Достичь невозможного

      — Глава Цзян, привели его!       — Он снова пьян? — уточнил Цзян Чэн; не то чтобы он не знал ответа, но надежда все-таки была.       — Он снова пил, — ответил адепт, явно намекая на то, что Вэй Усяня алкоголь не слишком забирает.       — Проводите его в мои покои, и, — Цзян Чэн тяжело вздохнул. — Сделайте так, чтобы ничего из этого не достигло слуха сестры. Ей не следует знать.       Адепт отвесил положенный поклон перед тем, как пойти выполнять распоряжения, оставляя своего главу одного. В тишине.       Ненадолго.       Цзян Чэну нужно было собраться с духом перед предстоящим… Вэй Усянь всегда приносил проблемы, но сейчас он отдал бы что угодно за те, что были раньше, у его отца. Ворованные куры? Ох, он оплачивал бы с десяток лишних за неделю. Это лучше и дешевле, чем выплачивать компенсации за ущерб, драки и поднятых мертвецов.       На войне было проще — главное было не трогать своих, и свои определялись тем, что не носили солнца на одеждах. А теперь кто свой, кто чужой, Вэй Усянь решает сам. И доверять его суждению совсем не просто. Не сказать, чтобы он находил врагов без причины. Да только раньше над такими причинами он лишь посмеялся бы, сейчас же резкого слова в сторону Юньмэн Цзян хватало, чтобы в бледных пальцах начинала вращаться Чэньцин, а призраки и мертвецы появлялись даже в городах.       Где это видано?       Иногда Вэй Усянь казался Цзян Чэну безумным. Возможно, Лань Ванцзи был прав, и темная энергия отравила его сердце и повредила разуму. Или, может быть, у Вэй Усяня просто не хватало сил свою внутреннюю тьму сдержать, вот она и рвалась наружу, делая его пугающим и опасным для любого. Или это все же последствия пережитого им кошмара?       Что бы это ни было, но Вэй Усянь сильно изменился.       Хотя и сам Цзян Чэн тоже не стал добрее и терпимее за время кампании Выстрел в солнце. Кровь для них обоих была теперь привычной, смерти обыденными, а некоторые, что греха таить, нестерпимо желанными. Они на двоих наслаждались убийством Вэнь Чао, безмерно жестокой расправой, и до сих пор наслаждаются воспоминаниями об этом. Они смаковали подробности гибели Вэнь Сюя, порубленного в фарш и втоптанного в землю. Усмехались над последним унижением Ван Линцзяо. Плевали на пол Знойного Дворца, куда упало тело Вэнь Жоханя. Не самое достойное поведение, право слово.       Да, война не из приятных и светлых свершений. Скольких Цзян Чэн убил лично? Сколько жизней забрано Саньду, а сколько Цзыдянем? И не сосчитаешь. Что уж говорить про Вэй Усяня с его пятью тысячами трупов за ночь. Там, на войне, чем опаснее они были, чем страшнее про них ходили истории, тем было лучше.       Плохо разве, если из-за страха перед Ушансе-цзунем с его армией мертвецов вэньские псы сдавались без боя?       Зато теперь разве хорошо, если из-за страха перед Вэй Усянем, заглянувшим в город, торговцы закрывают лавки, а гости покидают постоялые дворы?       Хотя Цзян Чэн мог его понять. Он и сам порой пускал в ход Цзыдянь для острастки, чтобы неповадно было, чтобы боялись одного его вида. Боялись и уважали. Не смели спорить. Не пытались провести. Только вот он по природе всегда таким человеком и был. У него сложный характер, он отталкивал людей, не терпел панибратства. Для него холодная отчужденность публики была абсолютно нормальной и даже желанной.       Но Вэй Усянь таким-то не был. Наоборот, он всегда любил людей, и его любили люди. Журили за выходки, конечно, но всегда прощали. С ним останавливались поболтать на улицах, случайно встретив; он знал всех и каждого в округе и гордился тем, что нравился, был жаден до внимания.       А что теперь?       