Eternity Enshrined

Во сне я нынче увидала, Что бранный меч Держу я при себе, О, что же та примета означала? — С тобой увидимся, мой друг! Манъёсю, книга 4: 604 Давление воздуха росло по мере того, как Мегуми приближался к святилищу Сукуны. Оно было среди гор, но казалось, что Мегуми находится ниже уровня моря: листья, трава, камни и даже свет — все это тяжело нависало над ними. В воздухе витало дурное предчувствие, и Мегуми отчетливо чувствовал, что идет к своей гибели. Это был последний рывок отчаявшегося человека. Но пробуждение в лесу Японии периода Хэйан могло бы сотворить с любым и не такое. Одетый в темное косодэ, Мегуми ничем не отличался от других людей. На нем не было ничего, что выдало бы его происхождение. Только телефон, обгоревший и севший, и школьная форма, убранная в сумку, служили доказательствами его путешествия во времени. Но он ясно помнил тот разрывающий сердце ужас, когда осознал, где он был и когда. Солнце уже садилось, когда Мегуми в первый раз открыл глаза. Он сидел, прислонившись к стволу дерева, голова пульсировала от боли. Ужасное осознание того, что что-то было не так — в ушах шумела кровь, на лбу выступил пот — пришло спустя час блужданий, в течение которого Мегуми не нашел ни тропинки, ни города, ни Годзё, ни Кугисаки, ни Итадори. Вместо этого он нашел старомодную деревню с развешанной на сушку одеждой, сельскохозяйственными инструментами и факелами — единственным источником света. Он чувствовал себя потерянным ребенком, крошечным, одиноким и беспомощным среди нависающих хижин и лесов. Где он? Разве он только что не боролся с проклятием вместе с Годзё и Итадори? Своей формой оно напоминало журавля и то появлялось, то исчезало из поля его зрения, замораживая их. Замораживая во времени. Проклятый дух времени — вроде тех проклятий растений и вулканов — проявился из-за страха перед временем и его нехваткой. Мегуми получил удар его крыльев, потерял сознание и пришел в себя… здесь. Ему нужно было поговорить с кем-нибудь, с кем угодно — поскольку Мегуми не был уверен, что он не спит, хотя он и не мог проснуться, как ни пытался, да и Кон оказался тоже сбит с толку. Мегуми обошел край деревни, стараясь оставаться незамеченным, тщетно высматривая что-нибудь, что доказало бы ошибочность его подозрений. Он нашел ближайшее святилище и постучал о дверной косяк, а когда монах обернулся, низко поклонился. — Пожалуйста, не могли бы вы мне помочь? — сказал Мегуми, стараясь звучать так вежливо, как только умел. — Могу узнать, где я нахожусь? И какой сейчас год? — Кто ты? — спросил монах, открыто разглядывая одежду Мегуми и ее неопрятное состояние. — Путешественник? После некоторого раздумья Мегуми ответил: — Человек, ищущий убежища. Монах нахмурился, и морщины на его лице стали глубже. — И что значит «год»? Говори яснее, — грубовато потребовал монах. Тогда Мегуми осенило; хотя он говорил на традиционном языке, термины, которые он использовал, еще не были известны. — Сезон, — попытался он. — Период времени? Тогда, наконец, монах его понял. — Ты даже не знаешь, кто из детей-императоров правит? Прошло почти четыре сезона с тех пор, как последний император Итидзё взошел на Императорский престол. Мегуми не узнал это имя, поэтому решил, что, вероятно, попал во времена более ранние, чем Мэйдзи, раньше, чем Эдо, поскольку монах не упомянул сёгунат. Испытывая смутную благодарность за свои знания о Древней Японии, почерпнутые из исторических фильмов и текстов, которые он читал, исследуя проклятия и колдунов, Мегуми спросил: — Кто правящий регент, пока император мал? Монах подозрительно уставился на него, но ответил: — Фудзивара-но Митинага сейчас сэссё. Все части сложились воедино. Клан Фудзивара был на пике своего могущества в начале 