снежный шар

pourquoi on court sans jamais s'arrêter?

      Мы вернулись, чтобы записать альбом. Несомненно, это можно сделать в одной из студий в Штатах или в какой-нибудь уютной стране Европы, но всё же в родном городе дышится и думается гораздо легче. Это наше так называемое место силы. Здесь родились мы, зародились наши группа и популярность. Раньше мы ходили по этим улицам, выступали на них с дешёвыми инструментами в ещё неумелых руках, а сейчас стены чуть ли не каждого их здания увешаны нашими лицами.       Я был искренне рад сюда возвратиться, я люблю этот город, но тот факт, что на протяжении всей дороги домой я нервно ёрзал на месте, безуспешно пытаясь перевести мысли в другое русло и не в силах сосредоточиться даже на виде за окном, говорит об одном — я не могу забыть, что моя любовь больше относится не к этому месту, а к Джорджии, подарившей мне привязанность к каждому здешнему закоулку, к каждой улочке. Здесь мне придётся лицом к лицу столкнуться с воспоминаниями, и если это не убьёт меня, то точно очень сильно покалечит, ведь я и так уже долгое время не могу избавиться от никак не угасающих чувств к человеку, которого давным-давно должен был забыть. Уже около недели по ночам я беспокойно ворочаюсь в постели, не могу заснуть из-за постоянных мыслей о возвращении, о Джо, о наших с ней отношениях и о том, что когда-то этот город был нашим, а сейчас нас объединяют лишь её печальные глаза, на миг мелькнувшие в толпе несколько дней назад. Надо же, в один момент я, дурак, не ухватился за годы отношений, а сейчас, словно утопающий, цепляюсь за секундный миг, когда пересеклись наши взгляды, ведь это всё, что от нас осталось.       Сегодня, в свой долгожданный выходной, я с утра, наконец, кое-как выбрался из отеля с целью навестить свою брошенную в один день квартиру, в которую было бы неплохо вернуться, и повидать родные, но слегка забытые места. Сел в одолженную после долгих уговоров у одного из наших телохранителей машину и, миновав никак не рассасывающуюся толпу фанатов у входа в здание, поехал по дороге, по которой когда-то колёса моего старого, ещё не проданного автомобиля катились чуть ли не каждый день. Солнце начало слепить уже в такую рань, а я даже не взял с собой солнцезащитные очки, хотя специально оставил их на полке у выхода из номера, чтобы не забыть. Я со вздохом немного опустил козырёк своей бейсболки и глянул в сторону бардачка, к которому, каждую секунду поднимая взгляд на дорогу, потянул руку. Внутри я желал отыскать когда-то забытые владельцем машины солнечные очки, но не нашёл ничего кроме кучи документов и пыльных дисков с музыкой. Я снова вздохнул, захлопнул бардачок и решил включить радио, чтобы немного отвлечься от раздражающих мыслей в голове.       —… Их возвращение заставило Италию пошатнуться, без преувеличений. Мне очень хотелось бы однажды увидеть ребят в нашей студии, им бы точно удалось мгновенно взбодрить слушателей ранним утром, — прозвучал энергичный и до тошноты радостный голос радиоведущего. Я сразу понял о ком мужчина ведёт речь. О Монескин. — К слову, группа пообещала в скором времени порадовать нас новым альбомом, но так как пока мы можем только гадать, что за музыка ждёт нас на следующей пластинке, предлагаю прослушать один из их самых популярных треков!       — Поверь, твоя станция будет последним местом, куда ступит моя нога, — буркнул я и немедленно выключил звук, услышав начало своей самой нелюбимой песни.       И когда это я стал таким раздражительным? Безусловно, мне уже порядком надоело слышать свой не самый удачный трек из каждого утюга, но раньше я бы не стал относиться к этому настолько жёстко. Мне казалось, что завершение нашего путешествия по другим странам и последующий приезд на родину даст мне хоть немного энергии, однако это лишь негативно повлияло на моё состояние. Разумеется, родные виды, привычный климат и общение со старыми приятелями способны восполнить мои некрепкие силы, только вот уже который день мои разрушительные мысли капля за каплей воруют их. Какой же я глупец, если всерьёз верил в то, что смена обстановки исцелит моё хлипкое ментальное здоровье. Город поменялся, поменялся и отель, однако все эти люди и вся эта нескончаемая суета уже никуда не денутся. Я продолжаю быть частью этого никак не останавливающегося механизма и уже готов биться головой об стену, но только чтобы он прекратил набирать обороты и затаскивать меня всё дальше от живой и в последнее время какой-то пугающе призрачной реальности.       