Быть по милосердию его

Смерть — это… мудрый советчик, которого мы имеем.

Когда бы ты не почувствовал, как это ты чувствуешь обычно, что все идет не так, как надо, и что ты вот-вот пропадешь, повернись к своей смерти и спроси — так ли это?

Твоя смерть скажет тебе, что ты не прав, что в действительности ничто, кроме ее прикосновения, не имеет значения.

             Чужие решения — утекающая от света темнота. Собственные и того темнее, больше похожие на расширяющуюся бездну. Самому бы разобраться в своих мотивах, которые как камушки скатываются в ту самую щель безнадеги и печали. Вопросы множатся с каждым отзвуком копыт. С каждым стуком сапог по каменной дороге. С каждым похлопыванием по плечу.       Знать о том, что собирается сделать другой человек — одно. Пытаться придумать способ не допустить этого — второе. Решиться в отчаянье или истине — третье и заключительное. Ланселот проходит каждый из данных этапов. Начинает свой путь от собственной клятвы к Гвиневре, подкрепляя в разговоре с Мерлином о том, что дороже, и заканчивая наблюдением за кратким разговором короля со своим слугой. Решается, вырезая обещание на своём сердце, поступить так, как считает…       …«Волей моею. Всё будет так, как нужно».       Нужные слова не хотят падать с острых языков. Даже в такой момент, в который стоило бы открыться друг другу. Но что смирившийся принц, что отчаявшийся слуга — никто не желает обрекать важного человека на погибель. Одному цена — народ, другому — будущий Альбион. И всё одно, заканчивается просьбой Артура: — Позаботься о Гвиневре. Я хочу, чтобы она была счастлива, — Артур предполагает, нет, знает. Он точно знает, что его не по-рыцарски храбрый слуга решит действовать иначе. Послушание не является его чертой. Противостояние, наглость, твёрдость, храбрость и что-то отчаянно скрывающееся от чужих глаз. Преданность. Конечно…       …он об этом никогда не узнает. Не из его уст. — Не волнуйся. Я пригляжу, — Мерлин искусно меняет маски. У него их на каждый палец руки и ноги найдется, но только где истинное лицо он уже и позабыл. К счастью, для остальных он позабыл не только о своём истинном лице, но и о своем идиотизме.       Не заметить баранье упрямство королевской особы и отчаянную жертвенность благородного рыцаря — уму не постижимая слепота. Благо Мерлин не слепец.       Пока в часу ночном пламя скорбью наполненное горит, самый открытый миру человек решает уступить своим страхам и заявить: — А не думаете ли вы часом провести возможно последние часы жизни в тишине и мраке? — предложение Гавейна даже не пытается быть удивительным. Кому как не ему. — Тошно уже созерцать ваши кислые выражения лиц, — он и правда возмущен. От всей своей широкой души. — Хочешь, чтобы мы успели друг другу надоесть разговорами? — усмехнулся Артур, поудобнее вытягивая ноги. Поближе к костру. — Да, конечно. Чтобы ты перед тем, как прыгнуть в пучину мертвых, перво-наперво придушил меня, — подмигнул затейник. — Только холодной медовухи не хватает. — Зато есть вино, — слуга с улыбкой вытягивает пару бурдюков из походной сумки под удивленные взгляды рыцарей. — Если вы не знали, алкоголь неплохо горит. — Это мы знаем, — тянет Леон, принимая один из бурдюков, — просто удивительно, что именно ты их взял. А не Гавейн, — тот пытался возмутиться, но потом согласно покивал и пожал плечами. Мерлин же с той же прилепленной улыбкой развел руками, намекая, что логически объяснить свой поступок он не может и предпочитает промолчать. — Тогда о чём будем говорить? Не будем же делиться сплетнями? — Элиан делает первый глоток от переданного бурдюка. — И нет, мы не будет в пятый раз подряд слушать о похождениях Гавейна! Твои горящие носки уже послужили хорошим дополнением к ним.              Босоногий рыцарь подтянул пятки к себе поближе и поджал губы. — У кого-нибудь есть предложения? — Ланселот пока отказывался от вина, протягивая его дальше по кругу, прямо в руки принцу. — Мерлин, может у тебя есть что рассказать?              