Он правда так сильно изменился под гнетом обстоятельств? Или это темный путь менял его? Или, может быть, Вэй Усянь просто принял решение выступить в роли пугала перед воротами Пристани Лотоса? Что же скрывает Вэй Усянь? Чего хочет добиться? Что нужно сделать, чтобы вернуть его, и возможно ли это? Как излечить его раны? Как успокоить его душу?       Цзян Чэн не знал ответов на свои вопросы. Но очень хотел разобраться. Только спрашивать было бесполезно, а самому понять не хватало ума. Всей мягкости и нежности сестры не хватало для этого. Вэй Усянь улыбался ей, говорил, что все в порядке, а потом выходил за ворота Пристани и творил что-нибудь из ряда вон выходящее.       Вот сегодня, например, прямо на площади Юньмэна два мертвеца сцепились в драке. Страшной такой драке! Мертвые, не ведая ни боли, ни усталости, буквально рвали друг друга на части. А Вэй Усянь следил за ходом боя, окружив себя бессчетными кувшинами вина и громко комментируя, даже подбивал проходящих мимо сделать ставки. Желающие, конечно, нашлись, но в большинстве своем горожане были в ужасе. Кое-кто аж в Пристань Лотоса прибежал с мольбами усмирить разгулявшегося зверя.       Усмирить — это хорошая идея, только вот возможно ли это?       Цзян Чэн последний раз вздохнул и покинул настил мостков, над которыми сейчас трудились плотники. Днем тут было многолюдно, а к закату работа прекращалась и они пустели, так что была возможность подумать в одиночестве.       Жестким шагом Цзян Чэн направился в свои покои, чтобы застать там за собственным столом, на своем топчане Вэй Усяня. Он и правда снова был пьян, сидел, расплывался в ехидной улыбке. Сверкал глазами своими дурными и бездонными, темными, теплыми, но отчаявшимися. Смотреть просто невозможно!       — Вэй Усянь! — Цзян Чэн повысил голос сходу, как, впрочем, и всегда.       — Да не кричи ты, Цзян Чэн. И так в ушах шумит, а головная боль достала. Ну подумаешь…       Цзян Чэн прервал, не дал договорить. Да потому, что знал заранее все то, что скажет эта головная боль его в человеческом обличии:       — Заткнись! Ты! Сколько тебе говорить, идиот, сколько повторять? Тебя же выпустить за порог одного нельзя. Как пес бешеный!       —Фу… Ну и сравнение, — поморщился Вэй Усянь и поднялся на ноги, пошатнувшись, кажется, все же не от опьянения — слишком уж ожесточенно тер себе виски. — И потом, никто не пострадал, кроме мертвецов, но им-то все равно!       — Все равно? Скажи-ка мне, а семей у этих мертвецов не было? Или, по-твоему, они не особенно расстроились тем, что кишки их родных оказались разбросаны по всей улице? Думаешь, я не знаю, зачем ты это сделал? Это ведь были мертвецы тех самых торговцев, что на прошлой неделе выступали за то, что мы берем слишком много за защиту, ведь теперь мы уже не прежний Юньмэн Цзян.       — А раз знаешь, так чего же тогда злишься? Пускай радуются, что это были кишки мертвецов, а не их собственные, — попытался поспорить вмиг совершенно по-детски надувшийся Вэй Усянь.       — Да ты просто… Слов у меня нет! — закатил глаза Цзян Чэн, но быстро опомнился и снова повысил голос. — Вэй Усянь, что бы ни говорили люди за нашими спинами, есть и другие способы призвать их к порядку, кроме страха. На этих и вовсе не стоило обращать внимания. А не то можно увлечься с запугиванием до того, что они объединятся и придут убивать нас!       Ох, какой же ошибкой была эта фраза. Вэй Усянь в одно мгновение выпрямился, вскинул голову, он будто бы даже ростом стал выше и шире в плечах. Такой грозный, такой величественный, вышедший из мрака Юду в дневной свет — тьма в волосах, тьма в глазах, в голосе тьма.       — Нет, Цзян Чэн! Никто и никогда больше не придет убивать нас. Если меня чему и научил Вэнь Чао, так это тому, что тявкающий пес должен умереть раньше, чем попытается укусить. Я убью любого, каждого… всех!       Сознание его заволакивало тьмой, прямо на глазах поглощая, руша барьеры. Безумный взгляд Вэй Усяня забегал по комнате. Вокруг начала собираться угроза, темная энергия заполняла помещение, похожая на грозовое небо, на штормовые воды — бушующая чужеродная стихия. Чистый ужас.       Только вот Цзян Чэну не было страшно.       Он никогда не боялся Вэй Усяня. Даже такого.       Это Вэй Усянь боялся. И этот страх толкал его во тьму, доводил до потери контроля над собой. Тех, кто послабее, тех, кто не может сопротивляться, такой страх обездвиживает. Но Вэй Усянь всегда был сильным, самым сильным, и он боролся против того, чего боялся. Как он и сказал — против всех, против каждого. И против себя тоже. Не тем ли он себя наказывал, что становился воплощением того, чего люди так боялись? А потом не знал, что делать, оттого что начинал бояться себя сам.       — Никто… никто и никогда больше, Цзян Чэн, никто не посмеет! Я не позволю! — это было похоже на бред, безумие и отчаяние окончательно поехавшего. — Я… Никто не причинит тебе вреда! — он сорвался на крик, а вокруг сработали защитные печати. Магическое поле под ногами загорелось фиолетовым. На стенах, окнах, двери вспыхнули письмена талисманов.       Вэй Усянь всегда был силен, сейчас и вовсе демонически силен, но Цзян Чэн знал, что однажды этот день настанет, что когда-нибудь ему придется встать на пути этой силы, остановить его, не позволить натворить глупостей. Что же, теперь причина была перед глазами — страх потерять Пристань Лотоса, страх потерять Цзян Чэна… Это разлилось в самом сердце приятным теплом, но на прощение и понимание времени уже не было. И раз не срабатывали нежность и любовь сестры, то у Цзян Чэна был совсем другой способ объясняться.       — Вреда? — усмехнулся он, его глаза сузились, а лицо искривило презрением. — Знаешь, кто сейчас наносит мне больше всего вреда? Ты в курсе, что родственники недавно умерших приносят мне дары и бьют поклоны, чтобы я не дал тебе поднимать их покойников из могил? Кем я буду, если не смогу выполнить этих просьб? Что станет с моей репутацией? Ты не думал?       С каждым словом Цзян Чэн наступал на Вэй Усяня, а тот пятился до тех пор, пока не уперся спиной в стену.       — Тебя боятся, это верно, боятся до беспамятства, и ты бы был прекрасным защитником, верным и преданным псом. Только вот ты тоже напуган, Вэй Усянь, боишься всех и каждого, скалишься на мимо проходящих без разбора, а стоит кому-то одернуть, так ты бросаешься. Что за смысл держать такого пса? Глядишь, и кормящую руку откусит. Нет, бешеных собак не привечают, бешеных собак забивают!       Цзян Чэн, недолго думая, схватил его за горло обеими руками, перекрывая доступ воздуха. А Вэй Усянь не попытался уклониться, он даже не сопротивлялся. Снова! Как в ту ночь, что пала Пристань Лотоса. Только ухватился за запястья душащих его рук, не пытаясь оторвать их от себя и даже особо не сжимая: скорее уж он за них держался. Придушенный, давился и хрипел, пуская слюни, но так и не начал вырываться. Его лицо побагровело,белки глаз наливались кровью, из-под сомкнутых век потекли слезы. Вэй Усянь без сомнения отдался на расправу рукам своего шиди, своего главы, своего брата, друга, господина. Если кому и принадлежала его жизнь, то Цзян Чэну. Только Цзян Чэну.       Ярко горящее поле слабело, то ли оттого, что Вэй Усянь терял сознание, то ли потому, что план работал. За мгновение до того, когда глаза Вэй Усяня закатились, Цзян Чэн разжал руки. Вэй Усянь жадно схватил воздух ртом, закашлялся, засипел. Ноги его подкосились, и он рухнул бы на пол, только вот Цзян Чэн крепко вдавил его в стену, не позволяя этому произойти.       