1000-х годов, что означало, что Мегуми перенесся на тысячу лет назад. Возможно, он и пропускал уроки истории в средней школе, но директор Яга строго следил за тем, чтобы его ученики изучали историю заклинателей, и период Хэйан был одним из самых ярких. Это сыграло ему на руку; Мегуми знал достаточно, чтобы не задавать вопросов, которые поставили бы его в тупик, хотя он и так бы предпочел в основном молчать и оставлять все про себя, стараясь не выдавать явно свое незнание. То была суровая эпоха. Монах был достаточно любезен, чтобы позволить Мегуми остаться в святилище на неделю, сначала — чтобы избежать внезапного ливня, потом — потому что было очевидно, что Мегуми некуда идти. Но пребывание здесь изнуряло Мегуми. Бездеятельность порождала чувство беспомощности, усугублявшееся с каждым мгновением, когда Мегуми просто сидел в святилище, поедая безвкусные блюда из риса. С того момента, как он осознал, что находится не в современной эпохе, Мегуми упрямо преследовали страдания, цепляясь за него, как за проклятие. Он был одинок, ужасно одинок и боялся отвечать даже на самые простые вопросы монаха, чтобы ответы случайно не выдали его секрет. Мегуми даже не знал, принесет ли правдивый рассказ вред или же поможет. Ему нужно было попытаться найти решение и вернуться в XXI век. Да, то была суровая эпоха, но также это был и Золотой век заклинателей: расцвет трех главных кланов, эпоха Сугавара-но Митидзанэ и, — Мегуми сделал паузу, нахмурившись, — Рёмэна Сукуны. Однажды появившись, это имя звучало в голове Мегуми в течение нескольких недель: в течение дней, проведенных с грубым, но гостеприимным монахом, который заставил его подметать и стирать одежду; и в последующие недели, и даже когда Мегуми ушел искать ближайшую школу заклинателей, чтобы попросить помощи. До Хэйан-Кё, который в будущем будет называться Киото, было всего несколько дней пешком, но монах явно не хотел говорить об этом Мегуми, оставив ему больше предупреждений, чем указаний. — Только смерть следует этим путем, — сказал он. Даже когда Мегуми показал ему свои умения, монах только вздохнул: — Даже сильнейший человек не победит бога. Тогда Мегуми его не понял. Но когда он прибыл в столицу и нашел школу заклинателей, — когда его пульс участился, а мир дал трещину, и надежда разбилась вдребезги, — это имя снова зазвучало в его голове: Рёмэн Сукуна. Заклинатели были мертвы, почти все из них — конечно из тех, кто мог бы помочь Мегуми. Молодой заклинатель, заикаясь, в слезах рассказал Мегуми об их гибели: всего один лунный цикл назад заклинатели школ объединили свои силы и напали на Сукуну, но были раздавлены, как жуки. — Его в-владения, — расплакался молодой заклинатель. — Я с-сбежал, но я видел — и это ощущалось… Проклятая энергия на территории школы была удушающей, и Мегуми не нашел ни одного старейшины или достаточно могущественного человека — ни лидера клана, ни Тэнгена, — который мог бы выслушать его историю и помочь. Тем не менее, он остался с какой-то смутной надеждой помочь, если какие-нибудь проклятия появятся из-за волны траура и отчаяния. Помогал с готовкой, хотя порции были скудными, и с некоторыми простыми задачами, где он в основном внимательно следил за другими и за собой. На четвертый день пребывания в школе Мегуми познакомился с мужчиной по фамилии Дзэнин. Ослепляющая надежда пронзила его. Три великих клана заклинателей пришли к власти в период Хэйан, и Дзэнины выслушали бы, если бы он показал им свою проклятую технику. Так же быстро эта надежда рухнула. Этот человек не был из клана Дзэнин; он просто был с такой фамилией. Возможно, он был одним из предков Мегуми, и хотя он и был заклинателем, у него не было ни денег, ни влияния. Хранилища проклятых инструментов, библиотека с