не хочет чтобы Юпитер отводил хотя бы один глаз. Он не хочет сказать ни слова лишнего, и знает, что времени немного — и правда, совсем скоро Юпитер набрасывается на него, кусается за шею, его грубые руки накрывают руки Аггота — давят, заставляют проникать глубже, заставляют добавить еще пальцев, и Бонифаций скулит от этого напора, от тянущейся, раздражающей боли, во внешних уголках глаз вразнобой скапливаются слёзы — но даже не думает прекращать, приказывать или закрываться. Бонифаций заслуживает боль, а Юпитер заслуживает Бонифация. Это довольно простое неравенство, отлично вписывается в прошедший день. Юпитер рычит и кусается — за шею и плечи, за грудь и предплечья, за живот и за бедра — в следах его зубов так горячо, это даже не похоже на желанную боль… скорее, на желание тела. Давно не чувствовались. Когда Юпитер позволяет мастеру вытянуть из себя пальцы, когда кладет смуглые щиколотки на пятнистые плечи, утыкается влажной головкой к нежной коже — о, к тому времени Бонифацию уже не так больно — и этот больше не вышколенный слуга безжалостно последовательно насаживает господина на массивный член. Бонифаций не утруждает себя необходимостью давить слабый стон в горле, запрокидывает голову как будто без сил — хотя ему предстоит еще многое. Член Юпитера не задевает никаких особенных точек, а руки не обнаруживают никаких особенно чувствительных зон — неоткуда взяться тому, чего никогда не было — но бесстыдная близость ощущается хорошо, контрастирует с правильным иерархическим поведением, так горячит и будоражит, под это совершенно невозможно думать, невозможно отвлекаться. Какое-то время Юпитер двигается мерно и неторопливо, и позволяет господину ненадолго повышать голос, а потом наклоняется, заполняет своим языком весь рот Аггота, совершенно не обращает внимания на острые клыки — Аггот с дрожью подается, задыхается в эту мокрую массу, стоны становятся приглушенными всхлипами, становятся жалким и коротким, едва слышным “а” между выдохами, они словно эхо от влажного, склизкого звука соприкосновения тела о тело. Жар и покалывание распространяются от поясницы по позвоночнику, словно осязаемые следы грубых ладоней, тело становится непослушным и неподатливым: одна рука соскальзывает со спины Юпитера, беспомощно лежит ладонью кверху, вторая держится на затылке слуги только тем, что пальцы запутались в волосах. Жар становится тяжелым и влажным, как облако, капельки пота щекочут брови, скатываются вдоль позвоночника, кажется, с очередным заглушенным, съеденным, железистым выдохом Аггот доходит до той стадии страсти, когда изливает себя — кожа на их животах становится липкой, склизкой, белесые ниточки тянутся от одной поверхности к другой — и даже это Юпитер не считает удовлетворительным поводом… В такие моменты слуга может казаться жестоким — и все равно, когда от усталости Бонифаций перестает думать, когда по собственному желанию становится покорным, поверженным, подзащитным — когда тяжело не то что сказать слово, а даже подумать — ах, как печально возвращаться в обычное состояние после этого! Наконец, когда у Бонифация нет сил глубоко дышать, нет сил разделять шум на звуки, темные пятна на цвета и формы — тогда Юпитер соизволяет остановиться, и выпрямиться, и посмотреть на господина сверху вниз, и с совершенно развратным, чавкающим звуком выйти из теперь чрезмерно податливого тела, убрать длинные ноги с собственных плеч. Аггот долго, долго не думает, через тень опущенных ресниц смотрит на Юпитера — тот сидит над ним на краю кровати, смотрит не вполне довольно, не вполне сыто, на лице ни следа недавней пылкости — его губы не выглядят покусанными, припухшими и одновременно сухими, как у самого Бонифация… Прежде, чем Юпитер уйдёт из комнаты, прежде чем за стеной раздастся звук горячей воды в набираемой ванне, Бонифаций улавливает меняющееся настроение слуги — из бушующей голодной страсти оно собирается в неполное, незаконченное удовлетворение — то, что можно выразить в пренебрежительном «Сойдёт», если бы Юпитер имел привычку говорить не по делу.