Когда любовь бессильна

К вечеру мороз крепчает. И Эшара чувствует его на своей коже, даже несмотря на палящий жаром камин и тёплые меха, подаренные мужем. Её ничего не греет, видимо, холод уже заполз сквозь тёплые одежды в её тело, сковал его коркой льда изнутри, отравил душу. Возможно, дорнийцам и вправду нечего делать севернее Марок, тем более — в Винтерфелле, где даже стены будто бы возведены изо льда. Эшара кутается в шаль поглубже. Хотя знает — это её не спасёт. Холод внутри неё, и даже жарким лучам дорнийского солнца его не растопить. Тем более — хрупкому пламени, заточённому за каминной решёткой. Она грустно улыбается. Нед, заметив её дрожь, попытался бы согреть её в своих объятиях, как делал всегда. И рядом с ним ей бы стало чуть теплее — пока его руки обнимали её плечи, а губы касались виска. Но он отбыл в Чёрный замок ещё поутру и забрал с собой Джона. Ему надлежало казнить дезертира Ночного Дозора. И в другой день Эшара бы отговаривала его брать мальчика на казнь, но сегодня не стала возражать, пусть и считала, что это слишком жестокое зрелище. Она даже обрадовалась, что их обоих не будет в замке. Мысли о муже вызывают слабую улыбку, но вместе с ней тоску, ещё более сильную, колкую, как снег в середине зимы. Эшара качает головой. И думает подкинуть ещё дров, но служанка смотрит на неё большими глазами и удивлённо выдаёт: — Так нехолодно же, миледи. Нехолодно. Эшара давит нервный смешок. Там, откуда она родом, никогда не выпадал снег, даже в самые студёные зимние годы. Здесь же, на Севере, даже лето суровее, чем зимы в её краях. И летом снег порой лежит поверх травы и вовсе не желает таять! А солнечные лучи словно не дотягиваются даже до верхушек деревьев, не то что до лица, которое Эшара подставляла им в надежде ощутить знакомое тепло. Как же она скучает по родине. И по той девочке с длинными косами, которую там оставила и никогда уж не увидит. По той, чей смех мог бы развеять грусть, а улыбка никогда не была притворной. По самой себе. — Да, ты права. Не так уж и холодно. Хотя бы вновь не поднимается метель. Ещё в этом месяце им пришлось просидеть неделю в замке, не имея даже возможности выйти на улицу, потому что за окном бушевала пурга. И даже крепкие стены Винтерфелла как будто дрожали от бурного дыхания ветра. Нед говорил, много снега намело. Он о многом говорил, хотя никогда и не был словоохотливым, но тогда старался её утешить, ведь в одну из этих ночей она вновь потеряла дитя. Седьмое их дитя. Теперь же и вправду было теплее. Хотя к ночи, конечно, мороз станет сильнее. И Неду с Джоном в пути придётся несладко. Но метели не ожидается, как предсказывал мейстер Лювин. И это успокаивает Эшару. Хотя переменчивая северная погода до сих пор вселяет в неё тревогу. Даже горный обвал можно предугадать, но не буран. Ветер стучится в окно. И так не хочется выходить из натопленной комнаты в его объятия, но ей пора. Лучшего времени не будет, и Эшара знает это. Она накидывает на плечи плащ и кое-как справляется с застёжкой плохо гнущимися пальцами. Возможно, не стоило отсылать Лиру прочь столь рано, но ей не хочется слушать её расспросы или советы о том, что стоит одеться теплее. Идти нужно совсем недалеко. Снежинки оседают на волосах. Холод пробирается сквозь пуговицы плаща и сворачивается вокруг оголённой шеи ледяной змейкой. Эшара накидывает капюшон и прячет руки в рукавах. Холодно, как же холодно. Только месяц назад мейстеры прислали белого ворона из цитадели, а в Винтерфелл уже закован в ледяные доспехи. Нед улыбался, говоря, что настоящие лютые морозы ещё впереди, а сейчас так, лишь морозцы. Но Эшаре сложно было представить, как может быть холоднее. Она и без того ощущает себя одной из статуй в крипте, такой же безжизненно-застывшей. Пальцы настолько не слушаются, что ей только с третьей попытки удаётся зажечь огонёк свечи в лампе, когда она наконец доходит до башни. Но и его тушит порыв холодного ветра ещё на середине лестницы. Приходится подниматься наверх почти в темноте, нащупывая ногой каждую следующую ступеньку. И только