Юный маг был уверен, что лучший друг не просит его настолько прямо рассказывать о том, о чём не стоит говорить прямо сейчас. Даже учитывая то, что задумал уже утром покинуть мир здешний. — Да-а, Мерлин! — хлопнул в ладоши Гавейн, — я ни разу не слышал от тебя историй. Помимо непрекращающегося потока замковых сплетен. — Только дай ему возможность, — довольно заключает Артур и кидает взгляд на заалевшего слугу. — Общение с кухарками и прачками до хорошего не доводит. — Пока они болтают, у меня есть возможность утащить что-то вкусное. — Ты признаешься, что воруешь с королевской кухни? — смеется Элиан, подлавливая Мерлина. Тот икает и отмахивается: — У меня достаточно информации для того, чтобы заставить некоторых личностей молчать, — и очень выразительно посмотрел на Персиваля с Гавейном. Оба сделали крупные глотки из бурдюков, едва ли не давясь вином. — Страшный и пугающий Мерлин, — обидчиво протянул друг. — Так что, колись! Должны же быть у тебя хоть какие-то истории.       Мерлин постучал пальцами по подбородку. Историй было большое количество, настолько огромное — он мог бы сбиться со счету. Он мог бы забыть их очередность. Но только одна печаль. Не мог он рассказать ни одной, без того, чтобы раскрыть свою магию. Как же быть? Стоит ли вспоминать истории от Гаюса и библиотекаря, но будут ли те сказочки интересны грубым рыцарям. Пальцы переползли на губы и уже начали потягивать их в глубоких раздумьях. — Я отсюда слышу, как твой мозг, или то, что от него осталось, скребётся по стенкам твоего черепа, — смеется Артур. — Мне уже страшно.       Бояться стоило, особенно в те самые моменты, когда Мерлин не реагировал на подколки, а продолжал упорно думать. Щурить глаза, кусать губы и ногти, а по итогу подозрительно сверкать своими глазами. — Есть кое-что, — на его щеках сыграл мелкий румянец, — только вот эта история скорее сказка. По своему романтичная, но подойдет ли…       Как он и думал, рыцари восприняли эту идею с долей скепсиса. Так показалось ему. — Давай, — согласился с идеей Леон, — давно не слышал сказок. — С тех пор, как твой отец выдернул тебя из материнских рук на тренировочное поле? — склонил голову Артур. Леон же стиснул зубы, сдерживая ответную колкость. — Чего сжался, говори. Сегодня можно, — он точно знал, куда стоит надавить. — Некоторые колкости могут быть слишком жестоки, — опыт позволяет разуму встать во главе беспорядочных эмоций в душе старшего рыцаря. — И это ещё раз подтверждает тот факт, что добрые сказки нам будут полезны. — Кто бы знал, что ты такая романтичная душа, — протягивает Гавейн. — Мне в детстве тоже нравилось слушать материнские сказки, — согласно кивнул Ланселот, — особенно про рыцарей, — и заулыбался, вспоминая родной дом. — Мне нравились легенды о лесных тварях, — решился добавить Персиваль, — таких пугающих или наоборот чарующих и зазывающих куда-то, не помню куда… — Авалон, — улыбнулся Мерлин, всё-таки соглашаясь отпить из бурдюка, или только делая вид, что отпивает из него, — магические существа любят заманивать живых в воды Авалона, — и добавил, вновь ловя вопросительные взгляды. — Я ученик лекаря. Мы слишком часто сталкиваемся с существами созданными магией. Было бы странно, если бы я не интересовался этим… больше.       Ланселот с сочувствием, понятным только им двоим, посмотрел на друга и кивнул. Рыцари закивали и продолжили выпрашивать: — Расскажи, — отдал свой голос Артур. Тому тоже было интересно, как человеку почти не слыхавшему сказок из материнских уст.       Мерлин засиял. Как тому хотелось использовать свою магию, добавить яркости рассказу. Оживить то, о чём он собирается рассказать. Но нельзя, а потому садиться совсем близко к костру. Хрустит длинными пальцами и играет ими с тенями. — Легенда о Долине Чувств…       Голос Мерлина в самом начале звучал тихо, едва позволяя себе переговаривать треск древесины. После громче и громче, играя с отзвуками каменных сводов. Надеясь, что и без магии сможет погрузить слушающих в сказ.       «Слышали ли вы сказку о долине причудливых растений? Листья которых всегда зелены, а бутоны всегда благоухают. Каждый лепесток источает созданный Древними Божествами аромат. Ноты которого может услышать любой смертный. Зовётся он — Чувства.       Откуда появились там цветы? Откуда семена и кто их засеивает?       Говорят, что первыми по долине проходятся едва стоящие на ногах молодой мальчишка под ручку с маленькой девочкой. Среди их волос путаются холодные ветки, пустые от зелени и цветов. Светлые и невинные — они благословляют чёрную землю на быстрый и благотворный рост. Рады они каждому дождливому дню, который подарит этой земле влагу. Верят в лучшее, верят в тех — кто придёт после них.       Следом за младыми приходит другая пара. Юноша стройный спешит впереди, почти позабыв про прекрасную спутницу позади себя. Но шёпот её он всегда услышит, даже среди бурана и криков войны. Остановится, засмеется и руку ей протянет. А она в ответ ему улыбку дарит и целует наглеца. Убегает, вперед зовет и из платья своего роняет разноцветные семена. Юноша следом бежит и под ногами его появляются юные ростки будущих цветов. Ветви в их волосах зеленеют, наливаются силой и собираются выпускать почки.       За пробежавшими в своей страсти и легкости молодыми к долине выходит статная пара. Муж высок и благороден. Жена аккуратна и мягка. Ведет мужчина даму под руку свою, не отпуская. С трепетом смотрит в её сияющие глаза. Слезы её счастьем наполнены, чудо рождения они ожидают. Босыми ногами подгоняют подросшие стебли, покачивают бутоны свежие. И нет счастливее тех, чьи головы украшают венки трещащие от зелени листьев на них. Стоит им уйти за границы той самой долины, как тут же от крика смертного начинают раскрываться бутоны. Всё заполняет мелодия их чувств. Таких разнообразных: радость, любовь, счастье, печаль, гнев, отчаянье… всего не перечислить. Кто-то возноситься от бурного шума запахов, кто-то умирает, так и не сумев овладеть этим чудом. Но есть один, кого не коснётся происходящее с другими.              Дряхлый старик с деревянным посошком. Облаченный в темный плащ, скрывающий худое тело и бледную в пятнах кожу. В длинных полупрозрачных волосах прекраснейший на свете венок. Большие раскрывшиеся бутоны всевозможных цветов. Такой большой венок, что чужой на этих землях может не заметить взгляд старца того, за чьим подолом плаща все цветы превращаются в пыль. Глаза его белесые, нет там ни искр былой радости ни горьких слез. Вся радость ушла в небеса, а все слезы ушли глубоко к подземным водам. Чем ближе граница для старика, тем бледнее его облик, но тем ярче его венец. Вот уже все его волосы в лепестках нежных. Ударяет старик о землю посохом и распадается в воздухе, роняя на землю всё так же цветущий венок. Цветущий покуда не услышим вновь топот хохочущих ребятишек и нельзя этот круг прекратить. Нельзя разорвать. Бесконечен этот круг». — Знаешь, Мерлин, а из тебя неплохой сказочник выходит. В который раз убеждаюсь в том, что ты хорошо сочиняешь истории. Я подумаю о том, чтобы сменить твой будущий статус придворного шута на придворного рассказчика. — Это можно принять как комплимент, сир? — Ещё чего. — Но история и правда очень красивая, — отмечает Леон поглаживая свои пальцы. — Думаю, что проблем со сказками для своих детей у тебя не будет. — Подождите. Получается, что мы все здесь дети Мерлина? Мы ведь слушаем его сказки, — Гавейн склоняет голову, смотря на Леона. Тот выгибает бровь и тихо смеется в рыжие усы. — Ну правда же. — Возможно отчасти так и есть, — в своей манере улыбается слуга, — я ведь хожу за вами везде: походы, рейды, путешествия и охоты. Готовлю вам еду, мою вашу посуду, а за кем-то и вовсе стираю одежду. Не будем показывать о ком речь, — но всё же оставляет мимолетный взгляд на венценосной особе. — А ещё одеваешь его, — дополняет Гавейн. — Ох, а ещё купаешь! — Это ни о чем не говорит, — Артур едва закатывает глаза и пихает друга локтем. — Это говорит о том, что