Достичь невозможного

      Вэй Усянь пребывал в отличном расположении духа. По Юньмэну, к его невероятной радости, расползался слух о том, что они с Цзян Чэном желтые угри и делят персик на двоих. Конечно, открыто пока это не обсуждалось, но тихим шепотом, из-под прикрытых рукавами ртов новость уже начала свое движение из уст в уста. Сплетничать в голос о главе Цзян люди все-таки побаивались: слишком Цзян Чэн был суров, а уж Вэй Усянь, стоящий ли за его спиной или лежащий в его постели, людей пугал буквально до смерти. Но раз разговоры пошли, значит, скоро вся Поднебесная будет в курсе природы их отношений. Остановить людскую молву не под силу даже богам.       Не зря он все-таки выманил Цзян Чэна развеяться! Да и Цзян Чэн после этого, кажется, пришел в себя — теперь частенько улыбался счастливо, когда никто не видел. Видимо, ему действительно было нужно подтверждение, что Вэй Усянь останется с ним несмотря ни на что. Глупый Цзян Чэн! Как можно было в этом сомневаться?       Единственное, чего было жаль, так это в какую ситуацию пришлось поставить Лань Чжаня. Оставалось лишь надеяться, что он не воспринял все произошедшее как оскорбление. Но в тот момент, когда Цзян Чэн напрямую заявил, что хочет его прямо тут и прямо сейчас, отступить Вэй Усянь уже не мог. Это же был вызов его решимости и наглости, безрассудству и порочности, бесстыдству и нахальству. Как было не ответить на этот вызов?       Когда Вэй Ин пришел в себя — обычно на это ему хватало времени на чашку чая, — Цзян Чэн сидел рядом и пил вино с теми самыми утиными шейками, от которых изначально отказался. Заметив шевеление, он повернулся к Вэй Усяню.       — Уже проснулся?       — Ну, ты же знаешь, я если и засыпаю после весенних игр, то ненадолго.       — Хорошо, а то скоро принесут воду. Я попросил нагреть нам кувшин, тебе не помешает привести себя в порядок.       — А… — Вэй Усянь хотел было спросить про Лань Чжаня, но не совсем был уверен, понял ли Цзян Чэн, кто именно прятался за ширмой, и если не понял, то имя могло стать большой проблемой.       — Лань Ванцзи ушел, если твое «а» относилось к нему.       — Да, я о нем и хотел спросить. Но как ты понял-то, что это он?       — Много ума не нужно: я знал, что он в городе, мне еще вчера доложили об этом.       — А мне почему не сказал?       — Не почему… Не хотел и не сказал. Так что он здесь делал?       — Я не знаю. Он сказал, что проходил мимо, и если брать в расчет, что Лани не врут, значит, точно проходил.       — Зачем тогда остановился, шел бы в свой Гусу?       — Возможно, устал, а может быть, и со мной захотел поговорить.       — О чем?       — Да не знаю я, мы толком и не поговорили — ты нагрянул, и, если честно, мне стало страшно, что ты все неправильно поймешь!       Цзян Чэн отвернулся, нахмурившись еще сильнее. Его брови начали сходиться на переносице с самого начала разговора о Лань Ванцзи и теперь оказались в положении, которое свидетельствовало о том, что Цзян Чэн очень зол. А за злостью он очень часто прятал другие, куда как более глубокие эмоции.       — Цзян Чэн, — позвал его Вэй Усянь, но он не реагировал.       — Цзян Чэн…       — Цзян… Эй! Утка надутая!       — Сам ты утка, — возразил Цзян Чэн, тут же разворачиваясь к своему обидчику, а поняв, что купился на совершенно детский прием, попытался отвернуться вновь, но его лицо оказалось поймано в ладони Вэй Усяня.       — Цзян Чэн, скажи мне честно, как давно ты пьешь этот уксус?       — Не выдумывай! — возмущенно возразил он из чистого упрямства, но потом сдался, буквально обмяк всем телом и, прикрыв глаза, тяжело выдохнул, верный себе. — Какой же ты болтливый, Вэй Усянь!       — И что, по-твоему, я променяю Юньмэн Цзян на Гусу Лань? Или Пристань Лотоса на Облачные Глубины? А может, тебя на Лань Чжаня?       Цзян Чэн распахнул глаза, уперевшись взглядом в Вэй Усяня.       — Он ведь всегда нравился тебе и звал тебя с собой в Гусу.       — О, Лань Чжань очень красивый, и его так весело дразнить! В чем я, похоже, несколько увлекся. Он действительно хороший человек. Ты прав, Лань Чжань мне нравится. Но это совершенно не одно и тоже. Цзян Чэн, нет ничего, на что я не пойду ради тебя! — Вэй Усянь вложил в эту фразу всю силу своей жертвы. Он не мог рассказать Цзян Чэну о том, что было сделано. Не сейчас. Может быть, позже. Когда их жизнь вернется в прежнее русло, когда орден наберет силы, когда они не будут рисковать любым лишним словом нарушить то хрупкое ощущение счастья, что наконец-то вернулось к ним.       — А уж я ради тебя…       Вэй Усянь видел, что Цзян Чэн вкладывает в эти слова что-то не меньшее, чем вложенное им самим. Он не знал, что именно, но сейчас это было и не важно. Может быть, позже и Цзян Чэн откроет ему свою тайну. А пока в этот самый момент им двоим было достаточно слышать, как много они значат друг для друга. Вот и все.       Чтобы слегка разрядить напряжение, повисшее в воздухе, Вэй Усянь Цзян Чэна просто поцеловал, переводя это напряжение куда следует.       В таком виде их и застали принесшие воду служки. И именно этот поцелуй стал основой расползающихся слухов, хотя, возможно, свою роль также сыграли громкие стоны и хвалебные речи Вэй Усяня, которыми он осыпал Цзян Чэна все то время, что они провели в той лавке.       Выбравшись сегодня в город за черепашьим желе для сестры, Вэй Усяню удалось разобрать шепотки и уловить косые, но очень заинтересованные взгляды. Сердце грела мысль, что люди будут знать, что Цзян Чэн его. И никому теперь не придет в голову мысль вставать между ними… Ну разве что они сами не натворят чего-нибудь.       Погуляв по торговым рядам, выпив чаю, поев пирогов с уличных лотков и всячески растянув время до вечера, Вэй Усянь отправился обратно домой. Сегодня с утра в Пристань Лотоса доставили письма — уходя, Вэй Усянь на кухне видел посыльного из Ланьлина, а еще, кажется, где-то на дворе мелькали белые одежды Гусу Лань. Он не особенно любил дни, когда доставляли официальные послания из великих орденов. В эти дни Цзян Чэн был всегда очень занят и отвлекать его было себе дороже. Но зато теперь Вэй Усянь надеялся, что поужинать они смогут в приятной семейной обстановке. А ночью он получит все внимание слегка рассерженного, немного капризного и явно соскучившегося по нему Цзян Чэна.       Но у судьбы были свои планы, и если где-то прибавлялось, то в то же время где-то и убывало.       С виду в Пристани Лотоса все было как обычно: младшие ученики заканчивали вечерние чтения, старшие выстроились для вечерней тренировки, суета на кухне была доведена до максимума. Только вот ни Цзян Чэна, ни шицзе нигде не было. Это было странно. Цзян Яньли сейчас должна была бы распоряжаться насчет ужина, а Цзян Чэн и вовсе во все горло орать на медлительных и неповоротливых, не слишком усердствующих с занятиями юных адептов.       Вэй Усяня это отсутствие очень даже взволновало, но Цзян Чэна долго искать не пришлось: он нашелся в зале Мечей, полируя Саньду. Это явно нарушало четкий распорядок дня. Саньду полировали трижды в сутки: после утренних и вечерних тренировок, ну и, конечно же, после обеденных приемов посетителей или чтения прошений. Просто полировка меча Цзян Чэна успокаивала, и, значит, что-то серьезно вывело его из себя, раз уж Саньду досталось внимания во внеурочное время.       — И сколько раз в день тебе нужно полировать меч? — зная ответ, все же спросил Вэй Усянь.       — Трижды. А где твой? Сколько ты уже его не касался? — точно также зная ответ, спросил Цзян Чэн.       — Валяется где-то в комнате. Раз в месяц вполне достаточно.       — С этого момента носи свой меч на важные мероприятия вроде охоты или совета орденов. Отсутствие меча — грубый пример невоспитанности, над которым другие только насмехаются.       — Ты же знаешь, больше всего я ненавижу, когда меня заставляют что-то делать. Чем больше меня принуждают, тем меньше мне хочется подчиняться. Вот не буду носить меч, и что они мне сделают?       Цзян Чэн сердито посмотрел на него, явно желая продолжить их спор, но Вэй Усянь примирительно поднял руки в жесте «сдаюсь» и с извиняющейся улыбкой спросил:       — Что случилось?       Цзян Чэн еще несколько раз прошелся тряпицей по лезвию меча, после чего, пристально осмотрев Саньду и удовлетворившись результатами своей работы, убрал его в ножны. Все это время Вэй Усянь молчал, ожидая ответа, но Цзян Чэн отчего-то медлил.       — Цзян Чэн!       — Идем со мной, — вздохнул тот, а потом встал и вышел из зала, направляясь, судя по всему, в свои покои.       