неисчерпаемыми знаниями, целая сеть связей и знакомств, богатство — ничего из этого еще не существовало. Лишь в следующем поколении Мегуми мог иметь возможность положиться на клан. Безысходность раздражала, как застрявший заусенец. Через неделю вынужденное бездействие и негатив, витавшие в воздухе, пустили корни в Мегуми. Это испытание казалось ему бесконечным, ужасным, сюрреалистичным кошмаром, от которого он не мог проснуться. У него не было ни плана, ни даже представления о том, как он может вернуться обратно домой. Ночью он спал на жесткой тростниковой циновке, свернувшись калачиком на боку, представляя, как просыпается и видит Итадори или Годзё, которые склоняются над ним и говорят: «Ну ты и спать, Мегуми!». Но новое утро наступало и проходило, всегда монотонно, всегда в отчаянии, и Мегуми оставался в прошлом тысячелетней давности, опустошенный эмоционально и физически. После двух одинаковых недель, когда ничего не происходило, — вообще ничего, его надежда таяла с каждым унылым днем в ослабленной школе — тщетные планы Мегуми стали отчаянием, которое заставило его снова задуматься об этом имени: Рёмэн Сукуна, единственное, которое было ему знакомо. Но люди этой эпохи говорили о Сукуне с крайним ужасом. Не было триумфа, как в наши дни. Сукуна еще не был запечатан, и мир знал его как непобедимого Короля Проклятий. Он не был тем Сукуной, которого знал Мегуми. Должно быть он был сумасшедшим, раз подумал об этом, или просто чувствовал себя потерянным, или, возможно, и то, и другое. Что там всегда говорил Годзё? Все заклинатели должны быть немного сумасшедшими, чтобы выжить, да, но Мегуми знал, что это было самым рискованным из всего, что он делал раньше. Люди, оставшиеся в школе, конечно, не поняли его и умоляли Мегуми не ходить, когда он спросил, где живет Сукуна. И все же спустя неделю Мегуми был здесь. Он помнил, как Сукуна был увлечен им в будущем, как интересовался его техникой во время их схватки в тюрьме. Может быть — просто может быть, он снизошел бы до того, чтобы помочь ему, если бы Мегуми мог сохранять самообладание достаточно долго, чтобы попросить. По крайней мере, здесь у него было больше шансов, чем при Императорском дворе, до которого Мегуми и добраться бы не смог, или при поисках Тэнгена, который мог скрываться бесконечно. Сукуна, скорее всего, был самым могущественным существом в эту эпоху, и, возможно, только три мстительных проклятия были близки к его уровню. Если кто-то и мог повернуть время вспять, то это был Сукуна. Мегуми знал, что Сукуна непредсказуем и опасен, и легко убивает, если чем-то недоволен. Но отчаяние породило глупость и непродуманные планы. Разве не поэтому Сукуна впервые проявил к нему интерес? Смелый план Мегуми обыграть Сукуну, чтобы вернуть сердце Итадори — это, вероятно, было также глупо, как и то, что он собирался сделать сейчас. С момента их битвы Мегуми постоянно ломал голову над тем, какой же потенциал Сукуна увидел в нем. С ним играли: Сукуна держал руки в карманах, небрежно комментируя его движения, прежде чем игра уступила место настоящему… гневу, который тогда почувствовал Мегуми. Проклятая энергия секла его так же сильно, как удары руками и ногами, которые торпедировали его сквозь небеса и здания. И даже тогда, даже тогда гнев Сукуны утих. Он расспрашивал о технике Мегуми. Он не понимал почему, но сейчас этот странный интерес был его единственным преимуществом — козырем в рукаве. Ему пришлось бы выложить все карты на стол, чтобы заставить себя выслушать, и даже так ему нужно было поставить свою безопасность только на то, чтобы каким-то образом снова заинтересовать Сукуну. Это была жалкая авантюра. — Должно сработать, — пробормотал Мегуми себе под нос, идя вперед. Его шаги были громкими и