по возрасту детей у Мерлина ты самый младший, — продолжает Гавейн. От сего заявления Ланселот и Персиваль тихо булькают в локти, а Леон старается скрыть улыбку за ладонью. Элиан же притворяется, что кашляет. А вот Мерлин открыто и бессовестно улыбается, явно довольный шуткою своего друга. — Сэр Гавейн, будьте уверены. Вы не так далеко отошли от моего возраста. Ведь вас он вытаскивает из таверн едва стоящим на ногах. — Что правда, то правда, — соглашается Гавейн, — ещё и в кровать свою укладывал. — Ну, этим и Ланселот грешил, — неожиданно добавляет Персиваль. От сего заявления остальные рыцари обратили взор на верного рыцаря. Тот молчаливо спрятал ответ в горлышке бурдюка с вином. — Он когда-то был так же ранен, как и Гавейн, — вместо него отвечает виновный «отец», — и поэтому он лежал у меня в коморке, пока его лечил Гаюс. — Это дурная привычка, Мерлин, — кивает Артур с тем самым взглядом, — пощади Гаюса и Камелот. Прекрати таскать к себе различного рода мужей в кровать.       Мерлин скривился и чуть высунул язык. Полностью олицетворяя всё, что думает о последней фразе своего принца. — Вообще никаких что ли? Это слишком жестокий целибат, — засмеялся Гавейн, — не лишай парня удовольствий. — Я не говорил о запрете на дам, хотя в его случае, — Артур посмотрел на Мерлина. — Вспомни случай в таверне, когда мы познакомились с Гавейном и прекрати смотреть на меня как на прокаженного, — немного обиженно протянул МерлинТ — то, что меня не видели с девушками — твоя вина. — Моя? — А кто столько дел вешает на мою бедную шею, — он вздохнул и драматично прижал руку к своему лбу. — У меня свидания разве, что с колодками на площади происходят или с полом в моей коморке. — Или мужами отдыхающими, как раз в этой коморке, — прыснул уже подвыпивший Элиан. На что Гавейн, Ланселот и Мерлин закатили глаза. — Даже ведь не отрицают. — Не отрицать глупость, не означает с ней соглашаться, — с видом умного произнёс Леон. Того тоже подозрительно быстро клонило, вместе с Гавейном, удобно устроившимся под его боком.       Как заколдованный, Артур зевнул и щелкнул челюстью. Персиваль повторил движение. Они засыпали. — Похоже твоя сказка ещё и усыпляющая, — Элиан протер глаза кулаком. — Ну, точно хороший отец, — Леон осторожно сполз вниз по бревну, стягивая туда же уже пригревшегося и сопевшего Гавейна. — Просто вы сильно устали, столько дней езды и борьбы, — произнёс абсолютно трезвым голосом Мерлин. В засыпающей компании это смутило пожалуй только Ланселота. Именно он резко опустил брови к переносице и замотал головой по сторонам, наблюдая, как его товарищи сладко подергивали плечами. Устраивались и позволяли алкоголю утягивать их в морок сна. — Вам стоит отдохнуть перед завтрашним днём, — Мерлин же отряхнул свои штаны, вставая со своего места и оглядывая всех рыцарей по очереди. Ланселоту пришлось сделать вид, что он так же быстро засыпает, как и другие. — Вы обязательно справитесь, а я потом приготовлю вам вкусный обед.       Гавейн мечтательно причмокнул губами, а Леон пихнул того в ребро, чтобы не пытался схватить этими же губами его кудри представляя на их месте что-то съестное. они были первыми, к кому подошёл Мерлин. Маг провел рукой над их головами, едва открывая рот и тихо произнося неизвестные здесь никому слова. Позволил своим глазам блеснуть золотом на несколько мгновений и вернуться к привычной синеве.       Переходит после них к Элиану, Персивалю и, наконец-то, к Артуру. На принце он задержался, не решался, но после резко выдыхая повторил свой «ритуал». Последним в очереди оказался Ланселот, и тот не знал по какой причине. Словно маг подозревал или знал, что тот притворяется. И он был бы прав, ведь стоило бледной ладони подняться над головой рыцаря, как тот схватил её. Сжимая запястье, он смотрел в глаза друга. — Вино? — тихо задает вопрос, — ты подсыпал туда травы. Ты планировал это с самого начала? — если бы Ланселот мог, он бы закричал. Борясь с липким сном, его злость и обида рвались наружу. Что будило эти давно спящие эмоции. Почему они хотели вопить и стонать от несправедливости? — Догадался, — криво улыбнулся Мерлин и сел рядом с Ланселотом. — Да, я планировал это с самого начала. Но понял это только ты, — маг был даже горд за Ланселота. — Под конец. Гавейн не мог так быстро заснуть. — Как знал, что именно на нём споткнусь. Природная неуклюжесть даже тут.       