Вэй Усянь поспешил за ним — дневная легкость развеялась как дым, место радости и ощущения счастья теперь было отдано тревоге.       Обычно в комнатах Цзян Чэна был порядок, все всегда лежало на своем месте. Еще более щепетильным он был относительно своего кабинета. Все бумаги, счетные книги, письма, прошения всегда были аккуратно разложены и представляли собой некую систему. Но сегодня на столе главы Цзян был беспорядок. Несколько писем, официальных, судя по всему, важных и срочных, просто валялись, будто бы Цзян Чэн читал их в спешке, а потом вскочил из-за стола и вышел, даже не потрудившись снова свернуть свитки.       Хозяин кабинета уселся за свой стол, приглашая Вэй Усяня занять место напротив. Из кучи на своем столе он выудил один из свитков и, наспех скрутив, передал в подставленные руки.       — Принесли с утра. Срочное письмо от главы Лань, остальные доставили чуть позже, но это самое подробное. Прочти.       Вэй Усянь, вскинув бровь, развернул свиток: печать действительно принадлежала главе Лань, но только вот иероглифы вышли не из-под руки Цзэу-цзюня.       — Это написано Лань Чжанем! — тут же высказался он.       — Я так и понял, — кивнул Цзян Чэн и принялся разбираться на своем столе. Все же ему претил беспорядок, да и руки явно хотелось занять.       — Очень надеюсь, что Гусу Лань не объявляет нам войну за то, что мы надругались над их достойнейшим господином.       — Не объявляет, даже наоборот… Но ты читай!       Вэй Усянь послушно погрузился в чтение. В письме говорились, что Лань Ванцзи поступила жалоба на неподобающее обращение с некоторыми выжившими людьми из клана Вэнь; теми, что не участвовали в сражениях, убийствах и гонениях на другие кланы. В качестве наказания их переселили в Ганьцюань, где они и проживали в мире и спокойствии до недавних событий.       — Ну конечно, кто бы еще, кроме достопочтенного Ханьгуан-цзюня, вызвался помогать уцелевшим Вэням?       — Может быть, ты?       — С чего бы это мне?       — Читай дальше.       Далее следовало описание того, как молодой господин Цзинь Цзысюнь, охотясь на короля летучих мышей, заявился в Ганьцюань и забрал людей из клана Вэнь как подспорье на ночной охоте. От Лань Чжаня была поясняющая приписка, что их использовали как наживку.       — Ого, да этот Цзинь Цзысюнь решил стать вторым Вэнь Чао? Кстати, ты не помнишь, кто он?       — Это с ним ты поругался на Байфэн. Не удивляйся, я уточнил у сестры имена всех, кто был замешан в ссоре, чтобы наперед знать, кто может на тебя теперь зуб точить.       — Я ругался с Цзинь Цзысюанем, а второй, подоспевший на шум, был просто неудачник какой-то, которому добычи не хватило… Ах, вот оно в чем дело! Что ж, таких особей с первого взгляда видно.       — Ты отвлекаешься, Вэй Усянь, а дальше самое важное.       И правда, прочитав еще пару предложений, Вэй Усяню сделалось дурно. За ними следовал список из пятидесяти имен, который начинался с «Вэнь Нин, в быту Вэнь Цюнлинь».       — Вэнь Нин, — прошептал он. — Вэнь Нин! А Вэнь Цин…       Но, пробежавшись по списку несколько раз, ее там он не обнаружил.       — Она, как мне кажется, и была той, от кого Лань Ванцзи получил жалобу, Вэй Усянь… И я не удивляюсь, что встретил он ее тут, в Юньмэне, когда она искала тебя. Я спросил у дежуривших на воротах — была бродяжка, которая спрашивала Вэй Усяня.       — И жаль, что не нашла! — закипел тот, но от чтения не оторвался, однако сказанное Цзян Чэном уловил.       — И ничего не жаль. Он Ханьгуан-цзюнь, уважаемый всеми заклинатель. Его слово буквально синоним правды, перед ним преклоняются. А ты что?       — А я что?       — А ты темный заклинатель, и любая твоя выходка — скандал.       Спорить Вэй Усянь не стал, потом будет время. Он вчитывался в каждую строчку, отмечая, что Лань Чжань как обычно поступил безупречно. Ханьгуан-цзюнь, решив дознаться, где содержатся теперь конкретно эти угнанные Вэни, обратился к Цзинь Цзысюаню и с его помощью смог добиться ответов от Цзинь Цзысюня. Все это происходило накануне пира в Ланьлине, и потому принудить Цзинь Цзысюня к ответу оказалось достаточно просто: тот не захотел раздувать скандала с наследником своего ордена прямо перед празднованием и большим приемом.       