над самой головой брезжит слабый свет, прорывающийся из окна, слишком блёклый — начинают сгущаться сумерки. Эшара всё-таки оступается, нога скользит по ступеньке в сторону. И Эшара хватается за перила, стараясь удержать равновесие. Ещё мгновение, и она могла бы полететь вниз, хребтом проверяя на прочность лестницу. Вряд ли бы умерла, но переломала бы себе все кости. Нед бы и тогда её не оставил. Проводил бы дни напролёт у её кровати. Из чувства вины ли иль из любви. Эшара знает, что он её ещё любит. Возможно, даже так же сильно, как и прежде. Он целует её каждую ночь и каждую ночь делит с ней постель. Не ради рождения детей. Как бы ему ни было горько, он принял, что детей у неё никогда не будет, спокойно, не показав ей ни недовольства, ни своих мучений. И нисколько не остыл в любви к ней, скорее стал более нежен, пусть и задумчив. Эшара понимает, о чём он думает: об их втором ребёнке, мальчике, родившемся мёртвым в день, когда ворон принёс вести о гибели Эртура. Мейстер Лювин пытался от неё их скрыть, разумно полагая, что леди Старк в её положении повредит известие о том, что её муж убил её брата. Но Эшара видела ворона, а старик не умел врать. Он оказался прав, её ребёнок не выжил. Как не выжили и другие дети после него. Нед винил в том себя, не её, Эшара же… не хотела об этом думать. Поначалу она ещё надеялась, что, даже несмотря на это, на убийство Эртура Недом, на двух потерянных детей, на смерти Лианны, лорда Рикарда, Брандона и Элии, они сумеют найти счастье, собрать его по рассыпавшимся кусочкам, укрывшись от разрушенного хаосом привычного мира, здесь, на Севере. Надежда быстро покинула её. Слёзы могли бы подарить облегчение, но все их она выплакала ещё во время войны. Когда, стоя на коленях перед Семерыми, не знала, за кого молиться. За мужа и его сестру. Или за брата и его принца. За своё ещё не рождённое дитя или за детей принцессы Элии и её саму. Когда на крыльях воронов не прилетало добрых вестей: одна была горше другой. Воспоминания до сих пор мучают её в кошмарах. И она просыпается в руках Неда, чтобы через несколько минут осознать, что реальность куда страшнее. И ни его поцелуи, ни его тёплые слова, ни его нежность не изменят этого. Похоже, Боги их прокляли. Её — уж точно. Она надеется, что северные Боги Неда позаботятся о нём лучше, чем о ней — Семеро. Заря окрашивает небо в сумрачно-розовый цвет, сереющий у самых звёзд. Эшара дует на руки, но с её губ даже не срывается облачко пара. Дыхание стылое. Как у покойника. Она усмехается, губы дрожат то ли от холода, то ли от страха. То ли от эмоций, с которыми она снова не сможет справиться. Они часто накатывают на неё в последнее время, и она воет, подобно лютоволкам с герба мужа. Только вот затыкает себе рот при этом, когда подушкой, а когда запястьем. Ей не хочется, чтобы Нед видел, как ей плохо. Возможно, она просто не хотела расстраивать его, а возможно, боялась. Боялась, что он поймёт, поймёт до того, как она успеет всё совершить. Эшара перекидывается через подоконник и смотрит вниз. Ветер больно целует в щёки. Снег под башней размели, и тонкий слой его покрыт настом. Хорошо. Это хорошо. Эшара закрывает глаза. Хочется нырнуть назад — в башню, спрятаться от холода, который окончательно облепил каждую клеточку её тела, стоило ей снять плащ. Вернуться к себе в покои, погреть руки над огнём, заснуть в кресле у камина, обернувшись в шкуры. Но только теплее от того едва ли станет. Не станет. Той девочке, которой она была, когда только прибыла в Винтерфелл, так холодно не было, хотя тогда разгорелась зима с её сугробами и метелями, морозом и диким ветром, а сама она еще помнила, каково это — гулять под дорнийским солнцем. Это дорнийское солнце горело внутри неё, и кровь кипела в её груди. Сейчас же… как давно то, что бушевало внутри неё, потухло? Она и сама уже не помнит. Но холод окутывает её, подобно одеялу. И даже любовь Неда, в которой она прежде находила утешение, не греет. Ей постоянно холодно. Ещё бы, мертвеца уж никто не согреет. А она давно не жива. Эшара делает вдох.