А потом отвесил ему звонкую пощечину:       — Смотри на меня, придурок!       Еще одна последовала незамедлительно.       — Слушай меня!       И третья звонко обожгла и без того горячее лицо.       Схватив Вэй Усяня за грудки, оторвав наконец-то от стены, Цзян Чэн швырнул его на пол, на циновку, придавливая собой. Вернув одну из рук на горло, он нависал над своей покорной жертвой, и тот действительно изо всех сил старался смотреть ему в глаза, не упускать ни одного слова — завороженный, послушный, податливый.       — Разве это мне нужна сейчас защита, Вэй Усянь? Это ты беспомощен и бессилен: твоим тварям сюда не попасть, а тебе отсюда не выйти. Так кому из нас нужна помощь? Кто из нас двоих теперь вздохнуть не может? Это ведь ты тонешь, Вэй Усянь, захлебываешься, умираешь. Думаешь, я позволю тебе потерять себя?       Он наклонился так низко, что почти касался чужого лба своим; губами собирал рваное дыхание, ощущая запах выпитого вина; чувствовал под пальцами биение одной из самых ценных жизней во всем свете.       — Думаешь, я отпущу тебя? Если не вытащу, пойдем на дно вместе. Хочешь удержаться? Но не справляешься! Наказываешь себя? Только ведь делаешь хуже! Если тебе нужно, это сделаю я, только скажи мне, чего ты хочешь?       — Цзян Чэн, — позвал его Вэй Усянь, тьма скорее всего все еще ширилась в нем и рвалась наружу жаждой, он был все еще не совсем в себе, и, возможно, именно поэтому просил. — Еще!       Цзян Чэн снова сжал пальцы на его горле, чувствуя, как срывается в бешеный ритм пульс, снова отпустил, ловя заполошные вздохи, и снова сжал. Он на себе прочувствовал неподъемный груз вины и знал, как порой она сжирает изнутри, мучает хуже ноющей боли, горит пламенем во всех внутренностях. И если наказание может стать хоть частичным освобождением от этого, то пожалуйста, он накажет.       Вэй Усянь сжимал руки в кулаки, дергался всем телом, сучил ногами и хватал каждый глоток воздуха, ощущая всю его ценность. Всю ценность своей жизни. Только так, на краю смерти, можно оценить прелесть жизни. Только лишившись возможности вздохнуть, можно понять, какое это наслаждение — дышать. Цзян Чэн хорошо помнил, каково это — потерять все, а потом это все вновь обрести. Он хотел дать Вэй Усяню то же чувство. Задохнись и дыши, почти умри и живи, потеряй себя и снова обрети!       — Еще! — просил и просил Вэй Усянь, балансируя на опасной черте. — Еще!       И получал желаемое, пока в порыве бесконтрольной судороги не приподнялся, хватая губами воздух, а заодно и прихватив подбородок своего безжалостного мучителя. Это не было поцелуем, просто касанием. Жадным, голодным, жалким, и тем не менее упоительным касанием губами кожи.       Цзян Чэн замер, все его тело, и без того напряженное, натянулось струной. Горящий взгляд впился в лицо под ним, красное и мокрое от слез и слюней, отвратительное, и меж тем самое желанное. Неужели же…       — Хочешь? — он зашипел, как шипит Цзыдянь, раскаленный добела духовными силами, потому что сам хотел, потому что самому было нужно. И если…       — Хочу!       Кто бы из них, как бы ни представлял себе этот поцелуй, реальность все же вышла далекой от фантазий. Она оказалась до смешного приземленной. Никакой нежности лепестков и сладости ароматных плодов, только влажные ласки губ и языков, непристойные, жаркие. Никакого парить в облаках и падать в бездну — только лишь по-животному облизывать, зализывать, вылизывать, кусать. Откровенно, открыто, как есть, просто потому, что нужно, а иначе не вытерпеть.       