Время для грусти

Трудно дышать, напрашивается кашель, но Цзян Чэн отгоняет его. Воздух давит на лёгкие, на голову — отовсюду, изнутри и снаружи. Тёмная энергия ещё никогда не ощущалась столь явно, его духовное ядро никогда не пульсировало столь сильно. В ритм биения сердца, с ним подрагивал Цзыдянь на пальце и Саньду за спиной. В этом месте всем следовало бы быть настороже, но Цзян Чэн мгновенно забывает об этом, подходя к чужим покоям. И там же и останавливается, чувствуя, что сейчас упадет от враждебно настроенной чужой Ци. «Это всего лишь я, прекращай», — хочется сказать, но Цзян Чэн знает, что его поймут без слов. Он пронзительно смотрит в поразительно пустые серые глаза напротив, без единого блика. Его шисюн не выглядит живым, слишком бледный, слишком болезненный. Но есть ещё знакомые черты в его легкой усмешке, на неё Цзян Чэн засматривается, когда напор энергии ослабевает, и он шагает смело внутрь, в своей манере чуть задирая подбородок. Это его привычное: «Ну здравствуй, Вэй Усянь». Вэй Усянь наоборот наклоняет голову вниз, а после набок, спрашивая: «И зачем ты мне здесь?» — Тц, даже не думай, сам меня позвал. — Не думаю, что отсутствие приглашения помешало бы тебе принестись сюда. И правда, Цзян Чэн тогда подумывал, как ему выцепить шисюна среди тысяч людей Поднебесной, но ему пришло письмо с просьбой о разговоре. Вэй Усянь объявился так внезапно, как феникс, восставший из пепла (но даже кучка птичьего праха выглядела бодрее). Вэй Усянь ждёт немного, смотрит непрерывно на Цзян Чэна, но молчит как рыба. Он слабо хлопает рукой около себя, приглашая усесться вместе с ним на колени. Пока Цзян Чэн пробует устроиться поудобнее, он протягивает с ноткой печали: — Хотел повспоминать прошлое, но, кажется, всё забыл, — Цзян Чэн смеряет его холодным взглядом, — может, ты что-нибудь расскажешь? Вэй Усянь видит, что Цзян Чэн бы и рад что-то произнести, но ему словно горло пережимает какая-то невидимая сила. Они молчат. Цзян Чэн нервно потирает Цзыдянь, сам Вэй Ин постукивает пальцами по бедру, стараясь не ощущать в полной мере всю неловкость ситуации, которая должна была стать одной из первых сплетённых ниток примирения. У них всегда всё шло не так. Вэй Усянь чувствует колебания Ци Цзян Чэна, взволнованный всплеск, исходящий от ядра, когда тот прикасается, нет, падает на него, заключая в объятья. Он держит его за талию, виснет, как утопающий на ветке, жмёт к себе, крича жестами о тяготах разлуки с близким. Цзян Чэн отказывается поднимать голову на него и отказывается класть её на колени, опираясь подбородком на свой локоть. Эти неполные касания равны их недосказанным фразам, но понимать Вэй Усянь может Цзян Чэна и без слов. Тёмная энергия тонкой линией очерчивает силуэт Вэй Усяня, пока он концентрируется на эмоциях. Кроме волнения, грустной радости, есть что-то ещё. Это что-то напоминает смесь, кульминацию из всех возможных чувств. Приглядываясь к своему шиди, буквально стоящему перед ним на коленях, неподобающе расположенному ниже, чем он, какой-то сошедший с пути заклинатель, Вэй Усянь тоже приобретает его. Итак, возбуждение. Вкус его своеобразен, Цзян Чэн недоумевает, как он успел в такой обстановке. Быть может, дурман, наваждение? Не имеет таланта его шисюн так привлекать, чтобы от одного контакта с ним Цзян Чэн уже чувствовал жар по всему телу. Уши и лицо горят, он выдыхает, в то время как ледяные пальцы Вэй Усяня гладят его шею и челюсть (он бы ужаснулся, как