Вэней отправили на каторжные работы на Тропу Цюнци. Это было вопиющее нарушение всех правил: во-первых, они не были военными преступниками и не были осуждены; во-вторых, многие из них и заклинателями-то не являлись; кроме того, среди них были женщины, старики и даже двухлетний ребенок. В-третьих же, Цзинь Цзысюнь не обладал подобной властью, и если приказ не исходил от его дяди, то это было наглый произвол. Так что Лань Ванцзи и Цзинь Цзысюань отправились на тропу Цюнци, и то, что там открылось их глазам, было ужасно. Кроме бесчеловечных условий к содержащимся там людям применялись пытки и побои, иногда приводящие и к смерти; открылся и факт проводимых над людьми экспериментов. Всплывшие деяния выходили далеко за рамки того, о чем могли бы судить что Лань Ванцзи, что Цзинь Цзысюань. Поэтому в ближайшее время было решено собрать совет глав орденов — но не в Башне Золотого Карпа, а в Облачных Глубинах, где и будут выдвинуты обвинения и представлены доказательства. Присутствие Вэй Усяня на данном Собрании было очень желательно, потому что для некоторых вещей и суждений требовалось его уважаемое мнение.       Отдельной строкой было приписано, что пятьдесят Вэней из первоначального списка обнаружились на Тропе Цюнци, и на данный момент находятся под защитой Гусу Лань, а Вэнь Цюнлинь, подвергшейся всевозможным издевательствам и пыткам, будет свидетельствовать на предстоящем Собрании.       — Пока что все это не кажется мне таким уж ужасным. Вэнь Нин жив и под защитой. И мы знали, что Ланьлин Цзинь претендует на место Вэней, мы ожидали от них мерзостей, но они вряд ли решатся на войну. Самое страшное, что может произойти — Цзинь Гуаншань выйдет сухим из воды, скинув всю вину на Цзинь Цзысюня, надсмотрщиков лагеря, козни за его спиной, небо, луну…       — На Цзинь Гуанъяо, — спокойно прервал его Цзян Чэн. — Цзинь Гуаншань тоже прислал мне письмо, и по нему совершенно очевидно читается, что это козни его недостойного сына, а он — жертва подлого заговора.       — Серьезно?       — Абсолютно. Но это не вся его подлость, Вэй Усянь.       — Что еще?       — Цзинь Гуаншань рассчитывает на то, что Юньмэн Цзян поддержит его и Ланьлин Цзинь на этом собрании. Ведь мы должны держаться вместе.       — Это еще почему?       — Как будущие родственники. И, как ты понимаешь, если мы не сделаем этого, то и помолвки между Цзинь Цзысюанем и сестрой не будет.       — Он так написал?       — Ему не нужно этого писать, такие вещи читаются между строк. Как и то, что он попытается отмазать своего племянника, обвинив твоего Вэнь Нина в том, что тот сам вместе со своими родственниками напал на заклинателей Ланьлин Цзинь, за что их и сослали на Тропу Цюнци. А уж тамошнее безобразие все на совести Цзинь Гуанъяо.       — Но зачем ему тогда Юньмэн Цзян?       — Хм… А ты думаешь, Цзинь Гуанъяо не станет защищаться? Конечно, слово главы Цзинь против слов Ляньфань-цзуня — это проигранная битва для второго, но если своего названого брата поддержат Чифэнь-цзунь и Цзэу-цзюнь, то Цзинь Гуаншань в меньшинстве.       — Но тогда чем наша поддержка поможет ему при таком раскладе… Трое достопочтенных господ против одного Цзинь Гуаншаня, он проиграл!       — Видишь все остальные письма? По большей части они от тех, кто желает знать, на чью сторону я встану… Глава Яо, как ты понимаешь, сейчас перед сложным выбором, кому подпевать на Совете: Цзинь Гуаншаню или Ланям, за которых, как ему кажется, выступит и Не Минцзюэ. Глава Оуян очень взволнован, — Цзян Чэн начал перебирать свитки, — глава Хэ впрямую говорит, что доверяет моему мнению; скорее всего, он пытается таким образом заслужить благосклонность и вскоре выпросить чести присягнуть Юньмэн Цзян; поговаривают, от его резиденции Вэни не оставили даже горелых балок. Что еще? Глава Су… Его гонец тоже уже успел долететь. Ну, он явно против Гусу Лань, хотя в вине Цзинь Цзысюня не сомневается. И, думаю, от тех, кто подальше, гонцы немного припозднятся. Сегодня Пристань Лотоса будет принимать их всю ночь.       — Какой ты, однако, влиятельный глава!       — Я не влиятельный глава, Вэй Усянь. Я твой глава! И все эти люди хотят знать не мое мнение, а на чьей стороне будешь ты и твоя армия мертвецов, если вдруг спор не удастся уладить миром. Они трусы, и не более того… Но даже не думай, что мы сильны, раз все тебя боятся. Это вовсе не так. Уверяю тебя, если бы вопрос стоял иначе, если бы обвиняемой стороной был ты — все эти люди, объединившись, набросились бы на тебя именно потому, что ты их пугаешь. И знаешь что? Нам это, вполне вероятно, еще предстоит. Если сейчас мы поддержим Цзинь Гуаншаня, Лани, вступившиеся за остатки Вэней, рискуют потерять свои вес и авторитет. Их могут начать обвинять в политических играх, принципиальность выдадут за высокомерие, строгие правила за ханжество, честность назовут глупостью, миролюбие — лицемерием. И когда с их образом праведников будет покончено, они, с их сожженными Облачными Глубинами, перестанут быть великим орденом, обмельчают и постепенно, вполне вероятно, снова станут никому особенно не интересным кланом. Отчего, покончив с величием Ланей, не взяться за нас?       — Цзян Чэн, надеюсь, ты не ищешь оправдания для того, чтобы выступить на стороне справедливости?       — Я ищу оправдание для того, чтобы своими же руками разрушить счастье сестры, Вэй Усянь! Что я за брат такой и что за глава, если не могу защитить свою сестру? Почему должна страдать именно она?       Вэй Усянь вздохнул, пряча лицо в ладони. Он ненавидел Цзинь Цзысюаня и был бы только рад, если помолвка не возобновится. Но Цзян Яньли нравился этот золотой павлин, принцесса в мужском теле, хвастливый и высокомерный недоносок! Ну вот за что?       — Ты рассказал шицзе?       — Когда я пришел к ней, она читала письмо от мадам Цзинь; его, видимо, принесли вместе с посланием от Цзинь Гуаншаня. Пускай сестра пыталась улыбаться и сказала, что все в порядке, но было видно, как она расстроена. Я не знал, что ей сказать. Ты знаешь, я не умею успокаивать людей.       Что ж, это действительно было правдой. Цзян Чэн никогда не был чутким и мягким, он не особенно умел выражать свои эмоции. Конечно, его неловкие попытки не смогли бы быть утешением для Цзян Яньли.       — Тогда я пойду попробую… Ты не знаешь, где она?       — А где ей быть? Либо в ее комнатах, либо на кухне, либо в храме предков.       Вэй Усянь кивнул и вышел из покоев. Сначала он пошел искать Цзян Яньли в ее комнату, но там было пусто. Затем направился на кухню, но и там шицзе так и не появилась. Последним местом был храм предков — Цзян Яньли сидела на коленях и чистила памятные таблички родителей, при этом что-то неслышно говоря себе под нос.       — Шицзе? Снова разговариваешь с дядей Цзяном и госпожой Юй? — Вэй Усянь вошёл внутрь, сел рядом с ней и принялся помогать.       — Вы не приходите к ним, так что остаётся только мне.       Какое-то время они просто были заняты делом, сидя в тишине. Пока наконец-то Цзян Яньли не заговорила:       — Ты так смотришь на меня, А-Сянь. Я вижу, что ты хочешь что-то сказать.       — Я… — Вэй Усянь вздохнул и взял ее ладони в свои руки. — Шицзе, я лишь хотел спросить тебя, как ты?       — Думаю, что я в порядке, — она как обычно держалась.       — Тебе же очень грустно?       — Я не могу скрыть, что разочарована. Но, может быть, так даже лучше?       — Шицзе…       — Знаешь, А-Сянь, это уже второй раз происходит. Сначала, когда отец разорвал помолвку, мне было жаль, но я вовсе не хотела, чтобы меня навязывали Цзинь Цзысюаню силой. Если я ему не нравилась, если он не хотел брать меня в жены, то и ладно. Я могла только надеяться, что в дальнейшем найдется кто-то, кто полюбит меня, и я забуду об этом. Но судьба странно мне улыбнулась… Даже несмотря на то, что Цзинь Цзысюань ранее вел себя не слишком правильно, то теперь он захотел добиться моего прощения и расположения, — Цзян Яньли все же не выдержала и всхлипнула, однако слезы так и не потекли из ее глаз. — Только снова ничего не выходит и все рушится, А-Сянь. Теперь уже принудить нужно не Цзысюаня, а А-Чэна, и принудить его нужно поступиться честью и справедливостью. Разве так должно быть? Разве брак, на таком построенный, может стать счастливым? Может, стоит отпустить? Может, это просто невозможно?       — Шицзе, —Вэй Усянь заглянул ей в глаза и, уловив, что она еле сдерживает слезы, просто обнял, позволяя уткнуться в собственное плечо носом, почувствовать поддержку, тепло, любовь, давая возможность побыть слабой и выплакаться.       