отчетливыми. В этом месте не пели птицы. Даже деревья склонились перед волей Сукуны. Каждая пылинка съежилась и затаилась. Мегуми почувствовал давление в коленях. Оно же сдавило его диафрагму. — Возвращайся, возвращайся, — шептали тени между костями и черепами, разбросанными в траве, под ногами Мегуми. В этой битве нельзя было даже участвовать, не говоря уже о том, чтобы выиграть. Но Мегуми был здесь не для того, чтобы драться. Не смелость толкала его вперед сквозь стену злобной энергии, а вера в судьбу и надежда. Он сделал один шаг, затем другой. Святилище Сукуны стояло на поляне в лесу. У входа были большие красные тории, возвышающиеся высоко над головой Мегуми. За ней стояло само здание и всего лишь один холл с лестницей, ведущей к дверному проему. Крыша была богато украшена, из нее росли камни в форме изогнутых рогов. Перекладины… Это были человеческие черепа? Мегуми судорожно сглотнул и почувствовал привкус смерти, витающий в воздухе. Зашелестели дикие сорняки, порывы ветра со свистом проносились сквозь черепа животных, усеявших территорию. Проклятая энергия Сукуны ощущалась как океан, сомкнувший воды над его головой. Было почти невозможно сделать еще один шаг. «Я умру», — думал Мегуми и даже знал — его инстинкты вопили об этом. Но он собрался с духом и все равно пошел вперед. Он прошел под аркой. Почти сразу же в дверях святилища появилась фигура, скрытая тенью крыши. У нее была своя собственная мощная проклятая энергия, хотя и небольшая, по сравнению с бушующей аурой Сукуны. — Заклинатель, — сказала фигура, — ты жаждешь смерти? — Не смерти, — ответил Мегуми. — Разговора. Фигура шагнула вперед и вышла на свет. Это был человек в одежде монаха с белыми волосами до подбородка. — В этом мире нет никого, кто был бы достоин беседы с господином Сукуной, — прорычал монах. Мегуми призвал свою проклятую энергию, приготовившись на всякий случай. — У меня есть кое-что, что Сукуна хотел бы услышать. Ярость исказила лицо монаха. — Обращаешься к моему господину по имени? Прояви хоть немного уважения, ты, отброс! — закричал он. Его аура усилилась, и внезапно осколки льда полетели в сторону Мегуми едва ли не со скоростью пули. Мегуми пригнулся, перекатился и резко присел. Одна сосулька пролетела рядом с ним, и порыв холодного воздуха остудил его щеку. — Я просто хочу, чтобы он меня выслушал! — крикнул Мегуми. — У меня есть новости из будущего. — Господину не нужен прорицатель, особенно такой жалкий, как ты. Холодный туман, направленный монахом, окружил Мегуми, и тот вырвался из облака за мгновение до того, как на месте, где он стоял, материализовался столб льда. Большей частью он избежал замерзания, но ногу все же зацепило. «Черт», — подумал Мегуми. Он сложил руки вместе и призвал Кона, который с ревом вынырнул на поверхность и вырвал Мегуми изо льда. Монах оказался не готов к скорости Кона; за считанные мгновения гончая преодолела расстояние между ними и врезалась в слугу Сукуны, бросив обоих обратно в святилище. Мегуми побежал к ним. И затем — Его кровь затрепетала, сердце заколотилось в груди. Он не мог слышать из-за страха. Само Зло стояло перед ним, держа Кона в воздухе, обхватив рукой его морду наподобие намордника. Его Демонический пес пытался бороться, набрасывался, но Сукуна — а это был он — оставался невозмутим. Мегуми применил свою технику прежде, чем Сукуна уничтожил Кона, и тот равнодушно взглянул на свою пустую руку, одну из четырех. В эту эпоху он был другим: крупнее Итадори по всем параметрам, половина его лица была скрыта чем-то вроде деревянной маски; еще более устрашающий, еще более грозный, настолько, что Мегуми и не подозревал, что такое возможно; просто «еще более» во всех отношениях. Мегуми не мог пошевелиться; он не осмеливался. Сукуна