Остановившись на переходе, я вытащил из кармана валяющегося на соседнем сидении плаща пачку сигарет и спешно закурил. Готов предположить, что хотя бы половина из всех этих людей, лениво переплывающих с одной части дороги на другую, вероятно испытывала нечто подобное на чувства, которые пробирают и меня, однако я уверен, у них, пусть и не у всех, могло получиться освободиться. Тогда почему не получается у меня? Я закашлялся то ли от несправедливости, то ли от отвратительного вкуса украденных у Томаса сигарет, и горько вздохнул. О каком освобождении может идти речь, если я сам этим возвращением сюда загнал себя в тесную клетку? Думаю, мне стоит прекратить задавать самому себе вопросы, ведь очевидно — они останутся без ответа.       На протяжении всего пути внутри меня была какая-то глупая надежда на то, что на дорогу могло упасть дерево или, не дай бог, где-то случилась крупная авария. Это значит, что часть меня очень не хочет видеть ту самую дверь, поворачивать отчего-то кажущийся таким тяжёлым и холодным ключ от неё, а затем открывать вход в свою непрогретую обитель, задыхаться от запаха пыли и, завалившись на кровать, с широко распахнутыми, словно от ужаса, глазами рассматривать белый потолок и вырвать из памяти информацию о том, что такое чувства. Я уже привык к нежеланию банально вставать с кровати, что-либо делать, куда-либо ехать или идти, живу с этим уже который месяц, однако настолько болезненно сдавливающего грудь ощущения я не испытывал, кажется, никогда. Больше всего это похоже на страх. Страх увидеть то, как когда-то самое родное место на свете превратилось в мышеловку.       Когда я покидал квартиру, в моей постели мирным сном всё ещё спала Джорджия. Благодаря её нахождению там, в последние мгновения перед выходом место не показалось мне пустым, оно всё ещё ласково щекотало мне нос едва уловимым запахом её любимых духов, умоляя, чтобы я остался. Кажется, меня должен радовать тот факт, что этот аромат за полтора года уже успел оттуда выветриться, но от этого мне почему-то становится ещё больнее.       Я попытался полностью отключить мозг на всю оставшуюся дорогу, чтобы заранее не раскисать и не оказаться задавленным громадным пластом, сотканным из воспоминаний, и, думаю, у меня это хорошо получилось, раз спустя какое-то время я неожиданно открыл глаза прямо перед той самой дверью с ключами в руках, полностью позабыв о том, как прошёл остаток пути. В последний раз подобный провал в памяти случился посреди тура, когда я по возвращении в отель осознал, что из моей жизни будто выпал отыгранный до этого концерт. Я снова чувствую сильную усталость, ничего особенного, такое всё равно не случается часто.       Ключ в руке слегка обжёг своим холодом, и через пару мгновений я нерешительно вставил его в замочную скважину, а затем медленно повернул. Каким бы сильным не было моё нежелание попадать внутрь, я должен это сделать. Должен вспомнить каково это жить не под постоянным надзором друзей и команды, каково это спустя полтора года лишиться возможности посреди ночи прибежать в соседний номер и заснуть на плече одного из членов собственной группы, ведь фанаты уже задаются вопросом почему их любимые Монескин, вернувшись домой, всё равно живут в отеле. Пора снова стать самостоятельным.       Щёлк. Я бесшумно распахнул дверь и вошёл в к удивлению светлое, освещённое утренними лучами, помещение. Надо же, погода меняется удивительно быстро. Ещё вчера я думал, что сегодня, будто персонаж какого-нибудь драматического фильма, зайду в мрачную неприветливую квартиру, не достойную ни одного даже самого тоненького солнечного луча, а сейчас стою в комнате, озарённой ярким светом, который подаёт глупые надежды и наталкивает на бредовые мысли о том, что всё не так уж и плохо. Однако эта благоприятная обстановка не отменяет того факта, что если бы моя жизнь была картой, то эта квартира была бы отмечена на ней красным цветом, истошно кричащим о моём