Цзян Яньли действительно заплакала, отчаянно и горько. Она вообще не была из тех, кто часто льет слезы; все исключения можно было пересчитать по пальцам одной руки. И каждый раз, когда плакала его шицзе, Вэй Усянь готов был сердце себе вырвать, если бы это могло ей помочь. Но тут разве чем-то можно было помочь? Он почувствовал, как и по его щекам начали течь слезы, пока он укачивал Цзян Яньли в своих объятиях.       Вэй Усянь краем уха уловил шаги приближающиеся к храму и знал, что за дверями стоит Цзян Чэн. Стоит и ждет, когда они наконец-то выплачутся, когда перестанут быть такими уязвимыми. Не то чтобы они его стеснялись, но ведь именно Цзян Яньли и Вэй Усянь были старшими, именно им полагалось быть поддержкой для Цзян Чэна, пока он нес на своих плечах всю ответственность главы великого ордена. Он просто давал им возможность немного сломаться, а потом собраться — ради него.       Когда наконец-то слезы иссякли, Цзян Яньли отодвинулась от Вэй Усяня и, посмотрев на него, удивилась:       — Ты тоже плакал, А-Сянь? Я так расстроила тебя, прости!       — Нет-нет, шицзе, ты совсем не виновата, просто… Сянь-Сянь голоден.       — Ох… Ну как же нам это исправить? — рассмеялась она. — А знаешь, на кухне есть суп, ты можешь пойти поесть…       — Но как же я смогу есть один? Я хочу, чтобы моя шицзе пошла со мной!       — Сянь-Сянь, сколько тебе лет, что ты не можешь поесть один?       — Сянь-Сяню три годика, о нем надо заботиться!       — Три, мне кажется, многовато… Может, один?       — Вот и нет, мне три! Трёхгодовалый Сянь-Сянь голоден! Сделай же что-нибудь, шицзе…       Как раз в этот момент в храм вошел Цзян Чэн.       — Все дурачишься? Ну и что вы тут устроили? — начал браниться он, — Расплакались, как будто все уже решено и мы сдались. Разве девиз Юньмэн Цзян не «Стремись достичь невозможного»?       — А-Чэн, я никак не хочу, чтобы нашему ордену пришлось соглашаться с несправедливостью… — начала Цзян Яньли, но младший брат перебил ее.       — А мы и не станем соглашаться с ней.       — Но ведь глава Цзинь…       — Вот-вот, сестра, глава Цзинь! Вся проблема ведь в нем. Цзинь Цзысюань ясно дал понять о своих намерениях, госпожа Цзинь тоже желает твоего брака с Цзинь Цзысюанем; наша матушка хотела этого для тебя, и отец разорвал твою помолвку лишь для того, чтобы брак твой не был ловушкой. Ну и почему тогда мы станем подчиняться воле Цзинь Гуаншаня?       — Ты что-то придумал, Цзян Чэн?       Вэй Усянь действительно обрадовался такой возможности. Если уж Цзян Чэн принял решение, то это значит, что у них действительно были шансы. Вот в чем, а в безрассудности Цзян Чэна обвинить было сложно. Он всегда старался действовать, обеспечив себе превосходство; конечно, исключения случались, и одно из таких стоило Цзян Чэну золотого ядра и чуть не стоило жизни. Но это действительно было исключение, и вряд ли можно было бы решить, что в тот момент Цзян Чэн находился в своем уме. Так что… Видимо, для них и правда был шанс.       Прежде чем ответить, Цзян Чэн опустился на колени перед алтарем и, воскурив благовония, поклонился родителям. Только после всех этих действий он наконец озвучил свои мысли.       — Наш враг сейчас Цзинь Гуаншань: он не только пытается манипулировать нами из-за брака сестры, но и вообще хочет забраться на верхушку власти. Все же слышали разговоры насчет выбора Верховного Заклинателя? Цзинь Гуаншань решил подмять под себя все ордена и кланы, и если мы прогнемся сейчас, прогибаться придется постоянно. Юньмэн Цзян — орден благородных и миролюбивых людей, его главы обычно мягкие и милосердные. Но я не таков. И потому буду действовать в рамках своего понимания нашего девиза. Если брак сестры с Цзинь Цзысюанем невозможен из-за решений, принимаемых Цзинь Гуаншанем, то мы уберем Цзинь Гуаншаня с нашего пути!       — Ты же не предлагаешь убить главу Цзинь, А-Чэн? — очень забеспокоилась Цзян Яньли.       — Нет, сестра. Его смерть для нас нежелательна. Траур только отложит помолвку. Я предлагаю вынудить его уйти в уединение, оставив орден Цзинь Цзысюаню.       — И как ты решил это сделать? — Вэй Усянь был заинтригован. Он и во время военной кампании любил смотреть за тем, как Цзян Чэн выстраивает планы и стратегии на карте, вот и теперь внутри все в предвкушении сжалось.       — Ударим по нему его же оружием. Он считает, что сплел паутину и теперь может дергать за ниточки — давайте их порвем!       — И то верно… — счастливо улыбнулся Вэй Усянь, — Значит, хочешь использовать Цзинь Гуанъяо?       — Да, — Цзян Чэн прищурился, — но используя его, нужно не забывать, что этот человек не просто убил Вэнь Жоханя: прежде он добился его доверия, выкрал его секретные документы и был тем, на кого Вэнь Жохань полагался. Однако у меня на руках есть письмо, из которого только слепой не сделает вывода, что Цзинь Гуаншань собрался всю вину повесить на своего сына. И я хочу показать его Цзинь Гуанъяо.       — Этого ведь мало. Для того, чтобы устроить Цзинь Гуаншаню уединение, нужно будет убедить, как минимум, главу Лань и главу Не поддержать саму идею, — размышлял вслух Вэй Усянь. — К тому же нужно и для Цзинь Гуанъяо гарантировать послабления, если он расскажет, в каких грязных делах своего отца успел поучаствовать.       — Это все внешние силы, — вздохнула Цзян Яньли. — А кроме внешнего давления, если мы и правда хотим добиться успеха, нам нужно оказать давление внутреннее.       Оба брата посмотрели на нее с удивлением.       — Что? — смутившись, переспросила старшая сестрица.       — Нет, ничего, шицзе. Ты, конечно права. Но разве у нас есть способ как-то повлиять на старейшин Цзинь? Как думаешь, Цзян Чэн?       — У меня нет к ним никакого подхода, а предпринимать что-то сейчас нет времени, к тому же попытки могут вызвать ненужные подозрения.       Цзян Яньли улыбнулась:       — У женщин есть свои возможности. Я отправлюсь в Ланьлин выказать свою поддержку госпоже Цзинь в такой нелегкий период. Не переживайте, в наш план ей быть посвященной не нужно. Я лишь в одном из разговоров выскажу опасения о судьбе Цзинь Цзысюаня, ведь вся ситуация с тропой Цюнци и его роль в ней могли повредить его положению в ордене и отношениям с отцом. А Цзинь Гуанъяо наоборот оказался так близок к главе Цзинь, тот поручал ему столь важные дела…       — И как это поможет? — нахмурился Цзян Чэн.       — Госпожа Цзинь мать наследника, в ее руках огромное влияние. Как думаешь, к кому идут старейшины, когда глава принимает невыгодные для них решения? Чьим расположением выгодно пользоваться, кроме расположения главы? Конечно же, госпожа Цзинь бросит все свои силы на то, чтобы укрепить положение Цзысюаня, даже если придется пошатнуть репутацию его отца. К тому же сердце обиженной женщины жестоко, и она, если ей представится возможность, столкнет своего мужа с самой верхней ступени Башни Золотого Карпа на потеху толпе. Поселив в ее сердце сомнение и страх за сына, мы вынудим ее действовать, вот и все.       — Цзян Чэн, напомни мне никогда не злить нашу шицзе… Когда она злится, то становится очень грозной!       — А-Сянь никогда не злит меня, вся моя злость лишь для наших врагов. А А-Чэн сказал, что мы враги Цзинь Гуаншаню! Разве же я могу ослушаться? — И пока оба брата приходили в себя, Цзян Яньли добавила: — Так кто будет сопровождать меня в поездке? Кто из вас будет вести переговоры с Цзинь Гуанъяо?       Цзян Чэн ответил сразу, не раздумывая:       — Вэй Усянь, ты поедешь с сестрой, а я, пока еще есть время, отправлюсь в Нечистую Юдоль, а потом сразу в Облачные Глубины. Нам нужно все успеть в самые сжатые сроки! До совета времени всего ничего!       И Вэй Усянь был очень доволен его ответом. В конце концов, он не мог лететь на мече, а сопровождать сестру верхом было логично. И потом, он мог бы и не преуспеть в разговоре с Не Минцзюэ — слишком уж тот был непримирим и уперт, а вот в Цзян Чэне был уверен.       — Сейчас же, — усмехнулся Цзян Чэн, — мы с тобой отправляемся отвечать на письма, а сестре нужно отдохнуть перед путешествием.       — Но Цзян Чэн, разве мне отдыхать не надо? — разнылся Вэй Усянь, стоило им оказаться снова в покоях главы Цзян. — Да и тебе не помешает расслабиться перед перелетом в Цинхэ. Поручишь письма завтра с утра перед отъездом своим помощникам…       — Главным из которых должен быть ты, Вэй Усянь!       — Ну так я и помогаю, — он обнял к Цзян Чэна со спины и уложил подбородок на его плечо. — Предлагаю оставить работу на подчиненных, а самому отдохнуть! Я позабочусь о моем главе лично.       