отрубил бы ему голову, или сам воздух сделал бы это за него — об этом говорило его присутствие. Он попытался вздохнуть и подумал, не убьет ли Сукуна его за это, но, сделав несколько прерывистых вдохов, Мегуми взял себя в руки. Было слишком поздно поворачивать назад. Он уже сталкивался с Сукуной раньше, точно так же, как и сейчас. И тогда его руки дрожали точно так же. Но он преодолел это. Мегуми увидел, как Сукуна открыл рот, и был уверен, что это каким-то образом причинит боль. Но затем он сказал скучающим голосом: — Все заклинатели такие раздражающие? Мегуми поклонился прежде, чем он осознал это, пользуясь возможностью. — Я не отношусь к школам. — Пользователь проклятий? — спросил Сукуна, но прежде, чем Мегуми смог его поправить, продолжил: — Впрочем, мне все равно. Не люблю, когда меня беспокоят. В мгновение ока он оказался рядом с Мегуми. У заклинателя не было ни секунды, чтобы даже пошевелиться, прежде чем Сукуна схватил его за горло, поднимая с земли, как куклу. Его хватка была железной, а ногти острыми. Они до крови вонзились в шею Мегуми. Из горла вырвался беспомощный крик. Мегуми задыхался, когда Сукуна сжимал его горло, еще сильнее впиваясь ногтями. «Нет» — сказал себе Мегуми. Он боролся с болью и паникой, охватившими его чувства. Единственная причина, по которой он еще не был мертв - Сукуне нравилось играть со своей добычей. Он был во власти Короля Проклятий с того момента, когда подошел достаточно близко, чтобы почувствовать его ауру, и все равно зашел так далеко. — Нуэ, — через силу выдохнул он, и шикигами с криком ворвался внутрь. Мегуми был бесцеремонно отброшен, когда Сукуна выпустил его, чтобы уклониться, и он, кашляя и шатаясь, поднялся на ноги, потирая горло. Он поднял руку, та была вся в крови. Одним взмахом руки Сукуна отмахнулся от Нуэ, как от мухи, и к тому моменту, как Мегуми отпустил его, шикигами превратился в оранжевое пятно. Мегуми не пытался бороться. Что ему было нужно, так это расстояние и время — возможность. Он повернулся и побежал, стараясь увеличить расстояние между собой и Сукуной. Но тут же что-то — вероятно, Сукуна — дернуло его назад, схватив за воротник и отбросив вправо. Мегуми удержался, но его лодыжку пронзила резкая боль от удара. Подняв глаза, Мегуми не увидел Сукуну. Его проклятая энергия была повсюду, как густой смог, и заклинатель не мог найти его по ней. Он дико огляделся по сторонам… А затем какая-то сила врезалась в спину Мегуми. Удар выбил из него весь воздух. Мегуми с трудом дышал, во рту стоял привкус крови. Когда он попытался встать только для того, чтобы все повторилось мгновение спустя, его тело врезалось во что-то твердое и шершавое — дерево. Все болело. Его внутренности словно превратились в пыль. Мегуми с трудом поднялся на колени и снова упал, споткнувшись о корни дерева. Перед глазами все расплывалось, и сквозь пелену он видел, как Сукуна приближается к нему, медленно и уверенно. Этот момент был единственной возможностью для Мегуми. В конце концов, пасть ниц было легко. Мегуми низко поклонился, коснувшись лбом земли и вытянув руки перед собой. Он услышал, как Сукуна остановился перед ним. Прошла секунда. Мегуми вздрогнул, когда почувствовал, как Сукуна наступил ему на пальцы, но не отдернул руки. — В конце концов, не так уж и скучно, — задумчиво произнес Сукуна. Мегуми не осмелился поднять взгляд. Он стиснул зубы и не двигался. По лицу стекал пот. — Ладно, давай поговорим, заклинатель. У тебя редкая техника, — сказал Сукуна. — Не волнуйся, сегодня у меня хорошее настроение. Ты, в конце концов, не привел с собой свору идиотов, как предыдущий. Глаза Мегуми расширились. Это было то же самое, что Сукуна сказал ему в тюрьме, когда они сражались в первый раз. Он нерешительно поднял