расположении в опасной зоне. Здесь меня буквально на каждом шагу подстерегают тягостные и невыносимо горькие воспоминания, устелившие все поверхности плотным слоем пыли. Даже эти неприметные на первый взгляд крючки для одежды, на один из которых я небрежно повесил свой плащ, заставляют ощутить в груди режущее чувство пустоты. Думаю, мне стоит прекратить предавать обычным с виду вещам такое масштабное значение, вот только я не могу просто так пройти мимо места, где раньше помимо моего одинокого хлама висела её одежда. Здесь никогда не было всяких глупостей вроде фотографий в рамках, на которых мы с Джо искренне улыбались, ведь сейчас они всё равно понесли бы ту же функцию, что и коврик перед дверью. И, мне кажется, даже он и эти самые крючки пронизаны большей историей нежели какие-то там фото.       Я осторожно прошёл в гостиную. Взгляд тотчас непроизвольно опустился на журнальный столик в поисках какой-нибудь записки, которую могла бы оставить Джорджия перед тем, как навсегда покинуть квартиру, однако на его стеклянной поверхности я ничего не обнаружил. И правильно, девушка не должна была писать мне, последней сволочи, сидеть над чистым листком бумаги и прокручивать в голове всю ситуацию, в которую я её втянул. Глаза разочарованно отцепились от стола и стали осматривать комнату, кажущуюся непривычно пустой — она, будто пазл, лишилась самой важной детали, счастья. Дом — лицо хозяина, но в моём случае слово «лицо» можно было бы заменить на «сердце». Эта квартира практически ничем не отличается от того, что еле бьётся внутри меня, и сколько ты её не освещай лучистым солнечным светом, она не покажется от этого счастливее.       Всё осталось на своих прежних местах, не сдвинулось в сторону даже на жалкий миллиметр, будто Джорджия была совершенно спокойна, просто встала с кровати и, не увидев рядом меня, почти сразу покинула квартиру. Какой-то частью себя я, заходя домой, ожидал увидеть разбитый телевизор, разбросанные по полу разорванные в клочья книги, битую посуду, но это не то, как Солери обычно решала дела. Девушка всегда была справедливо мирной и милосердной, однако мне хочется думать, что она злилась на меня, что в её глазах я стал врагом номер один, что она таким образом наказала бы меня, а потом навеки забыла. Я это заслужил.       С горьким вздохом я снял бейсболку, бросил её на диван и направился в сторону спальни, комнаты, где я сам себя лишил возможности попрощаться. Там, увидев аккуратно заправленную постель, я тут же сжал руку в кулак и поднёс ко рту, кусая пальцы. Перед глазами молниеносно промелькнул завёрнутый в одеяло силуэт Джорджии, тот момент, когда я абсолютно так же стоял над кроватью и смотрел на неё сверху вниз с пониманием, что моя крошечная вселенная именно в то ослепительно мучительное мгновение начала сгорать дотла. Я часто размышлял, как бы всё сложилось, если бы я тогда сбросил на пол набитый нужными вещами рюкзак, сбросил с себя пальто и упал рядом, если бы решил остаться. Уверен, Солери проснулась с надеждой увидеть рядом мои спящие очертания, а потом, когда перед ней никого не оказалось, ещё побродила по квартире в поисках меня, всё ещё не веря, что я мог так подло и трусливо оставить её в полном одиночестве. И затем, когда к девушке пришло полное понимание сложившейся ситуации, она меня возненавидела. Надеюсь.       Проведя ладонью по запылённому одеялу, я медленно опустился на кровать. Да, всё же я должен собраться с мыслями и заставить себя сюда переехать, ведь к этому месту придётся очень долго привыкать. И пусть эта постель кажется менее удобной, чем в отеле, но всё же она моя. Как и все эти стены, лампы, тумбочки и… Стоп, что это там на тумбочке? В тот же миг я вскочил и поторопился к чему-то, что издалека показалось мне похожим на небольшой бумажный свёрток. Лишь подойдя поближе я понял, что это. На прикроватной тумбе одиноко лежала тонкая, слегка отсыревшая сигарета. Это же одна из моих любимых Timezone, только вот их уже не производят. Я помню, как забыл пачку дома, однако не решился возвращаться, поскольку подумал, что Джо могла проснуться. Тогда я решил, что уж лучше один раз поберегу свои лёгкие, чем мои глаза вновь задержатся на ней, чем мои пальцы вновь коснутся её горячей кожи, а руки обхватят талию. Я, едва слышно простонав, тут же прикусил губу. Солери оставила сигарету здесь даже после того, как я безмолвно ушёл от неё. Ладно, девушка могла элементарно забыть её здесь, она видимо хотела покурить прежде чем навсегда покинуть это хмурое место. Но мне слабо в это верится.       