Цзян Чэн был готов в этот рот залезть целиком, лишь бы собой заполнить все, что можно, чтобы ничему другому там не оставалось места. Он мечтал бы быть тем самым воздухом, необходимым для жизни. Он хотел бы, чтобы его отсутствие порождало агонию, а возвращение дарило наслаждение. Он желал, чтобы Вэй Усянь весь, целиком был только его и никогда не смог бы его покинуть. Он и сам немножечко сходил с ума, упиваясь моментом.       Только вот дышать нужно было и самому, а стоило лишь на секунду оторваться, сделать вздох, как последовало наглое:       — Хочу еще!       Хочет он еще, глядите-ка… Ну раз хочешь, так получишь!       Цзян Чэн без предупреждения снова сжал рукой его шею, недостаточно сильно, чтобы придушить, но неудобство это должно было причинить. Тем более, на шее и так уже красовались следы от его пальцев, болезненные, верно, но ведь сам же просил. Второй рукой поспешно и не сказать, чтобы удачно, он стал развязывать пояс Вэй Усяня. Пару раз чертыхнулся, готовый уже все просто разорвать, когда виновник торжества соизволил помочь. В три руки они справились куда лучше. Верхние, глубокие, нижние одежды, слой за слоем — все нараспашку, только бы добраться до желаемого.       Белое тело, высвобожденное из-под черных тканей, как магнитом притягивало, и устоять не было возможности. С глухим стоном Цзян Чэн уронил голову на грудь Вэй Усяня, будто падая в ущелье между гор. Потираясь о шелковую мягкость кожи щекой и лбом, носом жадно втянул запах с ее поверхности. Такая чистая, такая красивая, драгоценная, словно полированный нефрит, и нежная, будто лепесток весеннего цветка — она буквально требовала, чтобы ее испачкали, осквернили, отметили.       Вэй Усянь попытался дотронуться до него руками, но Цзян Чэн с силой оттолкнул их.       — Не мешай мне. Просто не мешай! — голос звучал глухо, непривычно, как через барьер.       И не договорив толком, Цзян Чэн кончиком языка провел от груди до пупка Вэй Усяня. Быстро, решительно. Вначале влажно, а под конец сухо и колко. Тело под ним выгнуло, Вэй Усянь выдал протяжный стон. Но наслаждаться моментом Вэй Усяню не позволялось, не заслужил он таких откровенных наслаждений. И потому Цзян Чэн сильно прикусил эту драгоценную кожу, прямо там, над пупком, раня, оставляя след. Стон Вэй Усяня перешел в крик, он попытался схватиться за плечи своего мучителя, но Цзян Чэн снова откинул его руки.       — Сказал же… Не мешай!       За пупком настала очередь для ребер, груди, сосков и шеи. Цзян Чэн не поскупился нарисовать на Вэй Усяне целую карту своих страстей, не обходя вниманием и выжженного дрянью Ван Линцзяо солнца. Он чертил тропы языком, прокладывал дорожки поцелуями, цепочками легких укусов отмечал намерения, и оставлял темные багровые метки в моменты, когда сдержать себя уже не получалось.       Вэй Усяня разрывало надвое от боли и удовольствия, он захлебывался в стонах, заходился в криках. И следил за собственными руками, потому что они так и тянулись к темной макушке над его телом.       А Цзян Чэну хотелось. Слишком сильно хотелось. Он, уже не думая и не сдерживаясь, резкими рваными движениями стащил с Вэй Усяня штаны, только для того, чтобы ткнуться носом ему в пах, провести языком по нефритовому стеблю, ощущая солоноватый привкус, вдыхая пряный запах, испробовать весенний плод губами и руками. Без сожалений, без сомнений, без раздумий, одними лишь своими скрытыми желаниями руководствующийся, он вобрал в рот головку, всасывая нежную плоть между губами.       