глаза. Перед глазами потемнело, и Мегуми прищурился, чтобы разглядеть черты лица Сукуны, рассматривавшего его с любопытством. Когда Сукуна не свернул ему шею за то, что он имел наглость посмотреть на него — это драматичное, небрежное проклятие — Мегуми заставил себя приподняться еще. Он все еще сидел на земле, но больше не кланялся. — Я из будущего, которое будет через тысячу лет… Это четыре тысячи сезонов, — сказал он, стараясь говорить без дрожи в голосе. — Я могу быть полезен. Я могу предложить… — А, — перебил Сукуна, — еще один провидец. Что в вас, людях, такого, что хоронит вас в собственных заблуждениях, да еще и подталкивает вовлекать в него других? — Это не заблуждение, — настаивал Мегуми, — и я не провидец. Я из будущего, и у меня есть… предметы из моего времени, чтобы доказать это. И истории, и знания. — Вещи могут быть подделками. Я всемогущ, а не всевидящ. Откуда мне знать, что они из будущего? С историями то же. Например, — Сукуна ухмыльнулся, — послушай мою историю о будущем: однажды был черноволосый заклинатель, который по глупости побеспокоил Короля Проклятий, и когда он не предложил ничего ценного, ему перерезали горло и вырвали сердце из груди. Мегуми ничего не сказал, но не смог сдержать дрожи. Сукуна убивал из прихоти. Как он мог надеяться убедить его? Его ребра болели, пульсируя вместе с каждым рваным ударом сердца. Под тяжестью окружавшей ауры Мегуми мог в деталях представить, как в него вонзаются когти. Его изводили воспоминания об Итадори. Сукуна присел на корточки перед Мегуми, сохраняя непринужденный вид. Глаза под — или, может быть, на — его маске были вертикальными, и Мегуми не мог отвести взгляда. Попасть под его зловещий взгляд было все равно, что снова вступить в борьбу с Сукуной. — Итак, — сказал Король, — продолжай. Скажи мне, почему я должен пощадить тебя. И вот все свелось к этому: последний рывок. — Я сам, — сказал Мегуми. — Я могу предложить тебе себя. Какую бы форму это ни приняло. — Ты сам, — повторил Сукуна задумчиво. Он схватил Мегуми за челюсть. Острые ногти впились в его щеки, сдавливая, но на этот раз они не повредили кожу. Губы Мегуми крепко сжались, но он старался оставаться податливым, лишь слегка морщась, когда Сукуна наклонял его лицо то в одну, то в другую сторону. Сукуна фыркнул со смехом. — Какой у тебя красивый рот. Такой смелый. Мегуми стиснул зубы, когда Сукуна просунул большой палец между губ, но давление было настойчивым, не прошло и секунды, как он сдался. Большой палец Сукуны проник глубоко, поглаживая язык Мегуми, его десны и зубы. Это надругательство сжало его сердце, но Мегуми не укусил — только посмотрел на Сукуну с плохо скрываемым опасением. Сукуна надавил на язык Мегуми, заставляя его челюсть открыться еще больше. Заклинатель чувствовал себя как лошадь, у которой перед покупкой проверяют состояние зубов, и его сердце колотилось так громко, что, он мог поспорить, Сукуна тоже его слышал. Сукуна держал его так целую вечность, и Мегуми чувствовал вкус грязи, крови и проклятой энергии на подушечке большого пальца проклятия. Заостренный ноготь впился в нижнюю губу Мегуми, когда Сукуна отстранился, и это Мегуми тоже снес в неловком молчании. Затем, наконец освободившись, Мегуми отстранился и вытер рот. Он уставился на Сукуну, пытаясь разгадать его игру. — Истории и предметы из будущего, — сказал Сукуна, затем повторил: — и ты сам. Мегуми догадывался, что Сукуна будет заинтересован в предложении Мегуми самого себя. Но каким образом, он не знал: своей техникой, своими знаниями, своим… телом? Вкус кожи Сукуны остался у него на языке. — Ты, кажется, высоко себя оцениваешь, раз предлагаешь мне себя и ожидаешь, что я тебя захочу, — сказал Сукуна. Мегуми старался мудро подбирать слова. — Как