Я вновь опустился на кровать, всё ещё прожигая взглядом этот валяющийся на тумбочке маленький фрагмент из прошлого, оставленный то ли по такой жестокой, сейчас весело хохочущей надо мной случайности, то ли по непостижимому желанию Джо. Так интересно узнать её мысли в тот момент, проникнуть в её голову и ощутить все те эмоции, чтобы облегчить её боль, взяв долю страданий на себя.       Я хочу её увидеть. Конечно, во мне всё это время теплилось это, кажется, невыполнимое желание, однако именно здесь во мне зародилось что-то ещё. Жажда, зов, слабость — всё это смешалось внутри меня в необъяснимый коктейль, который в этом самом месте мне захотелось попробовать на вкус. Всю эту неделю я прокручивал неожиданное появление Солери в толпе, и это заставило меня полностью пересмотреть складывающуюся картину. Страх, безусловно, до сих пор обитает в моей груди, медленно ломая рёбра, но помимо него где-то там, на глубине морей из плоти и крови, возник сплетённый из миллиона вопросов чрезвычайный интерес. Почему она пришла? Она так же сильно хочет увидеть меня, как и я её? Какое значение имею я в её жизни? Лишь встреча утолит эту жажду, ответит на манящий зов и лишит слабости. Я действительно хочу её увидеть.       Может, меня убивает именно незавершённость, отсутствие точки в конце этого длинного предложения, парящий в пустоте знак вопроса и кричащий:       — Что она чувствует?       Может, мне просто нужно это узнать, чтобы сбросить с себя груз, усталость, никуда не исчезающее чувство ломки? Одна встреча сможет всё изменить. Лишь одна.       Я стал беспокойно барабанить пальцами по одеялу. Даже если это будет самой главной ошибкой в моей жизни, я буду пусть и разочарован, однако всё же спокоен, потому что в этот раз не струсил и попытался сделать хоть что-то. Эту ситуацию нужно решить быстро, сорвать как пластырь, не давая себе возможности передумать. Если я не попробую, то продолжу жить в напряжении и неясных догадках о будущем, которого, не рискнув, могу навсегда лишиться. Сама же ситуация уже вопит о необходимости нашей встречи: я снова дома, Солери по собственному желанию пришла к отелю, чтобы увидеть меня, и, это глупо, но даже природа, пославшая снег на землю в день моего возвращения, будто на нашей стороне. Я прекрасно понимаю, что я слабак, я понимаю, что как самый главный трусишка всё это время играл в молчанку, боясь извиниться, а сейчас так по-дурацки заявлюсь у девушки на пороге, чтобы вновь увидеть и прервать нескончаемое молчание. Зато если мне всё же удастся высказать все свои чувства, без конца переламывающие моё искалеченное тело, я узрею её истинные эмоции и либо по справедливости получу сильнейший удар в челюсть, либо окажусь понятым.       Так, надо прекращать сидеть на месте. Я снова порывисто встал с постели и, не до конца уверенный в правильности своих действий, прошёлся по комнате взад-вперёд, пытаясь придумать, что могу сказать Джорджии при встрече. Разумеется, в такие моменты правильные слова всегда найдутся, но в моём случае слов будет недостаточно. Я должен сорвать с неба одну из ярчайших звёзд, забросить в карман и принести ей, должен публично признать себя идиотом или упасть на колени так, чтобы мои коленные чашечки, звонко хрустнув, сломались. Я же прекрасно знаю Солери. Ей, такой гордой и самодостаточной, даже банки, до краёв наполненной сверкающими светилами, даже моих переломанных костей никогда не хватит. Если я приду к ней с банальным букетом её любимых цветов, я буду выглядеть так, будто пытаюсь её ублажить, поэтому сейчас моим главным оружием будут пусть и в каком-то смысле жалкие, но искренние слова.       