Жертва ли всех этих действий закричала, вновь задыхаясь и вновь пытаясь ухватить Цзян Чэна руками, но тот не дался. Здесь и сейчас, на полу, в запечатанной комнате, он наконец-то мог владеть всем этим телом, этим человеком, Вэй Усянем. Властвовать над ним, распоряжаться им по своему усмотрению, заставить стонать, кричать, просить. Рыдать? Захлебываться! Только он и никто иной мог доставить удовольствие, утопить в нем, растворить… Только его руки, губы, зубы, язык имели сейчас значение. Только он был важен. Это пьянило самого Цзян Чэна сильнее любого, даже самого крепкого вина, распаляло, заставляло потерять последний стыд. Брать глубже, всасывать с большей силой. Он был очень далек от мастерства игры на флейте, вряд ли бы ему удалась прилично и простецкая мелодия, но звуки, извлекаемые им теперь, были в сотни раз приятней слуху, чем возвышенные трели Лебин или мрачные мотивы Чэньцин.       Цзян Чэн помогал себе руками, порой выпуская мужское естество Вэй Усяня изо рта лишь для того, чтоб с жаром и желанием втянуть его обратно. Раз за разом, шаг за шагом… Понадобилась ли в действительности их тысяча, Цзян Чэн не знал, но по его ощущениям все кончилось гораздо раньше. С очередным вскриком выгибаясь, Вэй Усянь излился, заполняя его рот живительной эссенцией, и Цзян Чэн не готов был потерять ни капли. Изысканное окончание, и подавиться было бы как потерять лицо.       Все кончилось. Талисманы потухли окончательно. Вэй Усянь жалко и глупо всхлипывал, кажется, сейчас наконец-то приходя в себя. Собственное возбуждение Цзян Чэну теперь казалось неуместным, неудобным и болезненным. Жутко хотелось сбежать и заняться собой, но этого никак было нельзя сделать. Ему оставался последний рывок.       Опираясь на разведенные колени Вэй Усяня, Цзян Чэн выпрямился над ним, но полюбоваться распластанным телом и глупым выражением лица ему не удалось. Тот в одно мгновение перетек в сидячее положение, оплетая своего шиди руками, крепко вжимаясь в него лицом:       — Не уходи!       — Да куда я уйду-то? Придурок, — вышло сварливо и не так, как бы хотелось.       — Куда бы ни собрался, не уходи!       — Мы в моих покоях, идиот! И я никуда и не собирался, это ты вечно бежишь куда-то. Вэй Усянь, — Цзян Чэн дернул красную ленту, держащую длинные темные и тяжелые волосы его… друга, брата, возлюбленного, головной боли, самой большой проблемы, кого — он бы и сам не сказал сейчас, его, его Вэй Ина, Вэй Усяня. — Давай когда тебе снова станет плохо, ты пойдешь не пить, а явишься сюда?       — Я боюсь тебе навредить. Вдруг я совсем потеряю себя?       — Кому это ты можешь навредить? — Цзян Чэн, до этого просто гладящий Вэй Усяня по голове, сейчас потянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову наверх.       — Ай! Что ты делаешь? — тот, поддавшись, перестал прятать свое лицо и посмотрел на Цзян Чэна. — Больно же!       — Больно ему, поглядите-ка! Ничего, потерпишь. Я же терплю тебя.       — Хочешь сказать, я причиняю тебе боль?       — Нет, я хочу сказать, что ты и есть боль, Вэй Усянь! И даже если ты сам себя потеряешь, я найду, найду и не отпущу!       — Не отпускай…       — Не отпущу.       — Хм, — задумавшись хмыкнул Вэй Усянь. — А давай-ка я верну тебе услугу!       И не успел Цзян Чэн спохватиться, как вездесущие руки оказались под его шэньи, на его паху!       — Вэй Усянь!       — А что… Я, между прочим, достойный флейтист, и, возможно, с твоей флейтой обойдусь не хуже, чем с Чэньцин. Я, конечно, не пробовал, но… — ловкие пальцы развязывали тесемки штанов.       — Вэй Усянь!       — Не пытайся сделать вид, что ты не заинтересован! Если бы ты не хотел, был бы сухой креветкой, а ты взгляни на себя…       — Давай хотя бы на кровать переместимся?       — О, как меня раскладывать на полу, так это нормально. А тебя — на кровать пожалуйте?       — А ну заткнись!       — Ну так заткни меня. О том ведь разговор!