Ланселот не отпускал чужого запястья, да и то не рвалось на свободу. Оба позволяли себе помолчать. Из того росло молчание, что им было о чём поговорить? И это «о чём» слишком большое для последнего разговора? Всё могло быть. — Но это не было изначальным планом, — сдался маг. — Вино было запасным вариантом. — Что стало причиной? — глаза-предатели начинали закрываться, а отпускать родную руку не хотелось. — Ты, — Мерлин провел большим пальцем по тыльной стороне ладони Ланселота, — твой вопрос. Если бы не задал этот вопрос, то я может быть и не догадался о том, что ты хочешь сделать. Не пытайся отрицать, — он повернул голову к рыцарю, заглядывая в полусонные глаза, — ты хотел заменить меня и Артура. После слов дракона, я прав? — Он сказал, что мир опустеет без тебя. Как можно иначе поступить?       Мерлин покачал головой, понимая, насколько же большое сердце у его друга. Слишком доброе и услужливое. — Иногда тебе стоит поступать, исходя из своих собственных интересов и желаний. — Тебе ли об этом говорить, Мерлин, — уже не сдерживая злости, шипит Ланселот. — Ты всегда жертвуешь собой. Ради Артура, Камелота, магов. Да ради кого угодно, но как давно ты делал что-то для себя? Ответь мне, Мерлин. Когда?       Ланселот являлся очень хорошим воином. Он знает, куда стоит наносить удары. Мечом или словом — он пробивал все щиты. Противников и как оказалось близких людей тоже. — Туше, — принял свой укол юноша, — я и правда не помню, когда делал что-то ради самого себя. Но и сейчас, не тот случай. Ни для тебя, ни для меня. Мы все заложники судьбы. — К черту судьбу, — выругался Ланселот, теряя последние остатки трезвости ума. Ужасно хотелось спать. — Поосторожнее, — засмеялся Мерлин, он аккуратно опустил рыцаря с бревна на пол, укутывая плащом. Хотя те сопротивлялись, что плащ, что рыцарь. — Опасно ругать судьбу. — Если она так легко забирает людей, что без лишней мысли жертвуют собой ради других, то я думаю, она заслужено может получить парочку оскорблений. — Слышу ли я в твоем голосе влияние Гавейна? — Мерлин кладет ладонь на лоб Ланселота и чуть поглаживать взмокшую кожу. — Он плохо на тебя влияет, — мужчина едва дергает головой, отрицая, — но он хороший друг. Очень. — Ты тоже… — Не мне решать, — Мерлин опускает веки. — Но ты решаешь за других. Разрешаешь себе перечеркнуть их… — он пытался раскатать нужное на языке слово. — Потому что у Артура впереди великая судьба и жизнь полнящаяся свершениями. А ты достоин хорошей жизни, в которой не должно быть грусти. Я бы желал, чтобы вы стали счастливыми. — Без тебя это грозит опустошением, — и он прав. Исчезновение самого воплощения магии станет огромной дырой в материи этого мира. Его потеря оторвет добротные куски от сердец каждого из них.       Юноша печально опускается вниз и касается своим лбом чужого, сжимает пальцами рыцарское лицо и шепчет: — Пускай не гнетёт тебя моя жертва. Не смей отчаиваться, останься с Артуром, ради меня. Вы те, кем я дорожу, — его голос не дрожит, он пугающе спокоен, — сбереги их всех, Ланселот.       Рыцарь ловит холодные пальцы, в последней попытке удержать засыпающее сознание, и шепчет: — Нечто большее… — …тебя самого.       Он желает никогда не отпускать эти тонкие пальцы на своём лице. Желает вынырнуть из чёртовых сонных чар, которые путами связывают его по рукам и ногам. — Прости меня за моё последнее желание, Ланселот, — Мерлин сжимает горячую руку рыцаря, закрывает тому глаза второй рукой и шепчет в дрожащие от сна и грусти губы. — Swefe nu… пусть приснятся тебе самые лучшие сны. О благороднейший и знатнейший рыцарь Камелота.