человек может быть таким холодным, но не время). «Всё хорошо» — значат эти действия. Цзян Чэн вздрагивает, пытается отступить, но рукой случайно задевает шисюна в таком месте, где никогда самовольно бы не задел. Отрывается от Вэй Усяня, на лице презрение и отвращение, вопрос с возмущением: «Ты?!». «Да, тоже» — опустившиеся на глаза веки с длинными ресницами и еле слышный вздох. Прикосновение к чужому бедру вопрошает, рука Вэй Усяня, в ответ поглаживающая костяшки, разрешает. Приходится задрать несколько слоёв одежды, спустить пояс штанов, пережить те же действия на себе, стараясь не думать, что делаешь это с человеком, сроднившимся с тобой когда-то по духу. Непривычная прохлада от пальцев не так плоха, когда знаешь, что делать. Вэй Усянь аккуратен с ним, неторопливо проводя то вверх, то вниз. Он не скупится на ласки, будучи таким внимательным, когда сжимает чуть больше нужного, доставляя острых ощущений. Цзян Чэн же, в силу своей неопытности, делает всё, опираясь только на личный опыт. Он трогает Вэй Усяня так, как трогал бы самого себя, но не знает, нравится ли тому это. Нет, не слышно громких стонов, никто не молит ускориться или замедлиться. Словно бы впав в транс, они считывают пожелания друг друга на мысленном уровне. Легкая дрожь пошла по телу Цзян Чэна — спуститься ниже, уделяя внимание основанию. Вэй Усянь всхлипнул — добавить резкости, стать неистовее с ним. Цзян Чэн ощущает, как проходится по его рукам темная энергия, которой пропитан весь его шисюн. Вэй Усянь сейчас не может контролировать себя, есть риски, что он разнесёт свои покои и всю Поднебесную в щепки. Но Цзян Чэн отчего-то не боится, обращая внимание лишь на то, как подрагивают чужие ноги в ожидании экстаза. «Люблю тебя, люблю», — думает Цзян Чэн, выгибаясь от наслаждения, как Вэй Усянь идеально задевает головку. Он не осознаёт, что и как делает своей рукой, но Вэй Усянь, гуев Вэй Усянь такой мокрый, такой жаркий там, что даёт наглядный пример своего состояния. Через несколько мгновений Цзян Чэн изливается в чужую руку, обмякая, но не сбавляя темпа в движениях ладони. Вэй Усянь купается в блаженстве, так как Цзян Чэн серьезно настроился довести его до пика как можно быстрее. Сладко касается крайней плоти вокруг головки, ласкает жестче, напористей. И карие глаза направляет в упор на его лицо, уверенно и бесповоротно толкая к краю. Вэй Усянь сдаётся, тёмная Ци чуть не откидывает Цзян Чэна, когда тот кончает, взмахивая испачканными в семени руками: «Спасибо, спасибо за это». Он стонет, но голова Цзян Чэна ещё пуста, он практически не слышит его. Как хорошо, так, как давно не было. Счастье его шисюна омрачается, когда выпущенная, отвергнутая энергия просится вернуться, пригреться на месте духовного ядра. Вэй Усянь запрокидывает голову вверх, в попытке сморгнуть слёзы. Нахлынувшая на него грусть словно собирается длиться вечно, но он знает, что это не так. Солёные капли всё же стекают по щекам, поддаваясь порыву, он говорит хриплым голосом: — Знаешь, ты мог бы извиниться. «За что?» — Цзян Чэн не смеет интересоваться. За ссоры и неполадки в его семье, где Вэй Усяня поносили, как собаку, стащившую кусок мяса, за собственное к нему тогда отношения. За то, что так ничего и не поведал о своей любви. Он должен попросить прощения, но не может. Они всегда понимали друг друга без слов, но сказанные «прости» и «спасибо» были необходимы, и, по воле случая, именно они никогда не прозвучат между ними.