Вэй Усянь, закончив фразу, принялся терзать зубами мочку уха Цзян Чэна, заранее зная, что раз тот все еще не сбросил его руки с себя и не погнал работать, то и вовсе не намерен этого делать.       — Будь убедительней! — приказным тоном заявил он, наклоняя голову к противоположному от Вэй Усяня плечу и тем самым открывая доступ к своей шее.       — Ты сомневаешься в своих учениках? — пробегаясь поцелуями по предоставленной шее, заговорил Вэй Усянь. — А они смышленые и будут счастливы выполнить поручение своего главы. Им хватит такта и умения ответить на письма, тем более что ты оставишь им распоряжения, как именно отвечать.       Руками в это время он развязывал шелковый пояс, распахивал одежды слой за слоем, пока его пальцы не добрались до такой желанной кожи. Цзян Чэн был так чувствителен к прикосновениям. Стоило провести ладонями по животу, и он задыхался, ну а если ущипнуть сосок, то в награду можно было услышать сдавленный стон.       — Ну так что, глава Цзян будет так любезен и позволит этому недостойному позаботиться о нем?       — Как будто если я скажу нет, ты остановишься? — сначала выпалил Цзян Чэн, но тут же, не давая Вэй Усяню возмутиться, добавил: — Делай что хочешь…       — Все, что хочу?       — Сказал же!       Вэй Усяню другого было и не нужно. Он развернул Цзян Чэна к себе лицом, утягивая в медленный и томный поцелуй. Спешить совершенно не хотелось. Да и некуда было спешить. Теперь уже можно было наслаждаться. И когда от поцелуев и ласк колени Цзян Чэна наконец-то стали подгибаться, Вэй Усянь схватил его за запястье, чтобы отвести в постель. С тех самых пор, как они впервые разделили наслаждение надкусанного персика на двоих, кровать Цзян Чэна стала постелью и Вэй Усяню. Они делили ее почти каждую ночь, и не всегда ради весенних утех. Часто, устав от ежедневных обязанностей, они просто засыпали вместе, потому что проснуться с утра, ощущая тепло прижавшегося тела, было само по себе удовольствием. Одним на двоих.       В детстве они делили друг с другом радости и игры, веселье, приключения, учебу. Заслуги и достижения пускай у каждого и были свои, но они шли к ним вместе. В юности пришлось разделить горе, утрату дома, потерю близких, боль, страдания лишения, гнев, злость и месть. А еще победу. Теперь же они делили дни и вечера, обязанности и ответственность, страхи. И удовольствия. Они отдавались друг другу и другу друга брали, не пытаясь распределить роли старшего и младшего брата в постели.       Вэй Усянь любил грозного и жадного Цзян Чэна, он действительно получал удовольствие от его яростной и жесткой стороны. Но и нуждающимся он ему нравился не меньше. Выцеловывать из него стоны, выласкивать хрипы, вылюбливать просьбы и мольбы! О да! Такой Цзян Чэн переставал прятать свои желания за грубыми словами. И пускай он открывал свое сердце так же долго и неохотно, как открывалось его тело предстоящему проникновению, но Вэй Усяню удавалось находить подход. Как для тела, вечно напряженного, но растекающегося маслом в любящих, заботливых руках, так и для сердца, что лишь на поверхности казалось каменным, а внутри было мягким и теплым. И сколько бы Вэй Усянь ни выкладывал собственных любви и желания на ложе, ему они возвращались сторицей. И от того хотелось любить горячее, отдавать больше, сильнее, глубже.       — Еще!       Сколько бы раз за ночь ни опадали сливы, пресытиться этим было просто невозможно. Цзян Чэн всегда был для него дороже жизни, и он для Цзян Чэна был не менее дорогим, теперь Вэй Усянь знал это точно. Теперь, что бы с ними ни случилось, его единственным путем будет путь к Цзян Чэну.       И с утра, перед алтарем в храме, прося благословения в дорогу у духов предков, они дали клятву, все втроем, включая Цзян Яньли: что бы ни случилось, как бы ни обернулась ситуация в дальнейшем — они останутся верными себе, преданными друг другу и привержены девизу Юньмэн Цзян. Они пускай уже и достигали невозможного, вернув себе Пристань Лотоса, но им вновь требовалось сделать это. И никто из них не сомневался, что все у них получиться, потому что они были друг у друга, потому что они вместе. А ведь если трое человек единодушны, то и глина превратится в золото. Продолжение следует... ссылка на продолжение в примечании