Я вылетел из спальни, схватил бейсболку, которую тут же нацепил на голову, и уже на выходе из подъезда накинул на себя наспех снятый с крючка плащ. Мне не сразу удалось отыскать автомобиль, так как я совершенно забыл, куда его поставил, и когда нашёл, то сразу сел в него и ещё несколько секунд, крепко обхватив руль, сидел в тишине со стиснутыми губами. Внутри есть небольшие сомнения насчёт того, как именно Джо отреагирует на моё появление. Она явно будет ожидать моих нелепых оправданий, но я-то не собираюсь оправдываться, я прекрасно знаю о том, какой я безнадёжный мудак. Я судорожно выдохнул и завёл машину. Почему она тогда плакала? Она жалела о потраченных на меня годах, была расстроена или… Она скучает? Может, девушка сама была бы не против встретиться, а я просто окажусь быстрее и сделаю первый шаг скорее неё?       Автомобиль тронулся с места. В голове дрогнула предательская мысль о возможном переезде девушки в другую квартиру, но я отказался возвращаться к ней. В любом случае, я привык верить в знаки, и если место, куда я сейчас еду, теперь принадлежит другому человеку, значит больше пытаться не стоит. Я выехал из тесного, ещё не до конца проснувшегося двора. Дорога не займёт много времени.       И действительно, я практически не заметил как быстро прошёл путь, так как все эти десять минут был где-то далеко в своих беспокойных мыслях. Мои руки, мои не сосредоточенные глаза, отключившись от мозга, действовали автоматически, будто без какой-либо помощи идеально помнили верный маршрут. Машина остановилась на месте, откуда выходил вид на открытую дверь подъезда, в одной из квартир которого на протяжении почти десяти лет жила Джорджия. Грудь ощутила чувство, подобное то ли на медлительные волны, доходящие до берега, то ли на взмахи широких крыльев какой-нибудь величественной птицы — нечто спокойное, однако в то же время навевающее лёгкую тревогу своей неспешностью и плавностью. Я поднял голову на зеркало заднего вида, на котором болтались переливающиеся на свету янтарные чётки, и коснулся пальцами гладких бусин. Обратной дороги нет. Мной был пройден долгий путь, мои ноги шагали по разным тропам — от Испании до Франции, а оттуда до Японии и Америки — но все они, сплетясь в тоненькую верёвку, нанизавшись на неё словно прозрачные жёлто-оранжевые шарики на этих чётках, вели меня в одно место. К тебе, Джо. Я иду.       Я покинул машину и торопливо добежал до подъезда. Сюда уверенно проникали знойные лучи солнца, падали на ступеньки, словно те являлись клавишами пианино, и наигрывали никому не слышную мелодию. Я присоединился к этой солнечной игре и зашагал по ступеням-клавишам, рассматривая светлые стены и двери в поисках произошедших за полтора года изменений. Кажется, время здесь остановилось, и всё осталось на месте. Даже эта кружащаяся в свете пыль как будто прекратила свой причудливый танец в ожидании меня. Это достаточно благоприятный район, не думаю, что Джорджия могла лишить себя жизни здесь и найти другое жильё. Я помню, как мечтал о том, что мы вдвоём обоснуемся здесь в старости, в такие же солнечные, как и сегодняшний, дни будем проводить время на одной из лавочек у дома, держать друг друга за руки, что я продам свою просторную квартиру, без сомнений променяв её на эту комфортную гавань, что мы будем счастливы. И моя вина в том, что я лишил этого не только себя, но и Солери.       Неприметная кнопка звонка. Я точно не заметил бы её, если бы не знал эту дверь как свои пять пальцев. Вдох. Выдох. Моя рука неуверенно взмыла вверх. Не надо медлить. Просто сорвать этот пластырь, просто взять и… Палец, дрогнув, задел кнопку, и я услышал негромкий звонок внутри квартиры. Я ещё несколько раз надавил на кнопку, замер и стал прислушиваться к звукам за дверью, стоял так, наверное, около минуты, но мои уши не смогли что-либо уловить. Стоит ли попробовать позвонить ещё раз? Не думаю, что это поможет. Может, дома никого нет, может, мне просто не хотят открывать, или, может, Джо всё же действительно переехала. Сердце болезненно кольнуло, и я машинально положил ладонь на грудь. Продолжать стоять здесь больше нет смысла. Я бросил прощальный взгляд на неподвижную дверную ручку и, уже собираясь уходить, заметил, как она начала дёргаться. Всё застыло в ожидании мгновения, когда дверь распахнётся. Даже моё сердце постепенно замедлялось, будто готовилось к полной остановке.       