бы вы ко мне ни относились — это то, чем я дорожу. Я просто… надеюсь, что вы сможете использовать то, что я расскажу. — А что получишь от этого ты? — Вы сильный — самый сильный, — ответил Мегуми. — И поэтому единственный, кто мог выслушать мою историю, понять ее и хоть что-то с ней сделать. Сукуна разразился хриплым смехом. — Лесть? — спросил он с широкой улыбкой. — Если ты собираешься умолять сохранить тебе жизнь, я предпочту, чтобы ты рыдал. Но вместо этого Мегуми пристально посмотрел на Сукуну, глаза в глаза, сквозь кровь, капавшую с его лба, — еще один рискованный шаг, но он помнил, как Сукуна наслаждался его безрассудством в будущем. — Это не лесть, — ответил Мегуми. — Это убеждение. Повисла пауза. Сукуна рассматривал его. — Красиво говоришь, но ты далеко не первый заклинатель, пытающийся заключить со мной договор, стремясь к власти, превышающей его возможности. Это всегда заканчивается одним и тем же — и всегда чертовски скучно. Мегуми судорожно сглотнул. Его сердце билось где-то в горле. — Я знаю тебя в свое время — через тысячу лет ты, Сукуна, будешь там. И ты знаешь меня. Тогда ты не находил меня скучным. Сукуна промолчал, затем его глаза сузились. Одним движением Мегуми подняли и прижали к ближайшему дереву; кора впилась ему в спину и плечи, когда он слабо попытался извернуться. Его ноги, болтавшиеся над землей, безрезультатно брыкались, пока он не моргнул и не собрался. Мегуми замер, только поморщился, пытаясь избежать острых ногтей Сукуны, сомкнувшимся на его шее. Легким прикосновением Сукуна провел по щеке Мегуми и далее вниз по его торсу. Он провел линию по боку Мегуми и схватил за бедро, удерживая его. Другая рука — третья — коснулась его левого бедра. Воздух застрял в груди Мегуми. Он не мог пошевелиться; он даже не мог видеть. Сукуна обхватил промежность Мегуми, ощупывая ее, и заклинатель затаил дыхание. Желудок скрутило от прикосновений Сукуны и страха. Он пошевелился, сопротивляясь, пытаясь уклониться, но рука Сукуны просто последовала за его движением. Он наклонился ближе, и Мегуми почувствовал его улыбку на своей щеке. — Скажи мне, маленький заклинатель, я когда-нибудь трахал тебя в твоем будущем? — Нет, — выдавил Мегуми. — Жаль, — сказал Сукуна. — Интересно, почему. Его пальцы сжались. Кожу покалывало, и Мегуми болезненно поморщился. Но затем дрожь каскадом прокатилась по телу Мегуми, начиная с шеи — Сукуна исцелял его. Затуманенная боль в его голове рассеялась, и зрение Мегуми прояснилось. — Обычно мне не нравится, когда моя еда засыпает на мне, — объяснил Сукуна. Верно. Мегуми сглотнул и почувствовал ладонь Сукуны на своем горле. — Здесь? — Такой нетерпеливый, — ухмыльнулся Сукуна. Дрожь унижения пронзила Мегуми. Он отчетливо ощущал каждую точку, в которой Сукуна прикасался к нему. Сукуна оторвал Мегуми от дерева и с головокружительной скоростью пронес через лес. Когда он остановился, они были у святилища, здания высокого и внушительного вида. Мир закружился вокруг Мегуми, когда адреналин захлестнул его. Все произошло слишком быстро. Сукуна с грохотом распахнул дверь и швырнул Мегуми на пол. Он упал на спину и попытался сесть, смотря на проклятье. Напряжение возросло. Сукуна снова присел на корточки перед Мегуми. Одна из его рук коснулась щеки, и юноша поморщился. Он ожидал боли. Но вместо этого Сукуна спросил: — Как тебя зовут? Мегуми думал о том, чтобы назвать поддельное имя. Возможно, это объяснило бы, почему Сукуна не узнал его в будущем, хотя они встретились здесь. Но этой ложью он бы ничего не выиграл. Поэтому он честно ответил: — Фушигуро Мегуми. — Что ж, Фушигуро Мегуми, — протянул Сукуна. Он прижал Мегуми к полу, и все его четыре глаза пригвоздили заклинателя к земле, как цепи. — Покажи мне, чего ты стоишь.