Дверь отворилась, и через секунду из квартиры показалась кудрявая рыжая макушка. Я почувствовал душевное облегчение, увидев перед собой не Джорджию, а её лучшую подругу Федерику, однако оно испарилось, когда я подумал, что Солери может быть внутри.       — Ну здравствуй, — Фабрицио осталась стоять на коврике внутри жилища, придерживала дверь усыпанной веснушками рукой и то ли осуждающе, то ли недоуменно качала головой, потряхивая своими огненными кудрями.       — Привет, — прокашлявшись, поздоровался я.       Больше я ничего не сказал, так как абсолютно не знал, о чём можно завести разговор с девушкой, с которой меня практически ничего не связывало. В моей голове уже практически была готова речь для встречи с Солери, но точно не с её подругой, от которой получить по носу за не те слова гораздо проще. Девушка всегда защищала Джо так, будто та была её родной сестрой и, я уверен, она продолжает этим заниматься и сейчас, стоя на пороге в не очень-то расслабленной позе. Я бы даже мог назвать это боевой стойкой. Её пальцы недружелюбно стучат по дверной ручке, плечи напряжены, а правая бровь взмыла вверх, и я, глядя на это, подумал, что, вероятно, я являюсь не последней темой для разговоров в этом месте. На лице Федерики была отчётливо видна усталость, будто бы я ей надоел, пусть она видит меня впервые за полтора года. Девушка действительно продолжает защищать Джо, она боится за неё, боится, что я снова всё испорчу.       — Думаешь, она открыла бы тебе дверь? — вдруг спросила она. Я заметил, как на свету её ореховые глаза стали золотисто-янтарными и заинтересованно блеснули ярким огоньком.       — Нет, — я качнул головой. — Вряд ли.       — Вот и правильно. Я сама стояла, смотрела в глазок и всё думала, впускать тебя или нет, — она сощурила глаза и заскользила всё таким же пылающим взглядом по моему лицу. Таким образом она пытается понять мои истинные намерения, понять, зачем я сюда пришёл, но, кажется, она поняла, что у неё это вряд ли получится, поэтому спросила: — Кофе будешь? Проходи, Джо нет дома.       Я, решив, что могу произнести «Да» с какой-то неправильной интонацией, молча кивнул и с натянутой улыбкой вошёл в помещение, чтобы лишний раз не напрягать Федерику. Тут меня сразу же обдало ароматом утреннего кофе и… Джорджия завела себе кота? Я непроизвольно нахмурился, принюхался, после чего действительно почувствовал лёгкий запах кошачьего лотка, однако самого питомца не увидел. Вероятно, животное унюхало меня и, испугавшись незнакомца, где-то спряталось.       — Она уехала к матери, попросила посидеть с котами, — Фабрицио ловко заперла дверь и залетела в кухню. — Вернётся на следующей неделе.       Я был благодарен девушке за то, что лишила меня нужды задавать вопросы. Ей, видимо, тоже не очень хотелось выслушивать меня, поэтому она постаралась побыстрее ввести меня в курс дела. Я прошёл в комнату и, заметив минимальное количество произошедших за время моего отсутствия изменений, сел за стол, наблюдая за суетящейся Федерикой. Фабрицио достала две небольшие чашки из шкафчика и так же проворно разлила по ним напиток, после чего поставила передо мной и села на стул напротив.       — Ты хочешь её увидеть, — это был не вопрос, а явное утверждение. Она прекрасно понимает, что я бы не пришёл, если бы не хотел поговорить с её подругой. — Зачем тебе это?       — Я люблю её.       Федерика сделала глоток и тут же поморщилась от горячего кофе. Спустя мгновение она усмехнулась и покачала головой.       — Любил бы, не молчал бы всё это время.       — Мне стыдно, — я обхватил чашку руками и заглянул в своё зыбкое отражение. Даже сейчас мне стыдно поднимать голову, говорить эти слова, глядя прямо в глаза девушке, будто та является самой Джорджией, а не её лучшей подругой. — Не было и дня, когда я просыпался и не думал о ней. Я часто размышлял о том, как бы мог извиниться, пытался подобрать подходящие слова, но всё это выглядело бы как бесполезные попытки оправдаться. Я пришёл не для того, чтобы пытаться обелить себя, я прекрасно понимаю, что никогда не отмоюсь от своих гадких поступков, я пришёл принести свои искренние извинения. За всё. Я готов получить отказ, готов к тому, что она от меня отвернётся. Мне просто важно, чтобы она меня выслушала.       Федерика, судя по её лицу, придала большое значение моим словам. Думаю, ей тоже было важно узнать мои мысли насчёт всей этой истории. Я подумал, что именно девушка должна как-то благословить меня на последующий разговор с Джо, именно она является отстранённым лицом, которое способно здраво мыслить и решить, можно ли подпускать меня к своей подруге. Она вздохнула:       — Я рада, что в тебе есть понимание произошедшего. Я вижу, как ты переживаешь. На самом деле, что мне в тебе всегда нравилось, так это твоя осознанность, поэтому я и не надеялась услышать что-то иное. Но мне страшно за Джорджию.       Я промолчал. Она действительно обеспокоена. Значит, Солери до сих пор..? Она не отпустила меня. Я прикусил губу, чтобы не заплакать прямо здесь. Если бы Джорджия уже давным давно нашла себе кого-то другого, кого-то лучше меня, то Федерика была бы менее обеспокоена. Девушка определённо была бы напряжена, что я спустя такое время вновь ворвался в жизнь её подруги, но не так встревожена. Что я натворил? Я испортил ей жизнь. Какой же я придурок.       — Ты, кажется, боишься не меньше, — заметила Фабрицио.       Я кивнул. Она больше ничего не добавляла, мы просто некоторое время молча пили кофе под напрягающее тиканье часов. В какой-то момент солнце исчезло за облаками, и в комнате стало совсем темно, но мы остались сидеть на своих местах, думая о чём-то своём. Я видел напряжение на лице девушки, которое словно перетягивало мою шею толстой верёвкой и медленно душило, которое никак не могло избавить меня от мыслей о страданиях Джорджии. Страданиях по моей вине, из-за моего безумного стремления покорить Олимп, стать известным. Какой ценой я достиг этой вершины? Обычно селебрити говорят о важных вещах, несут в массы какой-то посыл, но зачастую у них в жизни происходит то ещё дерьмо, которое тысячу раз перечёркивает всё сказанное на публике густыми чернилами. Я всегда твердил людям о необходимости диалога между людьми, ведь только с помощью разговора можно прийти к пониманию, а сам же заклеил себе рот скотчем.       Прошло, наверное, двадцать минут с момента, когда Федерика произнесла свои последние слова, после которых комнату наполнила режущая тишина. Я практически не притронулся к своему кофе, почувствовав как к горлу накатывает уже привычная тошнота. Не знаю, рад я или расстроен, что Джорджии не оказалось дома. Наверное, в большей степени рад, ведь если бы она, не ожидав, увидела меня, не знаю, что бы произошло. Может, нам всё же лучше вообще не встречаться? Может, пусть лучше я продолжу быть в её и в своих глазах последней мразью?       Я решил, что мне не стоит задерживаться, и встал из-за стола. Девушка проводила меня до двери. Я думал, что она уже ничего не скажет, просто кивнёт в качестве прощания, но всё же она спросила:       — Что у тебя с Викторией?       — Ничего, — мой голос дрогнул, поэтому я решил добавить: — Клянусь, ничего.

***

      Не знаю, сколько часов прошло с момента нашей встречи с Федерикой, но я успел сделать немало вещей. Прознав, что я с утра пораньше выбрался из отеля, Томас посчитал отличной идеей погулять по городу. Это не то, о чём я мечтал, однако время, проведённое с друзьями, помогло мне хотя бы на какой-то период забыть о своих путаных назойливых мыслях. Когда начало вечереть, я оторвался от ребят, соврав о своей усталости, и вернулся в отель, чтобы принять душ и потом попытаться уснуть.       Стоя под сильным напором горячей воды, я вновь вернулся к тому, от чего мне удалось убежать во время веселья с группой, к самоуничтожению. Я опустил голову, чувствуя, как струя больно ударяет по затылку, однако ничего с этим не сделал, просто смотрел вниз с надеждой, что эта боль меня вырубит хотя бы на несколько минут. Совсем скоро голова закружилась, и я всё же решил покинуть душную душевую кабинку. На выходе я услышал звук уведомления своего телефона, покоившегося на раковине, и подумал, что мне могло прийти сообщение от одного из членов нашей команды, напоминающее о завтрашней записи, но несмотря на достаточно логичное объяснение произошедшего, что-то заставило меня схватить телефон и заглянуть в мессенджер.       Чего я не ожидал увидеть так скоро, так это сообщение «Давай встретимся на следующей неделе» от пользователя, подписанного как «Солнце».